Плод пьяного дерева

2 Девочка Петрона

Девочка Петрона появилась в нашем доме, когда мне было семь, а моей сестре Кассандре – девять. Петроне было тринадцать, и она окончила всего три класса. Она стояла у ворот нашего трехэтажного дома с потрепанным коричневым чемоданом в руке и в желтом платье, доходившем ей до щиколоток. Волосы были коротко подстрижены, а рот разинут.

Сад бездной простирался между нами. Мы с Кассандрой смотрели на девочку Петрону, прячась за двумя крайними колоннами нашего дома. Белые колонны вырастали из крыльца и поддерживали крышу второго этажа. Второй этаж навис над первым, как верхняя челюсть у человека с неправильным прикусом. Типичный для Боготы дом, имитация старинного колониального стиля: белый, с большими окнами, закрытыми черными коваными решетками, и крышей, выложенной сине-красными черепицами в форме полумесяца. Такие дома стояли на нашей улице в ряд, отделенные друг от друга садовыми стенами.

Не знаю, почему девочка Петрона смотрела на наш дом разинув рот, но мы с Кассандрой тоже разинули рты и уставились на нее с изумлением. Девочка Петрона жила в инвасьоне. Инвасьоны в Боготе располагались почти на всех высоких холмах: это были муниципальные земли, захваченные нищими и бездомными. Наша мама тоже выросла в инвасьоне, но не в Боготе.

Кассандра выглянула из-за колонны и сказала:

– Глянь, какое чудно́ е платье, Чула. И у нее волосы как у мальчика. – Ее глаза за очками округлились. Очки Кассандры занимали пол-лица. Огромные, в розовой оправе, сквозь них были видны все поры на щеках.

Мама помахала девочке Петроне с порога и выбежала в сад, стуча каблучками по плитке. Ее волосы подпрыгивали в такт шагам.

Девочка Петрона смотрела на маму.

Мама была редкой красавицей. Так люди говорили. Незнакомые мужчины на улице останавливались и рассыпались в комплиментах: какие восхитительно густые у нее брови, как манят ее темно-карие глаза. Мама не тратила часы на косметику, но каждое утро просыпалась и подкрашивала брови толстым черным карандашом, а раз в месяц ездила в салон и делала педикюр, и не уставала повторять, что не пожалеет на это никаких денег, потому что глаза – ее главная краса, а маленькие ухоженные стопы свидетельствуют о ее невинности.

Вечером накануне приезда Петроны мама разложила карты Таро тремя стопками на кофейном столике и спросила: «Стоит ли доверять этой Петроне?» Она задала этот вопрос несколько раз разными голосами и наконец почувствовала, что он идет от сердца; потом взяла верхнюю карту из средней стопки. Перевернула, положила перед собой; это был Шут. Ее рука застыла в воздухе: она уставилась на карту, лежавшую вверх ногами. Белый мужчина, улыбаясь и занеся одну ногу в широком шаге, мечтательно смотрел на небо; в руке он держал белую розу, а на плече висела золотая сумка. На нем были лосины, сапоги и летящее платье, как у средневековых принцев; у ног скакала белая собачка. Под ноги он не смотрел, а зря – он стоял на краю обрыва, еще полшага – и полетит вниз.

Мама собрала карты, перемешала.

– Что ж, нас предупредили, – сказала она.

– А папе скажем? – спросила я.

Папа работал на нефтяном месторождении в Синселехо, и точное время его возвращения предсказать было невозможно. Мама говорила, что ему приходится работать далеко, потому что в Боготе нет работы, но я знала одно: иногда мы ему о чем-то рассказывали, иногда нет.

Мама рассмеялась.

– Да ладно. Ты попробуй найти в этом городе девчонку, которая не связалась бы с хулиганами. Взять хоть Долорес с соседней улицы: ее служанка оказалась из банды, и они ограбили дом Долорес, все вычистили, забрали даже микроволновку.

Мама жирно подводила глаза, у края век стрелки загибались вверх. Когда она улыбалась, стрелки пропадали в складочке. Заметив мое встревоженное лицо, она ткнула меня в ребра.

– Ты слишком серьезная. Не переживай.

В саду Кассандра прошептала из-за колонны:

– Эта Петрона и месяца не протянет; взгляни на нее, пугливая, как комарик.

Я моргнула и поняла, что Кассандра права. Девочка Петрона вся съежилась, когда мама открыла калитку.

Маме никогда не везло со служанками. Прежнюю, Хульету, уволили, когда мама вошла на кухню как раз в тот момент, когда та собрала слюну во рту и собиралась плюнуть в мамин утренний кофе. Мама потребовала объяснений, а Хульета ответила: «Сеньора, вам просто показалось». Через секунду мама вышвырнула ее вещи на улицу, а саму служанку схватила за воротник и прошипела: «И чтобы я тебя больше не видела, Хульета, не вздумай возвращаться». Потом вытолкала ее за дверь, а дверь с шумом захлопнула.

Мама обычно нанимала девочек, оказавшихся в трудной ситуации. Подкарауливала чужих служанок и давала им свой номер телефона – вдруг кому-то из их знакомых понадобится работа. Наслушалась грустных историй о семьях, где кто-то тяжело болел, или рано забеременел, или вынужден был покинуть родной дом из-за войны, и хотя мы могли платить не больше пяти тысяч песо в день – хватало только на овощи и рис с рынка, многие девочки были заинтересованы.

Мне казалось, что мама выбирала тех, кто был похож на нее в юности, но все эти девочки никогда не оправдывали ее ожиданий.

Одна служанка чуть не украла Кассандру, когда та была еще в колыбели. Мама даже не знала имени этой девочки, знала лишь, что та бесплодна, что чрево ее сухо, как песок в пустыне, – так она сказала. Почти всех наших знакомых хотя бы раз в жизни похищали, это было совершенно обычным делом: партизаны требовали выкуп и потом возвращали людей обратно, а кое-кого и не возвращали, и человек исчезал навсегда. Неудавшееся похищение Кассандры стало курьезом, любопытным исключением из правила. И портрет той бесплодной до сих пор хранится в нашем семейном альбоме. Она смотрит через прозрачный лист защитного пластика, волосы мелко курчавятся, на месте одного из передних зубов дыра. Мама сказала, что оставила ее фотографию в альбоме, потому что это часть нашей семейной истории. Папина фотография тоже там есть. На ней он молодой на коммунистической демонстрации. Джинсы клеш и темные очки. Зубы стиснуты, кулак выброшен в воздух. Выглядит круто, но мама говорит, это напускное; на самом деле папа тогда блуждал в потемках и, как библейский Адам в День матери, не знал, куда себя деть.

Наш дом был женским царством с мамой во главе, и мама вечно пыталась найти нам четвертую. Такую же, как мы, или такую же, как она в юности, – бедную, но стремящуюся вырваться из бедности, – чтобы на ее примере исправить несправедливость, которой сама подверглась.

У ворот мама решительно протянула руку девочке Петроне. Девочка Петрона застыла, и мама взяла ее руку в свои ладони и резко потрясла. Рука девочки Петроны, безвольная и вялая, раскачивалась, как волна.

– Привет, как дела? – спросила мама.

Девочка Петрона кивнула и уставилась в землю. Кассандра была права. Девчонка не протянет у нас и месяца.

Мама обняла Петрону за плечи и провела в сад, но подниматься по каменным ступеням на крыльцо они не стали: свернули налево, обошли клумбу и направились к дереву, росшему у ограды подальше; мама указала на него и что-то прошептала.

Мы называли это дерево Пьяным деревом, Эль Боррачеро. А папа называл по-научному: бругмансия арбореа альба, но никто не понимал его тарабарщину. Ветки были все скрюченные, цветы белые, а плоды – темно-коричневые. Ядовитыми были все части, даже листья. Половина кроны нависала над нашим садом, другая половина – над улицей. Аромат от него исходил медовый, похожий на дорогие соблазнительные духи.

Мама коснулась поникшего шелковистого цветка, шепча что-то девочке Петроне; та смотрела на цветок, слегка покачивавшийся на стебельке. Думаю, мама предостерегала ее насчет дерева, как когда-то предостерегала меня: цветы не собирать, под деревом не сидеть, долго рядом не стоять, а главное, пусть соседи не догадываются, что мы сами его боимся.

Потому что все наши соседи Пьяного дерева боялись.

Одному Богу известно, зачем мама решила вырастить его в саду. Может, потому что в глубине души была способна на подлость и всегда говорила: никому нельзя доверять.

Разговаривая с девочкой Петроной, мама подняла с земли упавший белый цветок и выбросила за ограду.

Девочка Петрона проводила его взглядом; цветок упал на тротуар и лежал там, отбрасывая резкую тень на ярком солнце. Потом она уставилась на свои руки, державшие чемодан.

Я вспомнила: когда мама закончила сажать Пьяное дерево, она расхохоталась, как ведьма, и закусила согнутый указательный палец. «Вот теперь ни один любопытный нос за нашу калитку не сунется; будет им сюрприз, когда захотят позаглядывать в окна!» 2

Потом она сказала, что ничего страшного с соседями случиться не может, вот только если долго стоять под Пьяным деревом и вдыхать его аромат, может закружиться голова; покажется, что она раздулась, как воздушный шар, и сильно захочется прилечь прямо на землю и немного вздремнуть. Короче, ничего серьезного.

Как-то раз одна девочка съела цветок нашего Пьяного дерева.

«Якобы, – уточнила мама. – Но знаешь, что я им всем сказала? Надо лучше смотреть за своими детьми. Что та делала у моего забора? Зачем совала сюда свой грязный нос?»

Соседи годами умоляли местную администрацию заставить маму срубить дерево. Ведь именно цветы и плоды бругмансии используются при приготовлении бурунданги и «лекарства для изнасилований». Дерево обладало свойством лишать человека воли. Кассандра рассказала, что легенды о зомби появились из-за бурунданги: самопального напитка, изготавливаемого из семян Пьяного дерева. Когда-то им поили слуг и жен верховных вождей племени чибча, а потом хоронили заживо вместе с умершими вождями. То есть как хоронили. Из-за бурунданги слуги и жены тупели и становились покорными: садились добровольно в уголок подземной камеры, служившей могилой, и ждали, пока соплеменники замуруют вход. В камере оставляли запас еды и воды, но трогать все это нельзя было, так как эта еда и вода предназначались верховному вождю в загробном мире. В Боготе бурунданга была под рукой у уголовников, проституток и насильников. Жертвы, отравленные бурундангой, просыпались с начисто стертой памятью: не помнили, как сами помогали выносить вещи из своих квартир или как добровольно переводили ворам деньги с банковских счетов, как открывали бумажники и отдавали все содержимое. Но именно это они и делали.

Так вот, соседи годами умоляли администрацию заставить маму срубить дерево, но мама явилась в местный совет с кипой статей, ботаником и адвокатом. На самом деле Пьяное дерево не представляло большого интереса для ученых, и исследований, посвященных ему, было мало, а в тех статьях, что принесла мама, семена не признавались ядовитыми или имеющими наркотическое действие. Поэтому совет решил оставить маму в покое.

Тем не менее многие пытались навредить дереву. Раз в пару месяцев мы просыпались, смотрели в окна и видели, что ветки, свисавшие над тротуаром, опять спилили, и теперь они валялись на траве, как отрубленные руки. Опальной бругмансии все, однако, было нипочем: она упорно росла-цвела и дальше, распустив свои бесстыжие белые цветы-колокола, а ветер разносил по округе ее пьянящий аромат.

Мама не сомневалась, что ветки спиливала Ла Солтера 3. Мы ее так называли, потому что ей было сорок лет, она была не замужем и по-прежнему жила со старой матерью. Дом Ла Солтеры стоял справа от нас, и я часто видела, как она ходила по саду кругами, жирно намазав глаза фиолетовыми тенями и распространяя вокруг себя запах вчерашнего кофе и свежих сигарет. Бывало, я прикладывала ухо к стене между нашими участками и подслушивала, чем она весь день занимается, но слышала в основном ругань да звук включенного телевизора. Мама говорила, что только у Ла Солтеры столько свободного времени и что от безделья она нападает на чужие деревья. В отместку, выметая грязь из-под высоких керамических кашпо и сосен, мама всегда мела в сторону соседского двора.

Кассандра в саду прошептала:

– Скорее, Чула, не то они тебя увидят!

Она зашаркала ногами и скользнула за колонну, а мама с девочкой Петроной поднялись по каменному крыльцу и подошли к входной двери. Я последовала примеру Кассандры, но искоса за ними наблюдала.

Мама обнимала девочку Петрону, а та смотрела себе под ноги.

Они ступили в патио, выложенное красное плиткой.

– Это мои дочки, – сказала мама, и девочка Петрона присела в реверансе, соединив длинные стопы в сандалиях и разведя колени; юбка натянулась, как палатка. Было странно видеть, как девочка шестью годами нас старше делает реверанс. Мы с Кассандрой, продолжая прятаться за колоннами, смотрели на нее во все глаза и молчали. Она тоже смотрела на нас; глаза у нее были лучисто-карие, почти желтые. Девочка Петрона кашлянула; желтое платье снова свисло до щиколоток; в руке она по-прежнему держала потрепанный чемодан.

– Мои дочки стесняются, – сказала мама. – Но привыкнут.

Они зашли в дом. Мамин голос медленно отдалялся, как звук уходящего поезда.

– Давай покажу тебе твою комнату.

Когда в доме появлялась новая служанка, мы с Кассандрой всегда чувствовали себя странно, поэтому шли в мамину комнату и смотрели мексиканские мыльные оперы до одурения, а потом переключали на англоязычный канал и смотрели «Поющие под дождем». Дважды в час фильм прерывались выпусками новостей. Мы уже привыкли, но все же недовольно ворчали. Я корчила гримасу и подпирала голову рукой, а репортерша перечисляла загадочные аббревиатуры: ФАРК 4, АНО 5, АДБ 6, ОСС 7, ООН, БДМН 8. Она рассказывала, что одна аббревиатура сделала с другой, но иногда называла просто имя. Обычное имя.

Имя и фамилию. Пабло Эскобар 9. И в океане загадочных аббревиатур это простое имя казалось рыбкой, разрезающей воды, чем-то, за что я могла ухватиться, чем-то, что отпечатывалось в памяти.

Потом опять начинался фильм: песни, желтые плащи, белые лица с розовыми щеками. Северная Америка казалась таким приятным местом. Дождь блестел на черном, вела борьбу с наркобизнесом.

как деготь, асфальте, у всех полицейских были хорошие манеры и твердые принципы. Нас это поражало. Мама всегда отделывалась от штрафов, пустив в ход хлопанье ресничками, мольбы и двадцатитысячную купюру. Подкупить полицейских в Колумбии ничего не стоило. Как и чиновников, нотариусов и судей, которым мама всегда приплачивала, чтобы ее пропустили вперед очереди, а ее заявку положили на верх стопки. Кассандра утыкалась носом в экран и подражала Лине Ламонт, красивой светловолосой актрисе, которая говорила ужасно неприятно, в нос. «Какой ужа-а-сный мужчина», – повторяла она, и мы смеялись. Она повторяла эту фразу много раз, и в конце концов от смеха мы валились на спины.