Плод пьяного дерева

20 Платье и вуаль

Церемония причастия оказалась намного скучнее конфирмации. Священник не вызывал духов и в целом вел себя смирно. Мальчики и девочки, принимавшие первое причастие (мальчики сидели слева, девочки справа), мучились со скуки и теребили свои накрахмаленные платья и костюмы, надетые в первый и последний раз в жизни. Петрона была выше других девочек. Все дети держали длинные белые свечи, которые зажгли в середине церемонии. Я чуть не уснула. Закрыла глаза на секунду и, вздрогнув, очнулась оттого, что все хором произнесли Deo gratias – «Благодарение Богу». Я вскочила. Ряды, где сидели причащающиеся, опустели. Мама гневно зыркнула на меня, потянула за футболку и усадила на место. Кассандра прыснула. Тогда я увидела, что дети стоят на коленях у алтаря. Рукава мантии священника волочились по кафельному полу; за ним шел алтарный служка, а священник поворачивался, брал святую облатку из вазочки, которую держал служка, и клал на язык ребенка, а потом подносил к его губам золотой кубок, и ребенок отпивал глоточек.

Когда все закончилось, все присутствующие в церкви встали и захлопали в ладоши.

Уже на улице мама вручила Петроне букет. Та вся раскраснелась, под мышками расплылись пятна пота. Подошла какая-то старуха с размазавшейся тушью. На ней было простое черное платье, и я отошла в сторону, пропуская ее; тут я заметила, что ее талия под платьем туго стянута резинкой от колготок, отчего толстый живот вывалился и висел над колготками валиком, как колбаса.

Петрона обняла старуху за плечи.

– Сеньора Альма, девочки, это моя мама, донья Лусия.

Я вытаращила глаза и запылала. Я и не знала, что мама Петроны собиралась прийти. Что, если она видела, как я уснула в церкви?

Донья Лусия пожала маме руку.

– Зовите меня Лусия, я очень много о вас слышала.

– Где вы сидели, донья Лусия? – выпалила я, решив, что если она сидела спереди или сзади слева, то никак не могла меня видеть.

Донья Лусия похлопала меня по руке.

– В этом возрасте у детишек столько вопросов, – сказала она.

Мама повезла нас в дом Петроны. Донья Лусия села впереди. Они с мамой разговаривали, но я ничего не слышала: Кассандра опустила окно. Меня зажали на заднем сиденье: с одной стороны сидела Кассандра, с другой – Петрона в пышном платье. Ее юбка вздымалась громадным облаком белого атласа, а со стороны Кассандры мне в ухо дул ветер.

Петрона обхватила юбку руками.

– Сейчас увидишь мой дом, ты рада? – спросила она.

Я кивнула. Петрона улыбнулась из-под белой вуали. Вуаль ниспадала с веночка из маленьких искусственных белых цветов, прикрепленного шпильками к ее гладким коротким волосам.

Мы добрались до инвасьона гораздо быстрее, чем я думала; мама притормозила, а Кассандра подняла стекло. В окне Петроны оранжевым пятном расплывалась гора.

– Где мне оставить машину? – спросила мама.

– Где хотите, – ответила донья Лусия. Увидев, что мама колеблется, она добавила: – Не нервничайте. Я предупредила соседей. Вам не о чем беспокоиться.

Мама кивнула, но выпятила губы, как всегда делала, когда волновалась.

Мы припарковались под пальмой рядом с мусорными баками. Я вышла из машины; дул прохладный ветерок. Раньше я хотела побывать у Петроны дома, но теперь, когда мы приехали, мне не терпелось поскорее уехать. Холм выглядел пустынным, и дело не в том, что вокруг никого не было; казалось, все затаились и ждут. Я огляделась в поисках парня Петроны. У него была такая заметная прическа, я бы его точно увидела. Если он – источник угрозы, я, по крайней мере, буду знать, где он стоит. Но если угроза исходит от кого-то другого… я не знала, что тогда делать.

Мама открыла багажник – там была коробка с продуктами и нашей старой посудой, которую мы решили отдать Петроне и ее семье. Петроне было тяжело передвигаться в облаке кружева и искусственного шелка, и мы с Кассандрой взяли ее за руки в перчатках и потянули из машины. Петрона вылезла, донья Лусия стала возиться с ее юбкой, а мама – поправлять веночек. Петрона застыла в своей белой юбке-колокольчике и улыбалась, зная, что выглядит красиво.

Кассандра смотрела на ее туфли. Туфли были старые, облезлые, на каблуках и мысках кожа совсем стерлась. Петрона топталась на месте, и мыски туфель то высовывались из-под колокольчика юбки, то скрывались под ним.

Мы повернулись посмотреть на высокий холм. Оранжевый ветер гнал пыль над дорожкой, ведущей наверх и разрезающей гору ровно посередине. Тропинки поменьше расходились налево и направо. Интересно, куда они вели? Далеко вверху по горизонтальной дорожке, тянущейся вдоль вершины холма, ступала лошадь со всадником. Ее вел еще один человек, пеший. Я не могла понять, мужчина это или женщина, к тому же снизу человечек выглядел ребенком.

Вой автомобильной сигнализации привел меня в чувство; подошла мама, она несла коробку, водрузив ее на бедро. Петрона закатала юбку и прижала ее к груди, а потом мы все пошли вслед за доньей Лусией, которая повела нас к просвету между скал. На ней были туфли на низком каблуке. Я отстала на два шага, и, когда мы начали карабкаться по тропинке на высокий холм, подумала, что мать Петроны потеряет равновесие и упадет, но она не упала – она ловко и уверенно лезла наверх. Вокруг не было ни души. Я решила, что, покуда мы с доньей Лусией и Петроной, нам ничего не угрожает. Шла и разглядывала телесные сетчатые колготки доньи Лусии. Она натерла пятку докрасна. Посмотрела через плечо и убедилась, что за нами никто не идет. Внизу тянулся пустынный оранжевый склон. За мной шла Петрона; она уже не поддерживала юбку, и та волочилась по земле. За Петроной поднималась Кассандра, потом мама с коробкой на бедре. Тропинка выровнялась, и, подняв глаза, я увидела, что мы взобрались на первый уступ. Повсюду, насколько хватало глаз, тянулись хижины; хижины были и на самом верху, они лепились к утесам.

Мы остановились передохнуть. Донья Лусия сказала, что пойдет вперед, мол, ей надо кое-что приготовить. Не успели мы ничего ответить, как она ускорила шаг и начала карабкаться дальше по склону, ступая по несуществующим ступеням и поднимаясь наверх, как по лестнице. Вскоре она скрылась из виду.

Петрона потерла меня по спине и улыбнулась.

– Тут вам ничего не грозит, – сказала она. – Я пойду вперед.

Шлейф ее платья выскользнул и потащился по камням и песку.

Я глубоко вздохнула, огляделась и попыталась расслабиться. Мне любопытно было разглядывать конструкцию этих хижин, сооруженных из разных деталей: листы фанеры вместо дверей, двери вместо стен, старые ржавые рекламные щиты вместо потолков, пластиковый брезент вместо окон. В прорехи можно было наблюдать за текущей внутри жизнью. Тропинка поднималась вверх по холму, и там, где ржавчина насквозь проела металл или ветерок колыхал висящую в проеме простыню, я видела женскую ногу в сандалии, отталкивающуюся от земляного пола и раскачивающую себя в гамаке; мужчину, сидящего на корточках перед костром, разведенным прямо посреди пола; мальчишек, игравших в стеклянные шарики; комод, обклеенный виниловой пленкой, – такой пленкой мама выстилала кухонные ящики. А еще я видела много распятий – обшарпанные, те одиноко висели на гвоздиках на веревочке или шпагате, стояли у стены или около цветочных ящиков.

– Чула, – окликнула меня мама, – не отставай от Петроны. – Она крепче схватила коробку, и посуда звякнула.

Потом нам с мамой и Кассандрой пришлось согнуться в три погибели и карабкаться, придерживаясь за камни и деревья.

– Мой дом на самом верху, – сказала Петрона. Я посмотрела наверх, но вершины холма не увидела. Сосредоточилась на тропинке, высматривая, куда поставить ноги и за что схватиться, если я упаду. Я думала о том, из чего будет сделан дом Петроны – из металлолома или цемента, – и тут мы увидели мальчика, сидевшего у камня рядом с куском пластикового брезента, натянутого на палки. Он жевал сухую травинку. Заметив, что я на него смотрю, он встрепенулся, а потом вскочил и побежал за нами.

– Петрона! Ты вышла замуж и мне не сказала. С каких это пор ты меня не любишь?

Он коротко взглянул на меня, потом на маму и снова повернулся к Петроне.

– Дай мне хоть снять подвязку, глянь, какая разодетая. – Он посмотрел на ее грудь, а потом ей в глаза. – Все у тебя на месте.

Петрона огрызнулась на него. Она вся вспотела. Из-под макияжа начали проступать серые синяки. Она ускорила шаг.

– Это платье для первого причастия, Хулиан. Такой маленький, а все туда же.

– Правда? – Он бежал за нами. Его лицо покрывала пленка грязи, поэтому зубы казались белее, а язык – краснее. – У меня тоже было первое причастие, сто лет назад уже.

Краем глаза я покосилась на него. Он был младше меня; не мог он пройти первое причастие.

Мальчик повернулся и обратился к маме:

– Матушка! Как поживаете? Петрона – ваша подружка? – Он взглянул на мамину коробку. – Что там у вас? Помочь донести?

Петрона повернулась и подхватила юбку.

– Сеньора – моя хозяйка, Хулиан, а теперь уходи. – Подол платья запачкался оранжевой пылью, но это выглядело красиво: юбка стала кирпично-коричневой снизу, а дальше постепенно светлела, переходя в атласно-белый цвет.

– Что за цирк, Петрона, я думал, мы друзья.

Петрона карабкалась дальше. Мальчик спросил:

– Они идут к тебе домой? – И прошептал, обращаясь к маме: – Матушка, заходите ко мне на обратном пути попрощаться. Будьте добрее.

– Sí, sí 41, – ответила мама, утирая пот со лба рукавом рубашки. – Обязательно зайду.

– И дочек приводите. Обещаете?

– Да-да, мы зайдем попрощаться.

Мальчишка остался позади, а я спросила маму, правда ли та собирается заходить к этому жуткому парню. Мама рассмеялась:

– Конечно нет, Чула. Просто мальчикам из инвасьона надо на все отвечать «да» и говорить, что зайдешь потом, а самой уходить. Верно, Петрона?

– Да, сеньора, именно так. А правда ли, что вы выросли в инвасьоне?

Мы добрались до вершины и остановились. Мама поставила коробку на землю. Я оттянула футболку и помахала, чтобы проветриться. Кажется, мы прибыли на место, и я испытала облегчение. Внизу на уступе неподвижно стоял мальчик и смотрел на нас. Рядом с ним пыхтела трехногая собака.

– Вот мой дом, – сказала Петрона и подошла к лачуге слева от нас.

Лачуга казалась даже симпатичной. Левая стена была сделана из старых дверей, а правая – из разномастных решетчатых деревянных панелей. У дома росла сирень. Вдали – скопление хижин и небольшой пустырь, превращенный в футбольное поле. За пустырем высилась пограничная стена с колючей проволокой. Она была гладкая, метров шесть в высоту и явно стояла там для того, чтобы люди из инвасьона не могли через нее перелезть. Над стеной слева виднелся район престижных кондоминиумов, взмывавших в чистое небо, а справа – величественная гора.

– Пойдемте, сеньора, всем домашним не терпится с вами познакомиться.

– Пойдемте, девочки, – сказала мама, и они с Петроной скрылись за выцветшей занавеской в цветочек, которой был завешен вход между стеной из дверей и стеной из досок. Это и была входная дверь. Мы с Кассандрой подошли к занавеске, но в дом заходить побоялись. Рядом на гвоздике висело пластиковое украшение – кажется, фигура одного из рождественских волхвов. Волхв был в тюрбане и держал перед собой золотой сундук. Краски выцвели, но в местах, где пластик загибался, остались яркими. Занавеска висела на веревочке, а веревочка была привязана к столбику, похожему на старый столб электропередачи, но без присоединенных к нему проводов. Кажется, на этом столбе держалась вся лачуга.

Кассандра толкнула меня вперед, и я оказалась внутри. Родственники Петроны, удивленные столь внезапным моим появлением, вздрогнули и обернулись. Я знала, что у Петроны девять братьев и сестер, но в хижине были только два ее старших брата и младшая сестра, и у каждого из них, к моему разочарованию, оказалось свое лицо, а не лицо Петроны, как я представляла когда-то. Кассандра хихикала рядом, а потом донья Лусия взяла Петрону за руку. Все таращились на нее, а донья Лусия представила ее собравшимся, как важного чиновника:

– Вот она, моя Петрона; взгляните, какая красотка! Как королева.

В лачуге не было окон, но в крыше, там, где заканчивался лист рифленой жести и начинался прозрачный пластик, имелся зазор, и в него проникал свет. В комнате стояли три пластиковых стола, лежало несколько больших камней и было много свежих цветов и растений в горшках. В глубине комнаты, где прямо на земляном полу лежали два матраса, побрякивали металлические ветряные колокольчики. У матрасов жужжал маленький вентилятор на батарейках, отчего простыни покрывались рябью, как вода. В углу напротив стоял алтарь с зажженными свечами и фотографиями. Я хотела посмотреть, но мама положила руку мне на плечо.

– Я – сеньора Альма, а это мои дочери, Кассандра и Чула. – Мы с Кассандрой улыбнулись и помахали. Братья и сестра Петроны тоже улыбнулись. Друг от друга мы держались на расстоянии, словно стояли на границе и ни у кого из нас не было документов.

Через некоторое время донья Лусия обратилась к сыновьям:

– Где ваши манеры? Помогите сеньоре Альме с коробкой.

– О, спасибо, – ответила мама, когда один из братьев Петроны поднял коробку с пола. – Поставьте куда-нибудь, где можно ее разобрать. Там тарелки и еще кое-что для кухни… А еще мы купили курицу и торт. С тортом осторожнее, он на самом верху.

Петрона откинула вуаль и подошла к нам, ведя за плечи сестру.

– Чула, Кассандра, это моя сестричка.

У сестры Петроны оказались такие же миндалевидные глаза карамельного цвета, но волосы были длинные, спутанные и светлые.

– Я Кассандра, а это Чула. Сколько тебе лет?

– Десять. А вам?

Она была на год старше меня, но я не собиралась открывать ей свой возраст.

– А как тебя зовут? – спросила я.

– Аврора.

Я взглянула на крышу.

– Здорово, наверно, когда у тебя серебряная крыша. Как у космического корабля.

Сказав это, я тут же поняла, что ляпнула что-то не то: Аврора прищурилась и отвела взгляд.

– В какую школу ты ходишь?

Девочка взгляда не подняла.

– Чем увлекаешься? – спросила Кассандра.

– Качаюсь на качелях, гуляю с друзьями. Мы охотимся на ящериц.

– Тут есть ящерицы? О… И где они живут?

– А еще мы ходим в одно место, где живут призраки, – сказала Аврора.

– Мы обожаем такие места, – улыбнулась Кассандра. – У нас в районе есть одно место, где можно увидеть благословенные души, и еще у нас есть дом, где живет ведьма.

– Правда? – Аврора заткнула за ухо прядь золотистых волос и задумалась. – А в нашем месте мы взяли свечу и зажгли; подул ветер, словно началось второе пришествие, но свеча не погасла.

Кассандра кивнула:

– Да, там точно были призраки.

В кухонном закутке прямо на земле валялись большие алюминиевые кастрюли. Донья Лусия осмотрела тарелки, вилки, салфетки и стаканы, которые подарила мама.

Петрона нарезала торт, и мама сказала донье Лусии:

– Давайте возьмем тарелки, которые я привезла.

Но та отодвинула мамины тарелки и стала искать свои, сказав, что предпочитает их. Мама улыбнулась, как будто не сочла это оскорблением, и повернулась к Петроне:

– Может, газировки?

Мы с Кассандрой и Авророй сели на маленькие камушки, а взрослые – на цементные блоки. Петрону усадили на пластиковый стул. Одному из ее братьев не хватило места, и ему пришлось сесть на землю с тарелкой. Он обратился к маме:

– Скажите, Петрона хорошо себя ведет у вас дома?

У двух братьев Петроны были одинаковые носы. А может, брови. Я никак не могла понять, что именно.

Я собиралась откусить торт, когда вошел старик. Он был бледный, с зачесанными назад черными волосами, на шее висел маленький кошелечек, потрепанный и сморщенный, как маленький трупик. Я вскочила, решив, что это вор, но Аврора потянула меня за рукав и усадила обратно.

– Это дядя Маурисио. Он никогда не выходит из дома, только по особым случаям. Дядя умеет решать любые проблемы. Например, если тебе нравится мальчик, а ты ему нет, – дядя исправит.

– Как это?

Аврора уткнулась в тарелку и поковыряла торт. Старик смотрел на меня в упор.

Мама спросила:

– Вы правда думали, что мы не придем?

– Ну, сами знаете этих городских, они же брезгуют и носа не покажут на нашей горе без лишней надобности. – А вы красивее, чем нам рассказывали, – сказал маме один из братьев.

– Я? Да и вы, ребята, недурны собой! – Братья рассмеялись, а мама продолжила: – Но скажите, а если дождь? Как вы спускаетесь с горы и поднимаетесь?

Старик подошел ко мне ближе и присел на корточки. Я на него не смотрела и сидела затаив дыхание. Колдун, не иначе. Попыталась ни о чем таком не думать и посмотрела на маму. Та постукивала по полу ногой. Наверное, ей не терпелось уйти, как и мне.

– Дай руку, – попросил старик.

Мама предупреждала никогда не давать руку колдунам, но я смотрела на сморщенный трупик у него на шее и не знала, как поступить, и руку дала.

– Я так рада, что вы пришли, сеньора, – сказала Петрона. – Соседи нам наверняка завидуют. Когда я сказала, что вы придете в гости, мне никто не поверил.

Старик отпустил мою руку. Я раскрыла ладонь: на ней лежала раковина улитки с приставшими к ней комочками грязи.

– Сегодня нашел. Красивая, да?

Я подняла глаза и увидела, что мама на меня смотрит. – Сеньора, – сказала Петрона, – это дядя Маурисио. Он хотел с вами познакомиться.

– Как поживаете, – пробормотала мама. Маленькая бороздка над ее верхней губой напряглась.

Старик встал.

– Если возникнут проблемы, – сказала Петрона, – обращайтесь к дяде Маурисио. Мы все к нему ходим, когда нужна помощь. Да, дядя?

Мама посмотрела на нее, потом перевела взгляд на старика.

– Какие проблемы?

– Любые. – Он отряхнул ладони. – У меня отличный глаз. С крыши могу снять двоих.

Мама коротко улыбнулась.

– Что ж, если бы я знала, что вы придете, я бы потренировалась. У меня не такой хороший глаз.

– Поэтому вам нужен я. Мне нужна лишь фотография и адрес; я пущу своих людей по следу, и мы хорошенько напугаем кого вам надо.

– Дядя мастер своего дела, – подтвердила Петрона. – А все заработанное откладывает, чтобы купить маме нормальный дом. Из кирпича.

– Или, например, кто-то врезался в вашу машину, а отвечать не хочет, – продолжал Маурисио. – Легко. Заберем машину, продадим и выручку поделим пополам.

Мама повернулась к Петроне:

– Как хорошо, Петрона, иметь такого полезного родственника. А вот в моей семье одни лодыри. Например, сестра…

Так мама сменила тему. А я не знала, что делать с раковиной улитки. Бросить ее на землю я не могла – старик бы увидел, – поэтому сжала в ладони. Может, мне удастся ее раскрошить?

Аврора подвинулась ближе.

– А я на свое первое причастие надену такое же платье, как у Петроны, только шлейф у меня будет длиннее и будет волочиться сзади метра на два.

– Да, это очень красиво. – Я хотела сказать, что на самом деле это будет ужасно, потому что шлейф запачкается, особенно если она будет ходить по своему инвасьону, но побоялась опять ляпнуть что-то не то. Раковина врезалась в кожу.

– …и туфельки у меня будут хрустальные, как в сказке, – закончила Аврора.

– Как у Золушки?

– Нет, в другой сказке.

– Петрона, встань-ка и покажи нам опять свое платье, – сказала донья Лусия. – Покружись, чтобы все увидели. Неужели вы его сами сшили, сеньора Альма?

– Да, – ответила мама. – Меня мама научила.

Я прищурилась, вспомнив вдруг, что наши с Кассандрой платья для причастия мама купила в магазине. Глядя на кружащуюся Петрону, я ощутила укол зависти, но потом мне стало стыдно. Неужели Петрона не заслужила, чтобы для нее сшили платье? Я отвела взгляд и сильнее сжала в ладони улиточную раковину. Братья Петроны захлопали в ладоши, а когда я снова посмотрела на Петрону, вуаль задралась, а юбка надулась от ветра. Из-за занавески вдруг вывалился маленький мальчик, споткнувшись о коробку, которую мы поставили у двери. Он упал на четвереньки и беззвучно затрясся от смеха. Потом в комнату ввалился другой мальчишка, чьи волосы лезли ему в глаза. Он встал на пороге.

– Это еще кто? – спросил мальчишка, кивая на нас.

Мы молчали, а лачуга наполнилась запахом цементного клея. На миг все замерли, потом старший брат Петроны бросился за мальчишками, и они убежали, а донья Лусия закричала вслед, чтобы он их не бил. С улицы донеслись крики и смех. Потом второй брат Петроны вышел на улицу.

– Дурное влияние инвасьона, – пояснила донья Лусия.

– А почему ваши старшие сыновья не помогают? – спросила мама, кажется, поняв, что за сцена только что развернулась на наших глазах. – Разве они ничего не могут сделать?

Донья Лусия пожала плечами:

– У них свои проблемы. Полицейские сюда не суются. Если бы не энкапотадос, не знаю, что с нами сталось бы. Они ужасные люди, но, по крайней мере, у них дети наркоманами не становятся. – Она уставилась в пол, а потом продолжила: – Мой Фернандито подружился с этими десграсиадос 42, с наркоманами. Ну и посмотрите на него. Двое младших пошли по той же дорожке. А вы что хотели? Дети глупые. А разве я могу им помешать? Моего мужа и двоих старших сыновей забрали, нам пришлось бежать с родной земли, и с тех пор у меня гангрена и астма. Я только ставлю свечи Богоматери.

Она махнула на угол, где был алтарь. Со своего места я насчитала четыре фотографии. Посчитала в уме: донья Лусия сказала, что трое ее сыновей нюхают клей, а сейчас в доме были двое братьев Петроны и одна сестра. На трех фотографиях изображены оставшиеся трое братьев Петроны, но кто на четвертой?

Петрона потирала предплечья руками в перчатках; мыслями она явно была где-то далеко. Я догадалась, что на четвертой фотографии их отец.

Я сочувствовала Петроне всем сердцем. Подумала о ее младших братьях. Как можно стать наркоманами из-за клея? Я много раз видела на улице детей с бумажными пакетами: они нюхали клей. В Боготе таких пруд пруди. Глаза у них остекленевшие, взвинченные. Они сидели на углах, на пороге торговых центров и ресторанов и клянчили деньги. Я уставилась на занавеску, вслушалась в происходящее на улице.

Когда пришло время уходить, мы попрощались с родными Петроны. Ее дядя сделал вид, что приподнимает над головой невидимую шляпу, а мама приподняла края невидимой юбки и присела в реверансе. На улице мы посмотрели вниз на тропу, по которой нам предстояло спуститься. Петрона сказала, что это очень быстро. Я окинула взглядом крыши лачуг – серебристые и прозрачные, из рифленой жести и пластика и не присоединенные к стенам раствором, а придавленные сверху грудами кирпичей. А если посмотреть вперед, можно было увидеть Боготу такой, какой я ее знала: большой современный город с мощеными улицами, многоэтажками и окутанными дымкой балконами с фигурными коваными решетками.

Петрона спустилась с нами почти до самого низа. Она крепко держала меня за руку, и ее кружевная перчатка неприятно кололась. Мне снова стало любопытно, где ее приятель. Я испугалась.

– Понравилось в гостях, детка? – спросила она.

– Да. – Я смотрела на низ ее платья, волочащийся по оранжевой земле.

Петрона остановилась и сказала, что проследит, как мы спустимся. Моя рука выскользнула из ее ладони, я обняла ее и поскакала вниз. Наша машина стояла под пальмой, там, где мы ее оставили. У машины я обернулась и посмотрела наверх. Петрона все еще стояла там, на уступе холма, где начинались лачуги. За ее спиной тянулся вверх высокий оранжевый холм; ветер трепал белую вуаль, а подол окрасился в цвет ржавчины.

Мне вдруг захотелось остаться.

– Чула, – позвала мама. – Поспеши.

Я подошла и села в машину. Мама повернула ключ и переключила передачу. Машина еще не тронулась, а мама процедила сквозь стиснутые зубы:

– Этот дядя Петроны – дурной человек. Покажи, что он тебе дал. Что он тебе сказал?

Синяк под глазом был еще заметен, когда наступил день причастия, но сеньора Альма замаскировала его сначала зеленым кремом, а потом персиковым. Она накрасила меня так, что я стала очень красивой: подвела глаза тонкой черной полоской и подрумянила щеки розовыми румянами. Я чувствовала себя принцессой, а Чула с Кассандрой были моими фрейлинами; они приносили воду, взбивали юбку и возились с моей вуалью. Я чувствовала внутренний подъем, которого никогда раньше не ощущала. Теребила руки, ощущая необычайную легкость в ногах и вместе с этим наполненность. Мой взгляд падал на платье – мои руки в белых перчатках теребили юбку, – и я думала: все это не мое. Я всего лишь девчонка из инвасьона. Священник сказал, что внутренний свет и покой возникают, когда начинаешь жить ради других. Я ухватилась за эту мысль и успокоилась. Подумала о маленькой Авроре. О ее мягких белых волосиках, пушившихся на висках, как воздушные корни.

В церкви я была самой старшей, кто проходил церемонию первого причастия. Девятилетние девочки бросали на меня оценивающие взгляды и зло посмеивались. Я же смотрела только на священника и думала, что, будь папа жив, он бы обрадовался, увидев меня в этой церкви в этом красивом платье, сказал бы: вот видишь, Петро, честный труд всегда вознаграждается. Я зажгла свою свечу для причастия от свечи соседней девочки и вспомнила папины белые брови, такие густые и жесткие. Наклонила свечу влево, чтобы стоявшая рядом девочка смогла зажечь свою. Будь папа здесь, я бы и ему соврала.

Теперь я целыми днями убиралась, готовила и притворялась, что сплю. Но я не спала. У Сантьяго я складывала горкой одежду на кровати, сооружая обманное тело, которое должно было заменить тело настоящее – мое тело, которому так хорошо удавалось прятать конверты из коричневой бумаги, так хорошо удавалось ходить быстрым шагом, пролезать на четвереньках через дыру в заборе и стоять в темноте там, куда не дотягивался свет уличных фонарей, а потом протягивать коричневый конверт человеку на проезжающем мотоцикле; завидев меня, он ускорялся и молниеносно выхватывал конверт у меня из рук.

Когда дело было сделано, я возвращалась, сталкивала обманное тело на пол, и оно, выполнив свою функцию, превращалось в груду нестираной одежды на полу. Тогда оставалась лишь я; я забиралась в кровать и засыпала сразу, закрыв глаза. Мое настоящее тело хорошо умело изображать невинность.

Папе я бы сказала: да, Папи, тружусь в поте лица…

Может, если бы Папи был здесь, я бы не вела себя так глупо и верила всему, что мне говорили. Когда я стала такой, единственное, что мне помогало, – маленькое раскладное зеркальце; я доставала его и смотрела на свое лицо. Дразнила себя. «Вот они, глаза настоящей лгуньи», – говорила я. Мои два глаза. Зрачки маленькие. Косметика сеньоры – всего лишь фокус. А если приглядеться, серые синяки проступали сквозь краску – синяки, которые я сама захотела. Серые пятна.

Я встала. Пора было становиться в очередь и глотать облатку.