Плод пьяного дерева

19 Синяки

Поздно вечером вернулся папа, и мы все вместе поехали праздновать изоляцию Пабло Эскобара. Нарядились, мама накрасила губы, и мы пошли в ресторан в районе, где было электричество. Передо мной поставили дымящуюся тарелку макарон, потом принесли чай и кусок шоколадного торта, но я могла думать только об одном: почему Петрона боится собственного парня? И почему он угрожал нам обеим – эти его «пиф-паф»?

Все выходные я раздумывала над этим, а когда в воскресенье папа уехал, в дверь вдруг громко постучали. Я бросилась открывать – решила, папа что-то забыл.

– Пап, ты чего?

Но, подняв голову, я увидела на пороге Петрону. Левый глаз у нее распух и не открывался, губа была разбита в кровь и тоже сильно опухла. Я вытаращилась на нее в полном изумлении и отметила, что кожа на опухшем веке переливается черно-серо-красным, но самым жутким было то, что распухшая плоть проглотила не только ее глаз, но и ресницы. Даже кончиков не видать.

Из глубины дома выбежала мама, обняла Петрону и пригласила войти.

– Дверь закрой, – обратилась она ко мне и усадила Петрону на диван в гостиной. – Петрона, Dios mío, что стряслось?

Я пошла в кухню, чтобы принести нарезанную картошку и пленку, ведь именно так лечила мой синяк Петрона в ночь убийства Галана. На кухне я вспомнила парня Петроны и представила его руки, сжатые в кулаки, – представила, как он бьет Петрону. Может, она его бросила?

Картошка дрожала в моих руках. Я сделала глубокий вдох, уняла дрожь и порезала клубень на шесть кусочков.

В гостиной Петрона попыталась улыбнуться, но поморщилась, когда ощутила синяк в углу рта.

– Никто меня не бил, сеньора, – сказала она. – Выходила из автобуса и упала. – Она осторожно потрогала синяк кончиками ногтей.

Мамины брови поползли вверх.

– Такой синяк, Петрона, может оставить только мужской кулак.

– Я упала, сеньора, честно. – Петрона одним глазом взглянула на меня и снова посмотрела на маму. – Можно я проведу отпуск здесь? Дома за мной некому ухаживать.

Мама не моргая смотрела на нее.

– Ну конечно.

Она повернулась к сидевшей на ступенях лестницы Кассандре и попросила принести пластырь. А я и не заметила, как пришла сестра. Интересно, давно она там сидит?

Кассандра фыркнула и пошла наверх, а мама сказала, что та боится вида крови. Я хотела сказать, что кровь ни у кого не идет, но промолчала. Спросила вместо этого:

– А что это был за автобус?

– Что?

– Ты сказала, что упала, когда выходила из автобуса. Что это был за автобус? Ты ехала не к нам, ведь у тебя отпуск, а куда ты тогда ехала?

Петрона задумалась и ответила:

– По делам.

Тут вернулась Кассандра, и мама сказала, что надо обработать раны. Она велела Петроне лечь на диван, и мы втроем стали суетиться над ней. Осторожно, не надавливая, я приложила к глазу ломтик картофеля. Мама накрыла его куском целлофановой пленки, а потом они с Кассандрой закрепили пленку пластырем, чтобы ломтик держался. У меня дрожали руки. Я стала смотреть не на глаз Петроны, а на ее бровь – тонкую, изящную, повторяющую форму кости; это мне помогло, и я смогла дышать. Скользнув взглядом к линии роста волос, я отметила, что у Петроны очень белая кожа на голове, ничего белее я в жизни не видела. Волосы у нее были тонкие и влажные, как будто она недавно вышла из душа; тут я заметила, что на ней мужская рубашка, размера на три больше, чем надо, с отложным воротничком, который, похоже, недавно гладили.

Меня отправили за перекисью. Я принесла пузырек, и мама велела полить перекисью губу Петроны; я это сделала, Петрона наклонилась, а Кассандра промокнула капающую жидкость ватными шариками. Будь я на месте Петроны, я бы закричала, но она не пикнула. Но я знала, что ей больно: маленькие мышцы под ее опухшими глазами подергивались и сжимались. Перекись свободно стекла по раздувшемуся черно-серому синяку у рта, и лишь в одном месте, где кожа лопнула и засохла кровь, она запузырилась.

Когда экзекуция с перекисью кончилась, Петрона нащупала мою руку и сжала ее. Другой рукой я придерживала картофель у ее рта. Мама с Кассандрой пытались прикрепить ломтик картофеля так, чтобы Петрона могла жевать. Ей пришлось подвигать ртом, как будто она ест. Нижняя челюсть осторожно описывала маленький полукруг и смыкалась. Ломтик наконец был прикреплен, а Петрона продолжала открывать и закрывать рот, теперь уже быстрее. Я видела ее розовый язык и белые зубы. Она словно беззвучно рассказывала о том, что произошло, но мы не слышали.

Включили электричество. Наверху загрохотали два радиоприемника и телевизор. Мама с Кассандрой бросились наверх их выключать, и Петрона тут же сжала мои пальцы в кулаке.

– Чула, – сказала она, – когда вы с мамой отвозили меня домой, тебе показалось, что ты там кого-то видела, но ты ошиблась.

Я попыталась отдернуть руку.

– Я бы никому не рассказала.

– Ты же не хочешь, чтобы случилась беда, Чула? – Она потянула мою руку, заставив наклониться.

– Беда вроде той, что случилась с твоим глазом?

– Именно.

– Говорю же, я ничего не скажу, – выпалила я.

Петрона отпустила мои пальцы и погладила меня по щеке.

– Вот и хорошо. – Она откинулась на подушку.

Я растерла пальцы. Если Петрона защищает того, кто ее побил, значит ли это, что она не бросила своего парня? Или это не его рук дело? Может, он наставил на нас руку, изобразив пистолет, чтобы предупредить: Петроне грозит опасность? В таком случае ясно, почему она его защищает. Мне хотелось обнять Петрону, но я ее боялась. Меня пугало ее черное опухшее лицо, глаз, полностью скрытый заплывшим веком. Но это было нехорошо – испытывать отвращение к ней из-за ее вида, поэтому я села и положила голову ей на плечо.

Вернулись мама с Кассандрой. Мы пощупали ломтики картошки, убедились, что они не выпадут, а потом мама отвела Петрону в ее комнату.

Я всю ночь не спала: думала о парне Петроны. Допустим, он ее ударил; возможно, он сделал это потому, что ему нужны были деньги, а когда мы привезли Петрону, он решил, что та потеряла работу. Я вспомнила хижины с хлипкими стенами из не пойми чего. Если у Петроны и ее семьи нет денег на более-менее нормальный дом, на какую сумму рассчитывал ее парень? А если он не виноват, значит, Петрону настигла опасность, которая висела над ней, когда мы были у бабушки. Но что такого могла сделать Петрона, чтобы ее побили?

Пару раз я вставала с кровати, собираясь пойти в комнату Петроны и спросить ее, но потом вспомнила, как больно она сжимала мои пальцы. Моим следующим порывом было рассказать все маме, и я уже пошла к ней, но потом поняла, что мама может уволить Петрону. В итоге я села под закрытой дверью Кассандры. Но ей тоже ничего говорить нельзя: она тут же побежит к маме, и Петрону все равно уволят – из-за меня. А может, не просто уволят, а еще хуже… Про «хуже» я старалась не думать.

Теперь нам с Кассандрой приходилось собираться в школу еще до рассвета, потому что в школе не было электричества, и мы начинали заниматься с восходом солнца, чтобы успеть до темноты. Казалось несправедливым, что нас заставляют так рано вставать и ждать школьного автобуса. В школе я клевала носом, особенно на первых уроках. А потом наступала пора идти домой.

По вечерам мы с мамой и Кассандрой обрабатывали синяки Петроны, меняли картофель на свежий. Синяки меняли цвет. Когда они окрасились в темный винно-красный и желтый с ярко-зеленым и фиолетовым, это выглядело почти красиво.

Всем было жалко Петрону. В выходные приехал папа и привез мягкие компрессы, которые можно было класть в морозилку. Петрона прикладывала их к опухшей коже. Мы с Кассандрой взбивали ей подушки, чтобы было удобно лежать, а еще мы ходили по соседям и просили их дать почитать старые журналы.

Как-то раз мы убирали спирт и вату, и маму вдруг осенило.

– Сколько тебе лет, Петрона? – спросила она.

Петрона ответила, что недавно исполнилось пятнадцать, и мама сказала:

– Идеально. Тогда нужно повести тебя к первому причастию, а потом устроим праздник.

У Петроны отвисла челюсть.

– Но ты же всегда хотела такого праздника и сама об этом говорила.

– Сеньора, я не хочу навязываться… – сказала Петрона, но мама отмахнулась и вышла из комнаты, бросив на ходу, что ей не трудно.

Она стала кому-то звонить из гостиной, а я повернулась к Кассандре, спросила, в чем дело, но та приставила палец к губам, и мы услышали, как мама просит дать ей напрокат свадебное платье.

Я растерянно посмотрела на Петрону.

– Погоди, ты что, выходишь замуж? – Было обидно: что же она мне не сказала?

Кассандра упала на кровать Петроны, покатываясь со смеху:

– Петрона! Замуж!

Петрона нахмурилась и закрыла лицо рукой, как будто сгорает со стыда.

Мы услышали, как мама громко произнесла в трубку:

– Я знаю, ей пятнадцать лет.

– Так ты не выходишь замуж?

Тут Кассандра окончательно забилась в истерике, стала перекатываться с бока на бок и бить в воздухе ногами.

Мама сказала:

– Любое белое платье сгодится; это на благое дело.

Тогда Петрона сказала, что платье нужно для праздника в честь первого причастия. И добавила, что ей ужасно стыдно доставлять всем столько хлопот.

– О… – Я похлопала Петрону по колену поверх одеяла. – Причастие – это классно. Ты глотаешь облатку и выпиваешь вина; это ничего не значит. И тебе дарят подарки.

Вечером мы с мамой сидели на ее кровати и складывали носки один в другой, и тут вдруг Кассандра спросила, куда делись две наши новые фотографии из фотоальбома – маленькие, как на документы, из тех, что кладут в бумажник; моя сестра в это время листала альбом.

– В смысле делись? – спросила я, заглянув ей через плечо.

И верно: на пожелтевшей странице белели маленькие прямоугольнички, куда были наклеены фотографии. Куда они делись, мы не знали. Мы их не брали. Поискав в ящике, где хранились альбомы, и не найдя фотографий, мама перекрестилась и сказала, что это дело рук призраков. А я была уверена, что это Петрона забрала, чтобы смотреть на нас, когда ей одиноко.

В течение недели отек вокруг глаза Петроны начал спадать, из-под опухшего века постепенно появились ресницы, а потом и глаз показался в щелочке, напоминавший мне первое время глаз крокодила.

Вскоре глаза стали почти одинаковыми, а синяки – коричневыми с оливково-зеленой каемкой. Я восприняла эту перемену во внешнем виде Петроны как сигнал к тому, что с ней снова можно дружить. Вечером я на цыпочках спустилась вниз и подошла к распахнутой двери кухни посмотреть, чем занята Петрона. К моему удивлению, занавеска на ее окне мигала синеватыми отблесками. Сомнений быть не могло: она смотрит телевизор. Я так растерялась – ведь электричества не было, что, не подумав, без стука повернула ручку двери и зашла к ней в комнату.

Петрона сидела в кровати, на ее коленях стоял крохотный работающий телевизор.

Она вздрогнула и повернулась ко мне, телевизор выключился, тихонько зашипев; и потом у меня еще долго стояло перед глазами ее лицо – побледневшее, с перекошенным ртом.

– Это я, – прошептала я.

– Господи, Чула, у меня чуть инфаркт не случился… – выдохнула Петрона.

Телевизор снова включился с яркой вспышкой. Петрона прищурилась и протянула мне руку:

– Иди сюда, Чула.

Я забралась рядом с ней на кровать.

– Смотри. – Она переключала каналы, нажимая на кнопочку сбоку от экрана, потом показала, куда вставляются батарейки.

Мы залезли под одеяло, поставили портативный телевизор посередине, и Петрона рассказала содержание нового сериала, который только-только начала смотреть. Он назывался «Эскалона» и был основан на реальной истории композитора вальенато 38, который устроил дуэль на аккордеонах с самим дьяволом и выиграл. В сериале этот композитор был бабником. Сначала он пел серенаду грудастой блондинке из Бразилии, усадив ее на колени. А в следующей сцене уже гнался за худой носатой женщиной по мощеным улицам, схватил ее руку и запечатлел поцелуй.

Когда пошли титры, Петрона сказала:

– Мужчины такие дураки. В Бояке, моем родном городе, был один такой же, как Эскалона. Настоящий кобель.

А я и не знала, откуда Петрона родом. Попыталась вспомнить, что мне известно о Бояке. Кажется, она в департаменте, граничащем с Боготой. Перед глазами возникла карта с безопасными маршрутами. Точно. По пути в Кукуту мы ехали через Бояку. На карте в тех местах было много человечков в беретах и темных очках.

– И что с ним случилось? – спросила я.

– Пропал куда-то. Не знаю. Наш дом подожгли, и мы оттуда бежали.

– А кто поджег ваш дом?

Петрона сжалась и посмотрела в окно, как будто жалела, что сболтнула лишнего.

– Ты про эту угрозу говорила? – не унималась я.

На маленьком телевизоре началось комедийное шоу. Мужчины, переодетые женщинами, продавали цветы на автобусной остановке. Я догадалась, что Петрона больше ничего не скажет.

– Петрона, как по-твоему, что это был за мужчина, который приходил к маме праздновать свой день рождения?

Петрона поджала губы. Ее лицо окрашивалось в разные цвета отблесками экрана.

– Думаю, это был просто друг. Но может, больше чем друг.

Я задумалась, что значит «больше». Члены семьи – больше чем друзья. Возлюбленные – больше чем друзья. Если так, можно понять, почему Кассандра злилась.

Петрона выключила телевизор.

– Пора, Чула, пора спать.

Она проводила меня до лестницы в темноте и поцеловала в макушку. Я обняла ее за талию, прижалась к ней, а потом отпустила.

Платье для Петроны мама купила у одной разведенки. Не знаю, как к этому отнеслась Петрона. Платье было красивого оттенка белого, из прохладной на ощупь ткани с легким блеском. Мама поставила на кухонный стол швейную машинку, но в итоге швейные принадлежности заняли почти весь первый этаж. Всю субботу они стояли посреди гостиной: мама измеряла Петрону сантиметровой лентой и командовала: подними руки! втяни живот! выпрямись!

Электричество то включали, то выключали, а мама тем временем распарывала платье. Сказала, что его нужно перешить по меркам Петроны.

Петрона примеряла юбку, отпоротые рукава, вуаль и корсаж, а мама давала ей наставления:

– Если мальчик тобой заинтересован, власть всегда должна оставаться за тобой. Мужчины захотят отнять у тебя власть, такова их природа, но ты не позволяй – такова твоя природа.

А еще она сказала:

– Влюбленные охвачены желанием. Удовлетвори свое желание и уходи. Никогда и ничего ради него не делай; сперва убедись, что он тебе предан. Тогда, и только тогда, можно проявить доброту, но будь осторожна. Не отдавай всю себя. Никогда не будь никому должна, особенно своему мужчине. Только так можно сохранить власть.

То же самое мама твердила нам с Кассандрой уже не один год, но Петрона слушала ее как завороженная.

– А если выхода нет?

Мама придерживала юбку, обернув ее вокруг талии Петроны и подкалывая булавками, которые зажала в зубах. У булавок были цветные головки – фиалковые, бирюзовые, красные. Приколола, отошла на шаг назад и полюбовалась своей работой. Юбка ниспадала красивыми складками и напоминала колокольчик.

– Тогда уходи, – сказала мама.

– Но если выхода нет…

Мама взбила юбку.

– Если решишь быть дурой, Петрона, в этом никто, кроме тебя, не виноват.

Включили электричество, и Кассандра помчалась к компьютеру. Она переписывалась со школьными подругами по имейлу и каждой писала по одному предложению: Домашку сделала? Что завтра наденешь? А потом обновляла ящик, пока не приходил ответ. Внизу мама сидела на скрипучем табурете и шила на машинке с ножным приводом. Глаза следили за движениями иглы, которая поднималась и опускалась; белая ткань платья разведенки красиво морщилась под перестук машинки: така-така-така. Платье было почти готово. Теперь юбка сидела на Петроне свободно, и маме осталось лишь пришить ее к корсажу, корсаж – к рукавам и добавить последний штрих – молнию на спине.

Поздно вечером я заглянула в комнату Петроны и обнаружила, что та крепко спит. Я слышала тиканье часов, но не слышала ее дыхания. Подождала, пока глаза привыкнут к темноте, и разглядела черный контур ее кровати, темно-серую стену и очертания тела под одеялом.

– Петрона, – шепотом позвала я, но ответа не последовало.

Я пошла в гостиную и включила папин радиоприемник. Меня успокаивал монотонный голос диктора, низкий и правильный, как у читавшего лекцию профессора. «У Пабло Эскобара выдалась насыщенная неделя», – объявил диктор. Я растянулась на диване, положила руки под голову и закрыла глаза. За новостью о похищении сенатора последовало сообщение о минировании в престижном районе Боготы. «Восемьсот пятьдесят тонн динамита…» Вскоре я уже спала.

Накануне причастия Петроне пришлось ходить на подготовительные занятия в соседней церкви, и она взахлеб рассказывала о том, что узнала, – обо всех деталях процедуры конфирмации. Мы с Кассандрой слушали и ничего не понимали. Желтый дрожащий отблеск свечи освещал ее лицо, и острая тень от носа на щеке то удлинялась, то укорачивалась. Наконец я спросила: так что же такое эта конфирмация? Петрона удивилась, что мы не знали. Сказала, что мы, скорее всего, проходили конфирмацию, потому что без нее не бывает первого причастия. И объяснила, что на конфирмации тебя умащивают святым маслом, которое благословил сам архиепископ.

– Ого, – выпалила Кассандра.

– Ого, – повторила я.

Я не знала, чем занимается архиепископ, но знала, что у него красивая шляпа. Потому что каждый год смотрела трансляции Святой недели 39 из Рима. А смотрела я их, потому что перед Пасхой показывают только фильмы про Иисуса. Архиепископы носили высокие заостренные шляпы; посохи у них похожи на пастушьи, но из настоящего золота.

– Намажь меня, – сказала я Кассандре, когда мы сидели в ее комнате, и она принесла особый мамин крем для тела, усадила меня и намазала волосы.

– Ты должна что-то говорить.

– Да. – Она потянула меня за волосы. – Как раз собиралась.

Кассандра занесла ладони над моей головой с жирными от крема волосами и воскликнула:

– Dominus, dominus, anno domini!

Меня аж дрожь пробрала; я поежилась и втянула воздух ртом.

Сестра опустила руки.

– Теперь ты меня намажь, – сказала она.

На конфирмации Петроны хор пел на латыни, священник нудел все то же самое, что обычно, а потом дым от благовоний поднялся под купол, и проходящих конфирмацию детей вызвали вперед. Священник раскинул руки и призвал духов овладеть всеми этими детьми: кому-то пожелал хороших духов, например духа Мудрости и Ума, а кому-то – не очень, вроде духа Священного Страха. Завершая ритуал, он окунул пальцы в золотой сосуд и начертал священным маслом крест на лбу каждого из детей; при этом он повторял: Pax tecum 40.

Дома я специально следила за Петроной, стараясь понять, как на нее повлияли духи, призванные священником. И заметила, что она подолгу смотрит в одну точку, а когда спросила, о чем она думает, та ответила не сразу. Тревожные морщинки на лице из-за синяков казались глубже. Когда же она наконец ответила, то это была какая-то ерунда: «Я просто вспомнила, что надо бы сказать твоей маме купить хозяйственного мыла» или «Да так, пятно на стене увидела».

Однажды я напрямую ее спросила, повлияла ли на нее конфирмация.

– Да! – воскликнула она. – А что, заметно?

Она так разволновалась, что я покивала, мол, да, заметно.

– Я чувствую… – Она запнулась. – Я словно состою из света.

Я склонила набок голову. Может, она была права. Иногда мне казалось, что Петрона повзрослела. Или же все дело было в платье. Когда Петрона надела его и задышала, я заметила, что у нее выросла грудь. Это было впечатляюще. Белое кружево начиналось от шеи, но атласный корсаж был вырезан в форме сердечка. Петрона казалась необычайно спокойной и безмятежной. Но потом я случайно врезалась в нее в коридоре и увидела на ее руке отметины зубов. Очевидно, она укусила себя сама, и, взглянув на нее, я поняла, что не дух Мудрости овладел ею, а дух Священного Страха.

Мне начал повсюду чудиться дух Священного Страха. Он являлся во снах и гудел в трубах, по которым в дом не текла вода. Он вселился в экран телевизора, где показывали Пабло Эскобара. Я слышала его в глухом потрескивании неработающего электричества, в тихом пшшш внезапно погасшего телевизора, в гуле проводов, спрятанных в стенах, полах и потолках, – по ним бежал ток, закручивался в хитросплетении кабелей и, описав немыслимый пируэт, затихал. Когда отключали электричество, пугавший меня дух оживал в собачьем лае, песне кузнечика и вое ветра, шуршащего листьями Пьяного дерева. От него исходило ощущение неизбежности; как громадная птица с темными крыльями, дух Священного Страха навис над нашим домом и медленно поглощал его.

Через несколько дней после конфирмации Петроны, пока мы ждали дня причастия, все в доме разладилось, наше общение вдруг обросло зазубринами и непониманием, точно страшный дух пронесся по дому и посеял хаос. Мама совсем потеряла голову, она не знала, за что ухватиться. Например, несмотря на темноту, она вдруг заметила, что у Петроны сухая кожа на локтях.

– Иди ко мне, Петрона, я помажу тебе локти кремом.

Папа, напротив, стал к нам как никогда ласков, он прислушивался к каждому нашему слову, как слушают гул приближающегося поезда, прижав ухо к земле: мы еще не сказали ничего, а он уже готов был откликнуться. И он стал беспечным: превышал скорость, перестал бояться всего, что раньше его пугало. Например, мы узнали, что у входа на нефтяное месторождение в Сан-Хуан-де-Риосеко, где наш папа теперь работал, кто-то написал на стене краской из баллончика: «Вы на территории ФАРК». Папа отмахивался и говорил, что это шутка.

Он смеялся, глядя на нас с Кассандрой:

– Вы такие же трусишки, как мои рабочие.

Есть бандиты, не связанные ни с партизанами, ни с силами самообороны, объяснил нам папа, но они притворяются членами этих группировок, организовывают похищения, требуют выкуп и тем самым зарабатывают на жизнь. В Сан-Хуан-де-Риосеко рабочих пытаются запугать именно они, потому что там нет обычных признаков присутствия вооруженных группировок: людей не убивают и не насилуют, крестьян не принуждают работать на плантациях коки и не прогоняют с их земель.

Все это папа пытался объяснить и своим рабочим, но те были легко внушаемы и утверждали, что видели патруль фарковцев на границе месторождения.

– Они слышали, что партизаны сделали то, партизаны сделали это, потом что-то увидели и сделали вывод. Сила внушения, вот как это называется. Понимаю, на что только не способен мозг в таких обстоятельствах. Я тоже был там, когда они видели якобы партизан. Мы все были у буровой установки. На границе участка стелился туман, и мимо прошли какие-то люди. Мои рабочие увидели то, чего увидеть никак не могли, – для этого надо обладать сверхчеловеческим зрением. Якобы эти люди несли автоматы, а рты у них были закрыты темными банданами и так далее. Сила внушения, вот что это было. А я, человек с незамутненным разумом, не поддавшийся самообману, могу сказать, что никакие это не партизаны. – Он выдержал драматичную паузу и добавил: – Думаю, это были призраки.

Папа рассказал, что жители Сан-Хуан-де-Риосеко давно заметили, что у них там бродит компания призраков, и те люди, которых рабочие видели на месторождении, соответствовали описанию. Но призраков видели еще в начале девятнадцатого века, когда группа монахов-францисканцев отправилась в горы искать какую-то целебную траву. То есть эти монахи и стали призраками. Иногда они появляются в полном монашеском облачении и просят стакан воды, а если воды им не дать, францисканцы превращаются в скелеты и скалятся в улыбке. Кто-то видел, как монах стоял, наклонившись, и разговаривал с ребенком. Но поскольку призраки были монахами, никто их особо не боялся, кроме «ночных бабочек» – так папа называл порочных женщин. Францисканцы заходили в дома к «ночным бабочкам» и прятали их туфли и сумки перед самым выходом из дома на работу.

Я сказала, что, по-моему, призраки монахов – это очень мило; они могли бы и за папой присмотреть. А Кассандра велела ему быть осторожнее.

Папа уезжал в субботу. На причастие Петроны он не попал. Мама сказала, что нам нужна машина, и папа вызвал Эмилио. Тот приехал поздно вечером. Сел за стол на кухне и помешал молоко в чашке дымящегося кофе – пять раз по часовой стрелке и два раза против часовой. Увидев, что он занят, мы с Кассандрой выбежали на улицу осмотреть его такси. Виниловые сиденья впитали миллион разных запахов: сигарет, одеколона и чего-то едкого, наподобие медицинского спирта. Между передним и задним сиденьем была перегородка с маленьким окошком и раздвижной дверцей. Мы лазали по сиденьям, крутили радио, пересчитывали мелочь. Такси было удивительным местом; второго такого во всем мире нет. Даже багажник казался удивительным новым миром. Мы забирались туда и по очереди захлопывали крышку. Я лежала в темноте, и в бок мне впивалась запаска, а потом стало трудно дышать. Я постучала в крышку ногой и услышала глухой певучий голос Кассандры:

– Не слышу тебя, Чула. Что ты сказала?

Я застучала сильнее и заорала, потому что начала задыхаться, потом попыталась успокоиться, но успокоиться не получалось: мне казалось, что воздуха не хватит. Наконец крышка багажника медленно поднялась с каким-то хлюпающим звуком, и я увидела сумрачную синеву неба и силуэт Кассандры.

Когда папа уехал, мама повела нас наверх, освещая лестницу фонариком. Она сказала, что надо собрать кое-какие вещи на завтра. Мол, после причастия мы поедем домой к Петроне, и для этого нам нужна одежда попроще. – Но это же праздник, – возразила Кассандра, – разве не надо наряжаться?

Мама ничего не ответила и добавила, что волосы надо будет стянуть в тугой пучок. Я спросила, можно ли сделать хвост, ведь так красивее, и мама ответила, что да, можно, если я хочу, чтобы преступнику было легче схватить меня за волосы и утащить в кусты.

– Мы едем в инвасьон, – сурово отчеканила она. – Вы обе наденете джинсы, старые футболки, кроссовки и стянете волосы в пучки. Ясно?

– Да, мама, – хором ответили мы.

Я пошла в свою комнату и легла на кровать. Ночью мне приснилось, что мои волосы, стянутые в хвост, тянутся за мной длинным шлейфом, и вдруг откуда ни возьмись появляется летающий нож и гонится за мной; я бегу, а отрубленные куски моего хвоста валяются на тропинке, как хлебные крошки, помечающие путь.

Чтобы защитить семью, я стряхнула пыль с колен. Причесалась. Пошла на детскую площадку, юркнула в кусты и поднялась на гору, где стала искать мужчин, сидевших у костра. Мне нужно было, чтобы они поняли: я не собираюсь предавать их.

Я заговорила поверх ревущего пламени. Я все исправлю – вот что я сказала им. Ударьте меня как можно сильнее. Если хозяева увидят меня в синяках, они разрешат оставаться на выходные, и тогда я буду находиться у них с утра до ночи, тогда я смогу проследить, чтобы девочка не проболталась.

Я все сделаю, я доставлю то, что вы хотите.

Из тени выступил Воробей и обнял меня одной рукой.

Видите? Она настоящая революционерка, моя Петро.

Я не считала себя частью их группировки. И не придала значения тому, что Воробей сказал: она все делает правильно. Я думала лишь о том, что он назвал меня Петро. Перед глазами закружилось мое прошлое, та последняя ночь, когда мои родные еще называли меня Петро, а Умберто бился головой об дерево.

Потом Воробей протянул мне чайную ложку пороха. Глотай, это придаст мужества, сказал он. Я вспомнила малыша Рамона в гробу, его руки, пахнувшие порохом; заставили ли они и его глотать порох?

Я ненавидела Воробья и ненавидела Сантьяго, потому что те не углядели, что со мной творилось; никто не удержал меня, и вот я уже летела с обрыва. Губы мои сомкнулись вокруг ложки, а Воробей протянул мне бутылку самогона запить порошок. Он убрал руку с моего плеча и снова ушел в тень. Я испугалась, и, когда они накинулись на меня, как стая волков, мысленно уцепилась за единственное, что у меня осталось, – звучание своего прежнего имени – имени из прошлого, Петро. Как сладко оно звучало…