Плод пьяного дерева

11 Эль-Саладо

Бабулин дом напоминал портал между двумя мирами: за домом, он был тут самым последним, высились лесистые холмы, а к нему зигзагом вела немощеная дорога, вдоль которой стояли домишки из самана и убогие автомастерские. Жители Эль-Саладо сидели на пластиковых стульях и таращились вслед нашему автомобилю, не ржавому, до блеска вымытому дождем и высохшему на солнце, с городскими номерами.

Когда мы остановились у дома бабули, мужчины, игравшие в шахматы на углу, замерли. Мы вышли из машины, и они встали. Папа помахал, и те в ответ заиграли мышцами.

Я обливалась пóтом и одурела от жары. На пороге дома сбросила туфли. Мама наклонилась снять свои сандалии на маленьком каблучке и сказала:

– Гляди-ка, в инвасьоне стало совсем прилично. Не успеешь оглянуться, и тут настроят кондоминиумов!

Кассандра вскинула брови: видимо, хотела резко ответить, но передумала. Тоже, наверное, разжарилась и устала. А папа сверлил взглядом шахматистов.

Инвасьон выглядел так же, как в прошлом году, когда мы приезжали, но маме, видимо, казалось, что он изменился, потому что она помнила Эль-Саладо еще в те времена, когда тут были одни трущобы. Эль-Саладо назвали «соленым местом» не случайно: рядом находились соляные шахты. С ходу понять было нельзя, но папа говорил, что некоторые улицы тут проседают из-за подземных тоннелей.

Мамины предки были первыми, кто поселился в Эль-Саладо. Их заставили покинуть родную ферму к северу от этих мест, так как там окопались отряды самообороны. Бабуля ненавидела отряды самообороны. Те просто так сжигали хорошую пахотную землю. Она видела, как самооборонщики закапывали трупы под цементной дорогой, чтобы их никогда не нашли.

Мама рассказывала, как бабуля плакала, когда грузила вещи на мулов; они пешком пошли на юг и наконец нашли незанятую землю. Там бабушка с дедушкой сделали то, что умели: расчистили участок земли, посадили семена, построили тростниковую хижину. Завели цыплят и начали охотиться на дичь. У них не было ни почты, ни электричества, ни воды, но мама говорила, что ей все это казалось приключением, как будто они были единственными людьми на всем белом свете. Потом пришли другие люди. Некоторые из них были преступниками, но в основном переселенцами, потерявшими свои дома.

Для меня Эль-Саладо обладал особой красотой. Облупившаяся краска, саманные дома, огороды. Гулять мне не разрешали, но мне и не хотелось. Рядом с бабулиным домом стоял бордель, у дороги вечно толпились ухмыляющиеся мужики, и мама сказала, что меня могут принять за проститутку. Один мужик однажды попытался заманить Кассандру в кусты, сказал, мол, там лежит птенчик. Но Кассандра была не дурой, стала звать папу, а мужик сбежал.

На борделе висела нарисованная вывеска. «Обеды и ужины» – гласила надпись выцветшим курсивом, но дверей не было, только автоматическая дверь гаража. Мы с Кассандрой видели, как из гаража выезжали армейские джипы защитного цвета и в них садились блондинки с длинными волосами и в туфлях на высоких каблуках. «Проститутки», – шептала Кассандра. Однажды мы приезжали в канун Нового года, папа и тетушки запускали фейерверки, и все на улице танцевали. Проститутки садились в джипы, и их обнимали бандитского вида типы. К нам с сестрой подошла бабуля и сказала: «Девчонкам просто не повезло, вот и все».

Раздался металлический щелчок, лязгнули замки, и дверь медленно открылась; на пороге стояла бабуля, она дрожала и улыбалась.

– Mis nińas 29, – сказала она и заключила нас в объятия.

Бабуля была маленького роста, на вид хрупкая, но на деле жилистая и сильная. Она погладила нас по головам, подошла к маме с папой и протянула им руки.

Кассандра постучала меня по плечу и указала на открытую дверь бабулиного дома. Мы тихонько стали продвигаться к двери. Папа стоял, обняв маму, и перечислял, загибая пальцы: «…неопределенность, налоги, район уже не тот…» Наконец мы зашли в дом и от радости начали бегать кругами и визжать.

Мама тут же одернула нас:

– Кассандра! Чула! Вы что, озверели? Не трогайте бабушкины вещи!

– Не выпускайте собак в сад! – крикнула нам бабуля. – Они загрызут кур!

Папа снова заговорил; мы слышали его быстрый ровный тенор и бабулин голос, скрипучий и медленный.

В передней части дома у бабули был магазин. От жилых комнат его отгораживали занавеска и коридор, так что из магазина комнаты было не видно. Каждый Новый год бабуля меняла ассортимент. В начале года распродавала все старые товары со скидкой и закупала новые, раскладывала по полкам и проставляла цены. Я решила осмотреть полки, но Кассандра хотела поскорее найти крольчат. Мы шмыгнули за шторку, прошли в гостиную, пробежали через кухню и выскочили в сад.

Бабулин сад напоминал джунгли. Там была полянка, но к ней нужно было продраться сквозь заросли деревьев и кустов, переступая через сплетенные корни. Нас облепили комары, и, когда кожа нестерпимо загорелась от укусов, я, не выдержав, побежала в дом. Бабулины собаки залаяли и стали на меня прыгать. Сначала я испугалась, как бы комары не сожрали Кассандру живьем, но потом сообразила, что в доме никого нет и я могу спокойно осмотреться. Пусть Кассандра сама о себе подумает.

В доме пахло так, будто тут не проветривали годами, хотя бабуля никогда не закрывала двери и окна. В гостиной стены голые, не считая двух старых портретов бабушки и дедушки. О дедушке говорить было запрещено, так как он бросил бабушку ради другой женщины, но никто не запрещал рассматривать его портрет. У него были черные волосы и рубашка с высоким белым воротником. Он был хорош собой, но бабуля еще красивее; верилось с трудом, что эта прекрасная женщина на портрете – она. Для художника она нарумянила щеки, завила волосы на концах и надела малиновую блузку с красивыми перламутровыми пуговками. Я вспомнила ее нынешнее лицо – морщинистое, в пятнах, вспомнила ее суровый прямой взгляд, и сравнение повергло меня в шок. Лучше всего было разглядывать портреты, сидя в бабулином кресле-качалке. Бабуля всегда сидела в нем после обеда. Мама говорила, что она сидит там, смотрит на дедушкин портрет и проклинает его и другую женщину, ради которой он ее бросил; винит их в том, что украли у нее молодость. Еще мама говорила, что бабуля любит смотреть на портреты, когда у нее опухают и болят ноги, – мол, так она проникается еще большим отвращением к деду. Кассандра мне рассказывала, что у нашего деда теперь другая семья, но меня это нисколько не заботило, потому что нельзя скучать по человеку, которого никогда не знала.

Недавно мама сказала, что отец Петроны не жил с ними в инвасьоне. Может, он тоже бросил семью?

Я хотела сесть в кресло-качалку, но тут в комнату зашли мама, папа, Кассандра и бабуля.

Бабуля погрозила мне пальцем. «Это мое кресло», – сказала она. Мама схватила меня за руку, притянула к себе и не отпускала. Кассандра показала мне язык. Мы все прошли в коридор, вдоль которого тянулись закрытые двери. Бабуля сама построила этот коридор и по комнате для каждого ребенка, а всего у нее было пять детей; кирпичи из глины тоже сделала сама. Мамины сандалии шлепали по бетонному полу, два наших чемодана на колесиках гремели как гром за спиной. Папа говорил, что право на землю досталось бабушке не потому, что она ее купила, – просто если человек прожил в одном месте более двадцати лет, оно автоматически переходило ему в собственность или, по крайней мере, правительство не задавало вопросов.

Мама указала на комнату слева от меня.

– В этой комнате умер человек, – сказала она.

Бабуля шла дальше, держась за стенку для равновесия. Больше всего на свете мама любила пугать нас с Кассандрой. Папа говорил, это потому, что мама родила в юном возрасте, а юные матери навсегда остаются детьми. «Матери так себя не ведут, Альма!» – часто повторял он, когда мама принималась рассказывать нам свои страшные истории. Но в этот раз он промолчал.

– Мы его не знали, – продолжала она. – Приехал посреди ночи, попросил приютить на ночлег. Он был путешественником. Утром умер.

Дверь в эту комнату была открыта. Туда свалили всю старую мебель, а еще там стояла больничная койка. Кассандра прижалась ко мне, а я прижалась к маме, дрожа от страха. В конце коридора бабуля остановилась и открыла дверь в мамину детскую комнату. Там все еще была ее старая мебель.

– Сюда, Альма? – спросила она.

Бабуля предложила нам с Кассандрой занять разные комнаты, но после истории о мертвеце мы вовсе не собирались спать поодиночке.

В маминой детской стояла большая кровать с сетчатым пологом, свисающим с проволочного кольца на потолке. Полог защищал от комаров. Потолочный вентилятор колыхал легкую прозрачную ткань. В комнате не было окон; в углу стоял старый голубой стол. Мне пришло в голову, что, если ночью вентилятор упадет, он всех порубит на кусочки. На похоронах я буду в черной вуали; поднимусь на возвышение в церкви, а позади будут стоять четыре гроба с останками бабули и моих родных. Соболезнующие будут подходить ко мне по очереди и пожимать мне руку, а другая рука, отрубленная лопастью потолочного вентилятора, будет лежать в маленьком гробу, завернутая в черный тюль, и на гробе будет написано: «Здесь покоится рука Чулы Сантьяго, единственной выжившей в страшной трагедии». Петрона вручит мне белую розу, и мы обе уедем на черном лимузине.

Папа громко вздохнул. Поставил наши чемоданы, положил рюкзаки на пол и произнес:

– Да, пожалуй, сойдет.

У бабули я была очень счастлива. Загорала на солнце до ожогов, а потом бежала в ванную и выливала на себя несколько ведер холодной воды. У бабули не было настоящего душа, а был уголок с плиткой, выложенной под уклоном к сливу, и наверху – высокая голубая бочка с водой. Вылив на себя первое ведро ледяной воды, я ахала и не могла дышать. Сложно сказать, почему эти обливания приносили мне радость. То ли мне нравилось, как вода обжигала, то ли, хватая воздух ртом, я испытывала восторг и волнение, чувствовала себя живой, а может, эти ощущения позволяли на миг забыть обо всем, что меня тревожило: о Петроне, наевшейся семян Пьяного дерева, о Пабло Эскобаре, который улыбался с фотографии в гавайской рубашке, о Галане, истекавшем кровью на платформе. Дни заполнились ощущениями: мне было то жарко, то холодно, я то тонула, то выныривала и пыталась отдышаться.

Выходить в торговый зал нам с Кассандрой не разрешали, но мы с ней заглядывали за шторку. Под единственной лампочкой, свисавшей с потолка, бабуля брала у клиентов деньги, сидя на табуретке; переставляла товар и подметала пол. Я сказала Кассандре, что Петроне наверняка было бы интересно посмотреть на бабулин магазин, а Кассандра вытаращилась на меня и ответила:

– Зачем ей это, Чула? Что ты на ней зациклилась, у тебя своей жизни нет, что ли?

В Эль-Саладо нам казалось, что мы вырвались на свободу. Наши одноклассники сдавали годовые экзамены, а мы уже были на каникулах, ходили в купальниках и на спор стояли у комнаты, где умер путешественник. Сначала по нескольку секунд, но постепенно довели время до целой минуты. Кассандра сказала, что слышала, как в комнате кто-то дышит. И мы обе видели глаза над грязной больничной койкой. Те светились зеленым.

Как всегда, к бабуле пришла мамина сестра тетя Иньес с мужем Рамиро и нашими двоюродными сестрой и братиком Тикой и Мемо. Тетя Иньес жила всего через несколько домов от бабули, но мы никогда ее не навещали, не знаю уж почему: то ли ее дом был хуже бабулиного, то ли она нас не приглашала. Кассандра думала, что скорее второе, потому что из подслушанных за годы ссор, в ходе которых мама с тетей обменивались инсинуациями и оскорблениями, она догадалась, что когда-то давно тетя Иньес забеременела от одного мужчины, и наш папа отказался порекомендовать его своим работодателям. Но что случилось с тем мужчиной? И куда делся ребенок?

Этого мы не знали. Но знали одно: когда мама с тетей Иньес оказывались рядом, обстановка накалялась. «Что это на тебе за сандалии, Иньес? Давай сходим по магазинам». – «Ты – мать двоих детей, Альма; пора носить блузки, как и полагается даме. Тебе уже не двадцать лет».

Мы с Кассандрой утащили сестру и братика играть. Тика и Мемо были на год младше меня, и мы играли в салки. Мемо медленно бегал и вечно был водой. Он так медленно нас догонял, что мы успевали взобраться на дерево.

Мемо встал под деревом, где на толстой ветке сидела Тика, и велел ей слезать – мол, у нее клещ на ноге. Я усмехнулась, восхищаясь его хитростью, но, когда Тика слезла, оказалось, у нее на самом деле клещ. Мемо зажег свечу, поднес к ее ноге, и, к нашему ужасу, клещ вылез из-под кожи.

В бабулином саду дядя Рамиро и папа, присев на корточки и уперевшись руками в бедра, как борцы сумо, пытались развести костер в маленькой яме. Тетя Иньес заставила нас с Кассандрой потрогать свой беременный живот. Тот был мягким, как губка, а внутри как будто шевелились угри. Мы вымученно улыбнулись из вежливости, но после старались держаться подальше от ее «чуда жизни».

Мы сели под манговым деревом. Костер разгорелся, папа настроил радио на канал с кумбией 30. Взрослые стали танцевать. Они держали в руках стаканы, и в них плескался самогон, когда они раскачивали бедрами. Бабуля медленно переставляла ноги и подставляла лицо луне. Я начала клевать носом, и сквозь полудрему до меня долетали обрывки происходящего: кружащиеся ноги танцующих, улыбка на бабулином лице, гипнотические звуки флейты.

На выходные Тика и Мемо оставались ночевать и спали со мной и Кассандрой в бывшей маминой детской. Я обычно просыпалась позже всех, но однажды утром оттолкнула Тику: мне показалось, что я умираю. Рука горела, и мне пришлось ее разбинтовать. Когда я сняла последние бинты, мне поплохело: кожа под ними оказалась скользкая и зеленая, как у зомби. Я скорее побежала показать руку кому-нибудь из взрослых, но голова закружилась, и я села в гостиной под потолочным вентилятором.

Работало радио.

«Магницид 31 уже третьего кандидата в президенты привел к ужесточению охоты на Пабло Эскобара. Тем временем „Лос Экстрадитаблес” выступили с заявлением, в котором пообещали сложить оружие…»

Я удивленно ахнула, и тут вошел папа.

– Чула, что ты делаешь?

– Я умираю, папа. – Упала на пол и прижалась щекой к холодной плитке; я вся была в поту. Папа осмотрел мою руку и сказал, что это просто синяки и я не умру. И что идет страшный зной, и я должна слушаться.

– Хорошо, а что такое магницид? – спросила я.

– Что?

– «Лос Экстрадитаблес» решили сложить оружие?

– Чула…

Папа всплеснул руками и вышел из комнаты. Позвал Тику, Мемо и Кассандру, и мы весь день сосали лед и складывали из бумаги веера. Спасаясь от жары, надели купальники, намочили их и встали перед вентиляторами. Нам тут же стало лучше. Мы разговаривали с Тикой и Мемо через вентилятор, и я заметила, что голоса от этого становятся как у инопланетян. Мы пели: «Рис с молоком, рис с молоком, женюсь я на сеньоре с толстым кошельком» 32.

Когда стемнело, мы выстроились в очередь в ванную, чтобы еще раз намочиться перед сном. Пот струился по моей шее. Я стояла под потолочным вентилятором в гостиной, мне стало скучно, поэтому я сняла трубку и позвонила домой. Когда мы уезжали, я всегда так делала, ведь я знала, что дома никого нет, поэтому денег за звонок не возьмут. Услышав длинный гудок, я представила, как прохладно сейчас в Боготе: сквозняк на лестнице, темный коридор, кухня, ледяные банки с фантой в холодильнике.

– Алло?

Я резко выпрямилась. Это была Петрона. Но у Петроны дома не было телефона; я и забыла, что звоню к нам домой.

– Алло? – повторила она, а потом обратилась к кому-то: – Молчат. Повесить трубку?

– Нет, подожди. Может, связь плохая. – Голос был глухой, как из банки, но говорил парень, сомнений быть не могло.

Я откашлялась.

– Петрона, это ты?

Повисла тишина, а потом она сказала:

– Детка? Детка?

– Вешай, вешай трубку, – произнес мужской голос рядом, но Петрона продолжала:

– О господи, Чула! Как я рада тебя слышать! Я скучала! Ты одна? Зачем ты звонишь?

Я огляделась. У моих ног вилял хвостом бабулин черный лабрадор, но больше в комнате никого не было. На кухне бабуля с мамой готовили Тику и Мемо ко сну. – Тут никого нет, но…

– Чула, послушай. Мне грозит опасность. Я спряталась у вас. Но ты никому не говори, потому что мне некуда больше пойти.

– Тебя кто-то ищет?

– Никому не говори, детка, поняла? Даже сестре. Клянешься? И маме не говори. – Трубка у уха нагрелась, а Петрона спокойно продолжала: – Я не шучу, Чула, я в опасности. Ты же не хочешь, чтобы моя кровь оказалась на твоей совести? Не хочешь, детка?

Меня затошнило от этих слов.

– Но сейчас-то с тобой все в порядке?

– Поклянись жизнью матери. Это ради твоего же блага. Больше ничего сказать не могу, но мне ничего не грозит, пока ты будешь молчать.

Я поклялась жизнью матери. Петрона сказала, что должна повесить трубку, потому что нельзя занимать телефонную линию. Я тоже повесила трубку и подумала, что это очень серьезно – клясться чьей-то жизнью. Что же грозит Петроне, или кто? Потом до меня дошло, что парень, чей голос я слышала, – не какой-то случайный парень, а тот ковролинщик, которого Петрона пустила к нам в дом. Может, это ее парень, но зачем она выбрала такого грубияна? Я знала, что клятву нарушать нельзя; другие дети рассказывали, как кто-то поклялся, а потом его маму поразила молния. Тяжесть обещания придавила меня, как якорь. Я расправила плечи, но тяжесть никуда не делась. Мне стало трудно дышать, а потом вошла мама и сказала, что теперь моя очередь идти обливаться. Она посмотрела на меня.

– Все хорошо, милая?

– Жарко, – соврала я. Я не хотела, чтобы мама умирала. И чтобы кровь Петроны была на моей совести, тоже не хотела. Мама пощупала мой лоб тыльной стороной ладони и сказала, что я обольюсь водой и мне станет лучше. В ванной она оставила меня одну, и, хотя в бочке почти не осталось воды, мне все же хватило на два ведра.

Я снова нормально задышала и с облегчением села на кафель. Закрыла глаза, радуясь, что по моим венам все еще течет кровь, что мама все еще жива, а потом представила, как кровь течет по венам Петроны, и почувствовала, как все мы связаны. Что бы ни случилось в жизни Петроны, она нуждается во мне, и я ей помогу.

Когда Мами выгнала меня из дома, я пошла искать Воробья. Исходила все Холмы. Я не знала, где он живет. Как выяснилось, никто не знал. Я пошла на детскую площадку. Дети гоняли мяч по утоптанному полю, но, когда я спросила, видели ли они Воробья, мне никто не ответил.

Идти мне было некуда. Я взглянула на кусты, где нашли малыша Рамона. Ко мне подошел маленький мальчик. Ты же знаешь, кто он? Он был чумазый; наверное, жил на улице. Я подождала, думала, он увидит меня и поймет, что ошибся и принял меня за кого-то другого. Но он спросил: ты же Петрона? Я округлила глаза. Ужасная трагедия. То, что случилось с Рамоном. Меня зовут Хулиан. Он сплюнул на землю и сунул руки в карманы джинсов, покрытых коркой грязи. Взглянул на стену. Ты же знаешь, с кем он водится? Мне хотелось спросить: о чем ты? Наконец Хулиан постучал пальцем по виску и произнес: главное, чтобы ты знала. И пошел вниз по холму. Громко свистнул, и из-за кустов, где нашли Рамона, выбежала трехногая собака.

Погоди! – крикнула я ему вслед. Ты имеешь в виду Рамона? Или Воробья? Я поежилась, услышав имя Рамона в том месте, где бросили его тело, и уставилась вслед мальчику и псу, бежавшим рядом по дорожке. Из-под их ног разлеталась пыль, и тут Хулиан остановился и крикнул: приходи на закате, ты его увидишь!

На миг в голове промелькнула безумная мысль – что я приду на закате и увижу Рамона, восставшего из мертвых, но я укусила себя за руку. На закате на детской площадке собирались энкапотадос, люди в капюшонах, прежде чем подняться на гору, где у них были собрания. Все в Холмах это знали, потому что слышали их пение; они всегда пели одну и ту же песню, «Интернационал», о мировом рабочем классе, и слова ее разносились по Холмам. Кто не хотел сталкиваться с энкапотадос, не ходил на детскую площадку после темноты, и я знала, что Хулиан имел в виду Воробья. Приходи на закате, и ты увидишь Воробья – вот что он хотел сказать. А я снова почувствовала себя потерянной и одинокой; я была одна, совсем одна, и мне одной надо было думать о том, как обеспечить безопасность малышей, как проследить, чтобы те ходили в школу, и уберечь маленькую Аврору от стези, на которую я сама уже ступила.