Плод пьяного дерева

4 Благословенные души

Тайна Петроны приоткрылась нам после ежемесячного отключения электричества во всем городе. В Боготе отключениям радовались, как карнавалу. Мы с Кассандрой доставали фонарики из ящика с бельем, делали капитошки из воздушных шариков, бегали по улицам и улюлюкали. Светили фонариками на деревья, дома, друг на друга, в небо. Встречали других детей, кидались в них капитошками и убегали. А потом прятались от наших ничего не подозревающих жертв в толпе взрослых, которые собирались на тротуарах, жаловались на отключение и танцевали. Мы прятались за спины мужчин, игравших в шашки. На земле расставляли самодельные фонарики: коричневые бумажные пакеты, наполовину засыпанные землей; в землю втыкали свечу, и та горела внутри. Навострив уши в сторону неосвещенного парка, мы пытались найти детей без фонариков по звуку.

Какая-то женщина, положив руку мне на плечо, сказала нам с Кассандрой, что курить отвратительно, и мы не должны стать как «вон те малолетние хулиганы».

Одной рукой она придерживала коляску, другой светила фонариком на компанию ребят постарше нас. Они сбились в кучку в парке; кончики их сигарет алели в темноте. Насколько я могла разглядеть, на них были куртки и тяжелые ботинки. Я хотела успокоить ее, сказать, что мы вовсе не связаны с теми ребятами, и тут позади курящей компашки увидела на качелях Петрону. Та держалась за веревки, наклонившись вперед и зажав между губ сигарету; перед ней стояла девушка, в сложенных ладонях которой мерцал огонек.

– Это что…

– О-о-о, – ответила Кассандра, – да она уже… совсем девушка.

– О боже, – ахнула я и кивнула. – Ты права. А мы и не заметили, как это случилось.

– Пойдем, Чула, подойдем поближе, посмотрим. – Кассандра потянула меня за собой и на цыпочках сделала шаг вперед, и женщина с коляской крикнула нам вслед:

– Я что вам сказала? Не ходите туда! Не связывайтесь с этими грешниками!

Мы тихо крались в темноте. Над головой раскинулось беззвездное темно-синее небо. Пляшущие кончики сигарет тлели, как угольки. Внезапно нас окружила толпа детей; они принялись бегать кругами, светить на нас фонариками и восторженно кричать.

Я включила фонарик и увидела перед собой одно и то же лицо, только оно двоилось; Кассандра тоже заметила эту парочку. Мы так удивились, что забыли, куда шли. Переводили луч с одного лица на другое и не верили, что могут быть такие одинаковые носы и так одинаково прищуренные глаза.

Их звали Иса и Лала; они умели читать мысли друг друга, так как когда-то у них была общая плацента. В руках они, как и все, держали фонарики.

Мы направили лучи вниз, и те высветили черные туфли с ремешком и кеды «Конверс». Вокруг визжали дети, но я четко разобрала слова Исы:

– Я знаю, о чем Лала подумает, еще до того, как она об этом подумает.

– Но это работает, только если смотреть в глаза, – заметила Лала.

Луна не светила, и я, хоть и слышала их голоса, фигур в такой темноте не различала.

Иса понизила голос и сказала, что в следующее отключение они с сестрой планируют вломиться в чей-нибудь дом и там проверить свои способности.

– Мы планируем сделать карьеру, как у Гудини, фокусника, – объяснила Лала.

– Но вместо того чтобы выбираться из сундуков, мы будем забираться в дома, а потом уходить оттуда невидимыми и невредимыми. Это называется эскапология, искусство побега.

– Даже если нас заметят, будет темно, и никто не сможет сказать, что это мы, – добавила Лала.

Кассандра тут же сказала, что взлом с проникновением – это преступление, а я возразила, что это считается преступлением лишь в том случае, если человек что-то крадет. Иса ответила, что я права, и Лала подтвердила: красть они не собираются, просто хотят проверить свои способности.

– Короче, – сказала Иса.

А Лала продолжала:

– Если нас обнаружат, мы планируем посветить фонариком ему в глаза и ослепить.

Тут Кассандра заметила, что если будет настолько темно, что их никто не увидит, то тогда они и в глаза друг к другу не смогут заглянуть, а следовательно, не смогут применить свои телепатические способности.

Я неловко переминалась с ноги на ногу, а потом включили электричество.

Фонари вспыхнули так ярко, что мне пришлось зажмуриться. Трава в электрическом свете казалась голубой, тротуары – белыми. Сестры отшатнулись, одна из них схватила другую за плечо. Взрослая женщина зажмурилась и выпятила губы.

Потом я увидела Петрону: та смотрела на нас. Я часто заморгала, пытаясь ее разглядеть; она стояла неподвижно в своем шерстяном пальто ниже колен. Ноги были голые. Петрона казалась маленькой и хрупкой, а из-за того, что сохраняла неподвижность среди хаоса, была похожа на острое лезвие, выхваченное светом из темноты. Я даже задумалась, не привиделась ли она мне.

Лала схватила меня за руку:

– Вы тоже видите эту девочку, что стоит вон там?

Кассандра захлопала ресницами и потерла лицо кулаками.

– Благословенные души в чистилище, – пролепетала Иса, – это привидение!

Кассандра засмеялась, увидев, кого они имели в виду. – Не привидение это, а наша служанка, – сказала она.

Иса схватила за руку сестру.

– Я ничего такого и не говорила.

Кассандра тоже взяла меня за руку и потянула:

– Пошли, Чула. Она, наверное, хочет, чтобы мы к ней подошли.

– Осторожно! – крикнула Лала нам вслед. – Вдруг это все-таки привидение!

Мы с Кассандрой двинулись навстречу Петроне, а Петрона вдруг повернулась и зашагала к нашему дому.

– Петрона, погоди! – крикнула Кассандра, переглянувшись со мной, но Петрона не замедлила шаг и не обернулась.

– Какая она странная, – прошептала я. – С кем это она курила?

– У нее есть подруга, – ответила Кассандра.

Остаток пути мы шли молча и смотрели на Петрону; та шаркала ногами, то появляясь в лужице света от фонаря, то снова исчезая в темноте.

На следующий день Иса сказала: если мы хотим стопроцентно убедиться, что Петрона не привидение, нам придется спросить об этом благословенные души в чистилище. Она потянулась за соленым крекером и запихнула его в рот целиком, а Лала торжественно кивнула.

Мы сидели в комнате Исы и Лалы. Дело было в выходные, и со вчерашнего дня мы не разлучались с близнецами, однако к нам в дом приглашать не стали, так как их мать могла смекнуть, кто наша мать, и запретить им с нами дружить. Я взяла крекер и обкусала его по краям. Лала спросила, знаем ли мы, кто такие благословенные души в чистилище, а Иса пояснила, что благословенные души – те, кто в жизни немного согрешил, но недостаточно, чтобы попасть в ад. Застряв на земле, они должны таскать за собой тяжелые цепи, но когда кто-то молился за них, особенно ребенок, цепи становились легче. Вот почему благословенные души в чистилище с радостью удовлетворяли любые просьбы. Иса добавила, что с ними можно поторговаться, но скорее всего, они ответят, кто такая Петрона – или что она такое, – после прочтения пяти «Отче наш», максимум десяти.

Оставалась одна проблема: души надо было найти.

Иса сказала, что по слухам где-то в нашем районе есть место, где можно эти души увидеть; там, в этом месте, они совершают переход из неведомо-где в неведомо-куда. Кожа у них прозрачная, поэтому увидеть, как души шагают из неведомо-где в неведомо-куда, можно, только если встать где надо, а смотреть нужно во все глаза, потому что души появляются на миг, а потом исчезают.

В поисках этого места мы исходили все улицы нашего района. Вдоль улиц выстроились одинаковые белые дома. Некоторые улицы расходились паутинкой и через лабиринт переулков соединялись друг с другом, а другие улицы вели в парк. Были и такие, что заканчивались тупиками или сторожевыми будками с воротами при них. Сторожевые будки были деревянные; они стояли посреди улицы, а сбоку в них упирались створки ворот. Створки открывались, как мощные крокодиловы челюсти. Эти створки были металлические, вытянутые в длину и полосатые, как леденец. Наш район круглосуточно патрулировали охранники в форме и с пистолетами на поясе, а когда не патрулировали, сидели внутри деревянных будок. Стоя под окошком будки, можно было услышать звуки болеро или сальсы, а если заглянуть в окошко – увидеть охранников, возившихся с рациями. Однажды мы слышали, как один охранник сказал: «Красная тревога», и я сначала разволновалась, что, может быть, где-то кого-то убивают, но потом обнаружила, что охранник просто пялится на женщину в красной юбке, вышедшую поливать сад.

Мы поговорили с охранниками и выяснили, что им ничего не известно о месте обитания благословенных душ. Я удивилась, что они не стали над нами смеяться, а Кассандра сказала, что это легко объяснить: мама знала их по именам и на Рождество и Новый год относила им корзинки с едой; что же они, дураки, после этого над нами смеяться?

Из всех охранников нам нравился только один, Элисарио; он работал на нашей улице после обеда. Элисарио всегда носил с собой леденцы в кармане и рассказывал про перестрелки в нашем районе.

В понедельник после школы мы расспросили Элисарио: знает ли он о месте обитания благословенных душ? – и тот ответил, что лучше нам бросить эту затею:

мол, даже если мы и отыщем это место, благословенные души будут вечно преследовать нас после этого. Чтобы отвлечь нас, он дал нам кислых карамелек и рассказал анекдот. Потом посмотрел налево и направо и приподнял свою коричневую форменную куртку. Задрал ее над ребрами, чтобы мы могли посмотреть. Там, около его волосатого пупка, был узловатый бледный бугорок – выпуклый шрам. Год назад в один дом залезли грабители, и Элисарио словил пулю. Если он начинал качать животом, шрам приплясывал. Элисарио сказал, что дома тут грабят постоянно. У него были впалые щеки и родинка над губой.

Мы уже отчаялись найти благословенные души и тут увидели большой дом. Нам казалось, что все дома в районе одинаковые, но этот был огромный – с четыре дома. Застыли перед ним в молчаливом одобрении, а потом Кассандра произнесла: «Вот это особняк», – и мы снова стали смотреть на дом, только теперь уже зная, что это не дом, а особняк.

Особняк поднимался на четыре этажа, а сбоку из него торчала башня. Не считая этого, я видела особняки только по телевизору. «Наш» особняк одиноко высился на перекрестке трех улиц в окружении большого сада с высокой травой. В саду росли старые сосны, были клумбы с розами – про такие места говорят, что там царит атмосфера затишья и покоя.

Иса удивилась, что мы не видели этот дом раньше. Сказала, что никто точно не знает, большая ли там семья живет, но их мама однажды видела в саду женщину. Никто никогда не слышал, чтобы та женщина говорила, и мама Исы и Лалы решила: она молчит, потому что нацистка и говорит с немецким акцентом.

– Что значит «нацистка»? – спросила я.

– Они сжигали ведьм на колу, не знала, что ли? – ответила Лала.

– Но это еще не все. – Иса рассказала, что их отец из надежных источников прознал: женщина вовсе не была нацисткой, она бывшая стриптизерша; обманула наркобарона и сбежала с его деньгами, а теперь прячется, притворяясь немкой, которая якобы была бывшей нацисткой и вынуждена это скрывать.

– Но в любом случае она олигарх, – подытожила Иса.

Кассандра пояснила, что «олигархами» называют тех, у кого голубая кровь.

– А у нас какая кровь? – спросила я, но никто не ответил.

Мы стояли на противоположной стороне улицы и таращились на особняк, и тут я увидела Петрону. Та шла и разговаривала с девушкой, которую я сразу узнала, – это она давала нашей служанке прикурить, когда отключали электричество. Теперь, при свете дня, я сумела подробнее ее разглядеть: у нее были ярко-желтые волосы с темными каштановыми корнями и брови, которые словно сбрили, а потом нарисовали карандашом совсем не там, где обычно бывают брови. Они с Петроной были в одинаковых белых платьях, представлявших собой нечто среднее между ночной рубашкой и медицинским халатом; никто не называл эти платья формой прислуги, но на самом деле это она и была. Девушки хихикали, глядя на кучу бумажных денег, из которых подруга Петроны сделала веер.

Мы подождали, пока они приблизятся, и Кассандра спросила:

– Что вы тут делаете?

Петрона побледнела и стерла персиковую помаду (такая же была у ее подруги) тыльной стороной ладони.

– А, девочки, это вы, – улыбнулась подруга Петроны.

Петрона кивнула, а ее подруга с ухмылкой приблизилась к нам.

– Это деньги из «Монополии», но кто-то пытался расплатиться ими в лавке.

– А похожи на настоящие, – заметила Лала.

– Это деньги из «Монополии», – повторила подруга Петроны, сложила купюры ровной стопочкой, скатала в рулончик и сунула в лифчик.

Иса склонила голову набок.

– Вы не из лавки идете. Где тогда ваши пакеты?

– Мы так хохотали, что пришлось уйти, верно, Петрона? Эй, Петрона, у тебя что, четыре девчонки под присмотром? – спохватилась она.

– Нет, только две, – ответила Петрона. Она взглянула на нас с Кассандрой, растянула губы в улыбке и посмотрела себе под ноги.

Подруга Петроны покосилась на часы.

– Мне пора бежать, Петрона. Пойдем, дам тебе то, о чем ты просила.

Она зашагала вперед, и Петрона бросилась ее догонять.

Девушки свернули за угол, сложив руки на животе, как монашки на прогулке. Мы глядели им вслед, и тут Иса сказала, что никакое Петрона не привидение. Кассандра согласилась. Она не была ни призраком, ни поэтессой, но была ли она святой или, может, на нее наложили заклятие?

Мами сказала: «Вот что это за мир, если полукровка вроде сеньоры Альмы с кожей цвета грязи и бабкой-индианкой живет в роскошном доме, где у каждого своя комната, а мы, в чьих жилах течет испанская кровь, живем в этой помойке?» Она любила рассказывать о нашем знаменитом предке. О нем писали в учебниках истории, в той главе, где говорилось об испанцах, приплывших на корабле и принесших сюда цивилизацию. Его имени мы не знали, но в родстве можно было не сомневаться: стоило лишь взглянуть на нашу белую кожу и мягкие черные волосы.

Всякий раз, когда я возвращалась от Сантьяго, домашние тесным кольцом рассаживались вокруг меня на коленях и расспрашивали про богатый дом моих хозяев. Братья и сестры хотели знать, что ели в хозяйском доме и как они живут. Я все им рассказывала.

Перед домом у них большой прямоугольник травы, куда они положили каменные плиты, чтобы каблуки сеньоры не проваливались в землю.

Второй этаж поддерживается колоннами; дом очень большой.

Наверху есть комната, где никто не живет; туда они складывают лишние вещи.

Я не говорила, что в доме у меня есть своя комната и душевая. Это было бы жестоко, ведь мы мылись на улице, а вместо двери у нас была занавеска.

А у Сантьяго каждая комната была с дверью, и спальни, и ванная; двери были даже там, где в них не было необходимости. Например, зачем нужна распашная дверь из кухни в гостиную? Или створчатые двери на кухне, за которыми стоит бойлер для нагрева воды? Сантьяго могли принимать горячий душ когда захотят.

Подругам с Холмов я говорила: моя хозяева богаты, каждый день за завтраком они пьют молоко.

В Холмах на завтрак, обед и ужин ели хлеб с газировкой. Хлеб насыщал, и есть его никогда не надоедало, а газировка могла быть разной: пепси, спрайт или апельсиновая фанта. Из-за газировки даже черствый хлеб казался съедобным. Хлеб можно было разломить пополам и окунать в разные газировки; тогда казалось, что это два разных блюда.

Рассказывая о Сантьяго, я иногда посмеивалась про себя. Например, однажды дочка Сантьяго попросила меня научить ее стирать. Мами расхохоталась: богачка хочет научиться стирать, да где это видано! Потом она заставляла меня рассказывать эту историю всем, кто заходил в гости поздороваться. И все смеялись, когда я цитировала Чулу – та сказала, что однажды поедет учиться в университет и там никто не будет ей стирать. «Спроси ее, не хочет ли она научиться пахать поле, – смеялись люди в Холмах. – В университете это тоже за нее никто делать не будет!»

Чула напоминала мне малышку Аврору, хотя Аврора была старше ее на год и, конечно же, у них не было ничего общего. Но у обеих была привычка смотреть в одну точку.

Укради нам что-нибудь, умолял младший брат. Принеси попробовать, что они едят. Но я была гордая и ответила Рамону, маленькому, краснощекому, что если и принесу домой мясо, то только купленное на свои деньги, заработанные тяжелым трудом этими самыми двумя руками. Я пыталась внушить им, что труд – благородное дело; то же внушал мне Папи, который отказывался от всех подачек – государственных, партизанских, – и бывало, мы голодали, потому что те или иные войска забрали наш урожай, а Папи говорил, что лучше спать с чистой совестью, чем быть паразитом в военном государстве, которое ничем от обычного государства не отличается.

«Я спину надорву, но буду вас кормить», – сказала я малышу Рамону; именно это говорил мне Папи, когда я приходила к нему несчастная, в слезах, с голодными спазмами в животе и спрашивала, почему он не взял подачки одной из сторон, ничем не отличавшихся друг от друга в его представлении: обе носили оружие, обе придумывали оправдания насилию.

Но с Папи все было иначе. Я не могла заботиться о семье, как он. Однажды, рано вернувшись с работы, я увидела малыша Рамона с одним из энкапотадос; тот угощал его колбасой. Партизаны жили в горах, но иногда спускались. Прятали лица за банданами – потому их и называли энкапотадос – «люди в капюшонах», но мы все равно узнавали их по голосам и знали, кто они. Партизан дал Рамону палочку с кусочком колбасы, которую перед этим подержал над огнем; я видела восторг на лице малыша. Сладкий запах защекотал ноздри. Я понимала слабость Рамона, но позже попросила больше так не делать. А он сплюнул на землю и сказал, что гордостью сыт не будешь и по моей вине трое его младших братьев похожи на мешки с костями. Если мне так хочется, могу голодать, но главой дома скоро станет он, мужчина, и тогда я больше не смогу командовать.