По ту сторону фронта (книга вторая)

Встречи с полицией

В половине марта Картухин доложил мне, что его заместитель Жидаев через лесника Бориса, жившего теперь в Железнице, наладил связь с полицаями Любешовского и Камень-Каширского участков. Полицаи собирались бросить опостылевшую работу у немцев, но боялись, что мы не простим им этой службы и будем преследовать их. Они хотели встретиться с представителями партизан, договориться, получить от нас какую-то гарантию безопасности.　

Не впервые было нам вести переговоры с полицаями, и каждый раз по поводу этого возникали жестокие споры. Некоторые командиры на все лады предостерегали меня от рискованного шага.　

— Знаем мы полицаев, — говорил Анищенко, — камень-каширские не лучше чашницких, которые хотели содрать с вас кожу в Симоновичах. Помните?..　

И без Анищенко я знал, что вербуются полицаи главным образом из кулаков, уголовников, бывших петлюровцев и белогвардейцев. Ими руководят шкурные интересы. В сорок первом и в сорок втором они и не думали мириться с нами, только теперь вот и опомнились, когда Советская Армия гонит фашистов на запад. Это — неискреннее раскаяние. В зависимости от обстановки, они могут предать любого, кто им доверится.　

И вместе с этим я вспоминал о людях, обманутых врагом. Обманным путем завербован был Гейко — теперешний партизан. К счастью, он сразу же одумался и нашел в себе мужество порвать с полицией. А сколько людей не имели мужества сделать это. Один из высоцких полицаев рассказывал такую историю. Попал он в плен, был некоторое время в лагере, а потом украинцев из оккупированных областей начали распускать по домам с условием, чтобы они явились в комендатуру по месту жительства, встали на учет и получили работу. Работу, разумеется, у немцев. Немало наивных людей попалось на эту удочку. Когда они приходили в свои села, им предлагали на выбор: сделаться полицаями, ехать на каторжный труд в Германию или вернуться в лагерь. Конечно, согласившись идти в полицию, они проявили слабость, изменили Родине, но тогда, в 1943 году, в тылу врага, дело было не в оценке их поведения. Мы не прощали их, мы искали способы разложить полицейские и так называемые «казачьи» формирования фашистов. Пусть пробудится совесть у тех, у кого она еще есть; пусть откроются глаза у обманутых; пусть шкурники знают, что народ будет судить их как предателей. Сомнения, угрызения совести и страх посеют среди них панику. Немцы, видя, что полицаи и «казаки» ненадежны, будут ставить на их место мадьяр или румын, а еще лучше — своих же «тотальников». Этим мы оттянем от фронта или из прифронтовой полосы не один батальон противника, и ради этого стоит рискнуть.　

Применяя подметные письма, листовки, ведя прямую агитацию и агитацию через родню полицаев, мы уже достигли известных успехов. Много бывших полицаев и «казаков» перешли на нашу сторону и честно сражаются в отрядах Каплуна, Логинова и Анищенко.　

Во время январской облавы, в трудный момент, ушла в лес вся высоцкая полиция, и начальнику ее — матерому белогвардейцу Фомину пришлось идти вместе со своими подчиненными. Несколько позднее Логинов сумел связаться с «казаками», охранявшими станцию Павурск, и целый взвод этих «казаков» в полном составе перешел к нам. В другой раз логиновский заместитель Воронов установил связь с неким Потокиным, состоявшим в охране станции Крымно, и убедил его стать партизаном. Потокин сагитировал еще девятерых «казаков». Они захватили оружейную пирамиду и принудили сдаться остальных охранников — пятьдесят девять человек. В конце концов даже немцы вынуждены были　признать, что от них зачастую разбегаются те, кого они считали самыми надежными своими приспешниками.　

Правда, были и другие примеры — примеры вероломства и непримиримости полицаев. Вспоминается случай с командиром партизанской группы Сыско. В начале июня 1942 года в Налибокской пуще один лесник под предлогом переговоров с какими-то подпольщиками заманил его в дом, окруженный полицией. Сыско был схвачен врагами, а сопровождавший его сержант Краснов убит.　

А вот что произошло совсем недавно. Начальник Обзырской полиции прислал на нашу заставу в Старом Червище своего брата с письмом, в котором говорилось, что обзырские полицаи хотят уйти в партизаны. Он предлагал организовать встречу с нашими представителями в Новом Червище. Мы согласились, но когда Картухин с группой товарищей явился туда, что-то показалось ему подозрительным. И он не ошибся: село было окружено немцами и полицаями. Враги не застали партизан врасплох, но силы были неравные. Фашистам удалось ворваться в село и поджечь десяток дворов. Трудно было отбиться от них, но партизаны все-таки отбились.　

Еще труднее пришлось группе Камардина и Воробьева из отряда Логинова. Взорвав один эшелон под Ковелем, партизаны договорились идти на взрыв второго эшелона, в районе станции Любитов, вместе с «казаками», охранявшими этот участок. Предполагалось, что с этого начнется партизанская работа любитовских «казаков». Чего, казалось бы, лучше: и задание будет выполнено, и нашего полку прибавится. С небольшого хуторка около Колодяжна, где дневала партизанская группа, послали письмо в Любитов, своим новым союзникам. Капитан — старший команды прочитал его и сказал связному: «Идите и ждите, мы придем». И они пришли, но не как союзники, а как враги. «Казаки» вместе с немцами врасплох напали на хутор. В завязавшейся схватке были убиты боец Пащенко и хозяин хаты, в которой остановились партизаны. Несколько человек из них получили тяжелые ранения.　

Словом, по-разному оборачивались наши встречи с полицаями. Довольно часто можно было рассчитывать на успех и так же часто можно было ожидать ловушки. Поэтому и предостерегал меня Анищенко от рискованного шага. Но, повторяю, я считал, что рискнуть стоит. Да и вся наша работа сопряжена была с риском.　

Григорьев и Целлермейер — типичные штабисты — нашли еще один довод: как посмотрит на это командование? Встреча и переговоры с врагами Родины, говорили они, подорвут мой авторитет, вызовут недоверие ко мне со стороны начальства. Да и по партийной линии…　

— Зачем вам пачкать свое личное дело? — спрашивал Целлермейер. — Не понимаю.　

А я его не понимал и никак не мог согласиться с этим доводом.　

— Я и не собираюсь пачкать свое личное дело. То, что делается для пользы Родины, не может запятнать репутацию советского человека.　

Но рисковать безрассудно я вовсе не собирался. Неудачи Сыско, Картухина, Камардина и Воробьева объяснялись, по-моему мнению, нашими же собственными недосмотрами, недостатком бдительности. Чтобы и на этот раз не попасть впросак, мы заранее, за три дня, послали в Железницу, где назначена была встреча, группу разведчиков во главе с Жидаевым. Если что-нибудь вызовет у них подозрение, они сообщат.　

Ничего подозрительного они не заметили, и вот 20 марта партизанская делегация выехала в Железницу. Двадцать шесть человек — ребята, как говорят, на подбор, на прекрасных лошадях, с автоматами и с маузерами в блестящих деревянных колодках, они должны были произвести впечатление на полицаев и своим воинственным видом повлиять на исход переговоров.　

— Надо продемонстрировать свою мощь, — сказал Картухин, оглядывая товарищей.　

Он возглавлял делегацию. Полицаи рассчитывали на встречу с дядей Петей, но я решил, что будет лучше, если за старшего поедет Картухин. Парень он видный, хорошо держится, умеет говорить кратко, точно и внушительно. И авторитетом среди волынян он пользовался большим, потому что отряд его процентов на шестьдесят состоял из местных жителей. Сам я ехал как рядовой делегат, под видом старого партизана и друга дяди Пети — Михаила Ивановича Клименко. Так было сказано всем членам делегации, и, выезжая, я еще раз строго предупредил их, чтобы они не проговорились.　

Жидаев встретил нас на околице и проводил в хату, выбранную для переговоров.　

— Все в порядке, спокойно. Пойду встречать полицаев. Вам отсюда видно будет.　

Действительно, хата выходила окнами на речку, за которой видна была широкая луговина и роща, закрывающая горизонт. Из нее-то и должны были появиться полицаи.　

Жидаев вышел на песчаный бугор на берегу, выстрелил из маузера в воздух и остановился, дожидаясь. За рекой раздались в ответ два винтовочных выстрела, и через какую-нибудь минуту на опушке показались семеро с маленьким белым флажком. Пока они перебирались на наш берег, здоровались с Жидаевым, шли до хаты, мы успели рассмотреть их.　

Полицаи, вероятно, посчитали неудобным или зазорным надевать для такого случая свою форму и надели гражданскую одежду, мешковатую, очевидно, с чужого плеча. Но все были с винтовками, а у одного — даже автомат. У каждого, кроме того, по четыре гранаты: две обыкновенные, наши, и две немецкие, длинные ручки их торчали, как черенки малых саперных лопат.　

Все они были рослые, плечистые, здоровущие — похоже было, что подбирались в делегацию люди повнушительнее, чтобы произвести впечатление. Только один выделялся своей худобой и длинным, вроде птичьего клюва, носом на костистом смуглом лице.　

Вошли. Жидаев представил их, и Картухин, в качестве главы нашей делегации, с каждым поздоровался за руку, спокойно и сдержанно, ни единым словом, ни единым жестом не выдав своей настороженности и напряженности.　

— Садитесь. Никто нам не помешает — хозяева переждут у соседей.　

Уселись во всю длину стола, полицаи, не выпуская из рук винтовок, — справа, под образами, партизаны — слева. На противоположных концах стола, друг против друга, оказались Картухин и длинноносый. Он, как я понял, был у них главным. Не только клювообразный нос, но и его недоверчивый суровый взгляд исподлобья придавали ему сходство с хищной птицей, да и звался-то он Коршуном. Я примостился посередине, и мне удобно было наблюдать за всеми, одного только, сидевшего в самом углу, я не мог рассмотреть. Что-то мне в нем почудилось знакомое, но он сидел, полузакрыв лицо рукой, и, не поднимая головы, строчил что-то карандашиком в записной книжке.　

Начал Картухин. Он рассказал об успехах Советской Армии, о росте сопротивления в фашистском тылу, о том, что борьба с иноземными захватчиками — общее наше дело. Отрадно, что полицаи, осознав это, решают порвать со службой у немцев. Говорил он не длинно, но обстоятельно, четко формулируя мысли, приводя конкретные примеры. Под конец зачитал письмо одной девушки (кажется, ее фамилия была Шульгач), сестры полицая из Кухотской Воли. Брат насильно отправил ее в Германию, и она, отданная в рабство своим же собственным братом, проклинала и его, и неметчину, и свою пропащую долю.　

Слова Картухина произвели впечатление. И не только слова: внушительная фигура, голос, манера держаться — все это импонировало слушателям. Правда, Коршун хмурился, но по окончании речи, как я и ожидал, первый взял слово.　

— Чи буде дядя Петя на зустриче? — спросил он сиплым голосом.　

— Дядя Петя сейчас за Горынью, — ответил Картухин. — Но все, о чем мы будем говорить тут, согласовано с ним.　

Затрудняюсь сказать, как это было принято полицаями, но я подумал, что, если спрашивают, значит, инкогнито мое не разгадано. А Коршун, откашлявшись, продолжал:　

— Мы просылы зустричи з вами, червоными партизанами, тому що бильш не бажаемо служиты герману…　

Говорил он неплохо, видимо, умел и подготовился, но то, что он сказал, мы уже слыхивали и раньше. Жаловался на то, что полицаев, дескать, обманули — говорили, что служить они будут Украине, а приходится служить Гитлеру; обещали, что украинцы будут хозяевами на своей земле, а хозяйничают немцы. Теперь вот и хотят обманутые полицаи разойтись по домам, вернуться к мирному труду. Но им необходима уверенность, что партизаны не тронут их, не будут преследовать «як бывших службовцив у полиции».　

На этом и кончил Коршун. Двое полицаев, выступавших после него, повторяли то же самое и даже начинали с одной и той же фразы: «Я цилковито згидный з промовою друга Коршуна».　

Пока говорили, я внимательно вглядывался в полицаев, стараясь прочесть их мысли, запомнить их лица: может быть, еще придется встретиться. А тот, в самом углу, показавшийся мне знакомым, упрямо не поднимал головы. И только под конец, когда Картухин предоставил мне слово, назвав, как было условлено, Михаилом Ивановичем, сидевший в углу встрепенулся и глянул мне прямо в лицо белесыми глазами из-под лохматых бровей. Вот это кто! Сразу припомнился строй высоцких полицаев с Фоминым во главе и в первой шеренге парень с этими белесыми глазами. Потом он дезертировал от нас, вернулся в полицию, а теперь снова хочет уходить из нее. Хорош фрукт!.. Но я и виду не подал, что узнал его. И он промолчал и, бросив косой взгляд на Коршуна, опять уткнулся в записную книжку.　

Да, не ладно получилось. А тут еще, как назло, вошел Максим. Ему надо было доложить, что возвратился разведчик из Любешова, и он, позабыв наш уговор, обратился ко мне по-обычному:　

— Дядя Петя…　

Сразу понял ошибку и осекся. А Картухин, не растерявшись, поправил его вопросом:　

— Что — связной от дяди Пети?　

— …Так точно, товарищ майор, — отчеканил Максим. (Для солидности мы называли Картухина майором.)　

Картухин медленно перевел взгляд на меня.　

— Михаил Иванович, идите побеседуйте.　

Все это произошло мгновенно, и если полицай, сидевший в углу, понял, в чем дело, то остальные не догадались, не заметили даже нашей мимолетной ошибки.　

Когда я снова вошел в хату, официальная часть переговоров была закончена, обе делегации перемешались, шел непринужденный разговор и не чувствовалось прежней настороженности и недоверчивости. Очевидно, все были удовлетворены результатами встречи. Жидаев приглашал полицаев пообедать вместе с нами, но Коршун отказался:　

— Не можу. Треба йихаты до своих.　

И начал прощаться. А за ним — и другие.　

Вечером, по дороге в лагерь, обсуждали итоги переговоров, хвалили Картухина:　

— Дипломат. На уровне провел… И как это здорово получилось насчет связного от дяди Пети!.. Ведь если бы не вы, товарищ капитан, осрамил бы нас Максим. Вот уж кто не годится в дипломаты.　

И Максим, чувствуя себя виноватым, ни словом не отвечал на шутки.　

Переговоры действительно были проведены «на уровне», и результаты их не замедлили сказаться, хотя произошло все несколько иначе, чем мы думали. Между полицаями и немцами происходили стычки, часть полицаев вступила в наши отряды, часть разошлась по домам, но большинство ушло в банды националистов. Этой возможности мы не учли, не вспомнили о том, что полиция создавалась националистами и всецело находилась под их влиянием.　

Узнав о нашей встрече с полицаями, гитлеровцы приняли свои меры. В Камень-Каширске специальный представитель гестапо имел свидание с руководителями бульбовского «провода» (так назывались местные организации украинских буржуазных националистов) и заключил с ними тайный договор, по которому бульбаши должны будут уводить свои банды в лес под видом «украинских повстанцев». Они выкинут лозунг одновременной борьбы и против Москвы, и против Берлина, но на самом деле будут бороться только с Москвой, с большевиками, с партизанами, отвлекая этим наши силы, помогая захватчикам. Такие же договоры заключались и в других районах, мы получали сведения о них от наших разведчиков. Принимая во внимание, что взаимоотношения бульбашей и оккупантов были взаимоотношениями слуг и хозяев, вернее назвать эти договора секретными инструкциями, предписанием начальства.　

И предписание выполнялось. Первым столкнулся с лжеповстанцами Садиков (Ильюк). После боевой операции на железной дороге Ковель — Брест он возвращался со своим взводом на базу. Крестьяне предупредили партизан, что учебный шуцманский батальон в　полном составе с оружием ушел из Ковеля в лес и базируется где-то около Замшан. Сообщение это заставило командира насторожиться — встреча с такими крупными силами противника не сулила добра. Однако избежать ее не удалось. Началось с того, что партизаны задержали полицая, отбившегося от своих или посланного куда-то. Разоружили его, но не успели допросить, как на дороге показался замшанский староста. Задержали и его. А еще через несколько минут из кустов впереди раздался оклик:　

— Стий! Хто иде?　

Партизаны сразу рассыпались и залегли, готовые к бою, а Садиков ответил:　

— Мы красные партизаны. А вы кто?　

— Мы украинские повстанцы.　

— Давайте командира на переговоры, — потребовал Садиков.　

Из кустов вышел здоровый детина в шуцманской форме, с собакой-овчаркой. «Уж не на партизан ли они собираются охотиться с этой зверюгой?» — подумал Садиков. А полицай свистнул, и на свист выскочило еще трое шуцманов.　

— Пийдем до нашего командира на переговоры.　

Отказываться было нельзя — сам напросился. И, захватив с собой пятерых товарищей, Садиков отправился вслед за полицаем. Безразличным тоном спросил провожатого:　

— Давно вы ушли от немцев?　

— Сегодня ночью.　

Должно быть, поэтому они и не сменили своей формы. А может быть, и не хотели ее менять? В лагере людей, называвших себя украинскими повстанцами, все щеголяли в той же позорной форме. Было их много. И вооружены они были до зубов. Даже минометы и пушки (не говоря уже о пулеметах) стояли на своих местах, слегка замаскированные кустиками и, наверное, готовые к стрельбе. Невольно напрашивался вопрос: как это они сумели вывезти артиллерию тайком от немцев? Нет, что-то тут не ладно. Садикову стало не по себе: в самую пасть зверя сунулся! Но надо было держаться, и он только пощупал рукой гранату, лежавшую в кармане, уж она-то в крайнем случае не подведет.　

Провожатый указал на группу шуцманских начальников:　

— А вот и наш командир. Лысый.　

И неясно было: то ли это фамилия, то ли просто сказано, чтобы отличить его от других. Он стоял в середине, грузный, немолодой, шапки на нем не было, и, как медный, хорошо начищенный шар, блестела голая голова.　

Садиков подошел и поднес руку к козырьку:　

— Здравствуйте, товарищи!　

Все обернулись и, подняв руки, дружно ответили:　

— Героям слава!　

Провожатый доложил, и сразу же начался неорганизованный, но довольно острый разговор. Один из шуцманов, которого называли замполитом, пытался упрекать Садикова в том, что он, украинец, воюет за москалей, за большевиков. Старая музыка! Садиков резко оборвал его:　

— Нечего меня агитировать — я и сам хороший агитатор. И не для этого мы пришли сюда.　

Лысый был настроен более мирно:　

— Нам треба договаритися, щоб не воюваты миж собою.　

— Вот именно, — подтвердил Садиков, — за этим и пришли. И не только между собой не воевать, а чтобы вместе бить фашистов. Если вы согласны на переговоры, я по радио свяжусь со своим соединением — приедут представители.　

— По радио, — повторил Лысый. И снова: — По радио. — Словно обдумывал что-то. — А где встретимся?　

— Да хоть в Замшанах, если не возражаете. В хате Бирюка… Знаете?..　

— Найдем.　

Шуцманы согласились. Назначили срок. Начали прощаться Все по-хорошему. И вдруг, откуда ни возьмись, подбегает к Лысому тот самый полицай, которого задержали партизаны.　

— Друже командире, цей красный командир, — он показал на Садикова, — видняв у мене крысу (винтовку), пыстоль та бомбу. Вин и старосту заарестував…　

Садикова даже передернуло. Вот принесла нелегкая! И как это его упустили! И, чтобы перехватить инициативу, повелительным жестом остановил жалобщика:　

— Правильно! Отобрал оружие. Если будете ходить в одиночку и заниматься грабежом, расстреливать буду. Каждый день по селам идут грабежи, а народ всю вину сваливает на партизан и на повстанцев.　

Лысый нахмурился, задумался.　

— Командир прав, — сказал он полицаю. — Но вы, друже (это относилось к Садикову), вернить зброю моим другам.　

— Хорошо. — Садиков обернулся к своим. — Евстифеев, иди принеси оружие и скажи, чтобы старосту отпустили.　

Инцидент был ликвидирован. Дружелюбно прощаясь с партизанами, Лысый снова подтвердил: придем, встретимся, договоримся. И… обманул. Наши представители, явившись к назначенному времени в Замшаны, дожидались понапрасну — никого из лжеповстанцев даже поблизости не было. Выяснилось, что сразу же после разговора Лысого с Садиковым весь батальон перебазировался в Скулинский лес — лишь бы не встречаться с нами. И Лысому, и его замполиту такая встреча была невыгодна. Уходя для виду в лес, разглагольствуя о своей бунтарской независимости, шуцманские начальники, на самом деле, оставались верны прежним своим хозяевам. Только методы изменились: теперь они работали на оккупантов тайно, стараясь обмануть и народ, и своих подчиненных, и нас. Каждая встреча полицаев или «казаков» с партизанами, каждый разговор по душам разоблачал эту подлую политику. Те из полицаев и охранников, в ком еще оставалась совесть, и те, которые начинали понимать, что дело их проиграно, десятками переходили к нам после таких разоблачительных разговоров. Именно во избежание разоблачений и увел Лысый свой батальон из Замшанского леса.　

Несколько иначе получилось с другим шуцманским батальоном. Он тоже ушел в лес и тоже объявлен был батальоном «украинских повстанцев». Логинову удалось связаться с его командованием, и — человек действия — он тотчас же предложил начать совместную борьбу против фашистов. Добился согласия. Шуцманы выделили специальную боевую группу, которая отправилась вместе с партизанами на шоссейную дорогу Ковель — Брест. Устроили засаду. Но когда дошло до дела, когда партизаны подорвали несколько немецких машин и вступили в бой с колонной гитлеровцев, шуцманы организованно, по приказанию своего командира покинули поле боя.　

Объяснить это трусостью невозможно — это было явным предательством, рассчитанным на то, что немцы разгромят партизан. А на следующий день батальон предателей всеми силами обрушился на логиновский лагерь. Правда, врагам не удалось разгромить отряд, но все же потери партизан были значительны.　

Вот для чего шуцманы уходили в лес целыми батальонами, вот для чего объявляли они себя «украинскими повстанцами».　

В этом, как я уже говорил, сказалось влияние националистов, которое мы недооценили, не сумели своевременно нейтрализовать. Но несомненно, что и наше влияние на полицаев сказывалось во многом. Подразделения их становились ненадежными, разлагались. В ряде случаев шуцманские батальоны, перебрасываемые в лес под видом «повстанцев», оккупанты вынуждены были заменять своими строевыми частями.