По ту сторону фронта (книга вторая)

Облавы на хочинцев

В конце января 1943 года Хочинский отряд, вызванный на Центральную базу, по приказанию Бати был переформирован, усилен, объединен с Сазоновским отрядом и отправлен обратно.　

Командиром назначен был С. П. Каплун. Наконец-то он возвращался на родную свою Украину, о чем давно уже мечтал, да еще возвращался во главе такой внушительной силы!..　

Рассказывая мне об этом походе, Степан Павлович невольно вспомнил старое — как мы шли на Выгоновское озеро. Тогда он сильно натер себе ноги и, посмеиваясь над своим несчастьем, жалел, что нет у интендантов в каптерках среди прочих предметов НЗ запасных ног, которые можно было бы привинтить на привале взамен своих — усталых и натертых. Теперь, в походе на Хочин, ему уже не нужны были запасные ноги: весь отряд ехал в санях и на хороших лошадях.　

Партизаны по пути могли без опаски заглядывать не только в мелкие населенные пункты, но и в районные центры. Каплун вспоминал, как в двадцатиградусные январские морозы вся нечисть, работавшая на фашистов, — бургомистры, солтусы, полиция — разбегалась в нижнем белье от народных мстителей.　

Так было в местечке Люденовичи, когда партизаны появились на его окраине. Служители «нового порядка», проявили невероятную бдительность и оперативность, ускользнув даже от разведки Каплуна. Зато пухлые многобумажные «дела» местечковой управы и полиции они не могли захватить в спешке. Партизаны сожгли весь этот бумажный мусор. Сожгли и управу. Разгромили они и Люденовичскую паровую мельницу, кожевенный завод, сапожную мастерскую — предприятия, работавшие на фашистов. А к партизанскому обозу прибавилось шестнадцать подвод с мукой и кожей.　

Переправившись через Припять и миновав Туров, отряд вступил в дремучие и болотистые чащи украинского Полесья. На дороге, около полусожженного хутора, разведка обнаружила труп, по всей видимости, партизана, а вокруг хутора — следы недавнего боя. Выяснилось, что немецкая карательная экспедиция случайно натолкнулась на партизанский госпиталь и, пользуясь тем, что охрана была недостаточно бдительна, напала на него: воевать с ранеными не в пример легче.　

Это было на рассвете, а около полудня поступило новое донесение разведки: в лесу у дороги расположился большой обоз, горят костры, и у костров — фашисты. Вот они, каратели! Каплун не рассчитывал столкнуться с ними, но, если уж они подвернулись, решил отомстить за раненых партизан. Боеприпасов было много — ведь ехали прямо с Центральной базы; да, кстати, не мешало проверить в бою и личный состав отряда, с которым Каплун делал первый поход.　

Взвод Дворецкого, находившийся в разведке, завязал　перестрелку, значительные силы партизан двинулись в обход. Пользуясь позиционным преимуществом, гитлеровцы все же сумели ускользнуть от расплаты, только отряд, прикрывавший отступление, не успел сесть на подводы и, оставив после боя два десятка убитых, рассыпался по лесу. Несколько дней потом блуждали гитлеровцы по трущобам, не смея заглядывать на хутора, пугали случайно встречающихся женщин и сами пугались их, протягивали руки: «Матка, клеб», расспрашивали дорогу на Удрицк… Едва ли кто-нибудь из них нашел эту дорогу.　

Добравшись до места, отряд Каплуна временно разместился на Хочинских хуторах, где и так уже было тесно, так как очень многие селения здесь были сожжены фашистами, а в уцелевших хатах и в наскоро построенных землянках ютились, как правило, по нескольку семей.　

Партизанская работа началась на другой же день, и в первую очередь Степан Павлович взялся за железную дорогу Лунинец — Сарны, которая проходила всего в двух с половиной километрах от Хочина и своей близостью создавала известную угрозу для партизан. Впоследствии действительно станции этой дороги — Удрицк и Белая — служили исходными пунктами для карательных экспедиций.　

В первую неделю февраля на этой дороге взорваны были два моста. Между Удрицком, Белой и Горынью уничтожены железнодорожные будки и срезаны все телеграфные столбы. Многие обходчики и стрелочники этого участка вступили в Хочинский отряд, весь инструмент железнодорожников перешел к партизанам. Используя этот инструмент, «для пробы», как говорил Степан Павлович, народные мстители за одну ночь разобрали полтора километра путей и рельсы увезли в лес. Одним словом, с первых же дней работы отряда дорога эта была почти совсем выведена из строя.　

Систематически навещали хочинские партизаны и другие ближайшие дороги: Сарны — Коростень и Лунинец — Калинковичи. Первый же рейд на эти линии дал восемь взорванных эшелонов с живой силой и техникой фашистов.　

Сразу же начала налаживаться самая тесная связь　партизан с населением и группами «Пидпильной спилки». Само собой разумеется, что участившиеся крушения поднимали настроение крестьян. Они видели, что борьба разгорается, что захватчикам все труднее и труднее становится на украинской земле. Крестьяне видели и своих защитников. Отлично вооруженные, многочисленными группами, на санях и верхами, партизаны ежедневно появлялись на хуторах и в селах Высоцкого и соседних районов и, пользуясь тем, что появление их среди бела дня каждый раз собирало целые толпы крестьян, проводили беседы и летучие митинги, призывая людей к оружию. В партизанском штабе на Хочинских хуторах все чаще стали бывать ходоки из ближних и дальних селений с самыми разнообразными заявлениями, предложениями и просьбами. Многие из них просились в отряд, и хотя принимали далеко не всех, в течение первой только недели февраля отряд вырос на двести человек за счет местных жителей. Кроме того, под влиянием и с помощью Хочинского отряда начали активнее работать и группы «Пидпильной спилки». В феврале группами под командой Дежурко и Шумко захвачено было на лесных дорогах несколько фашистских обозов — более пятидесяти подвод с рожью и фуражом. А группа Дежурко в схватке с немецкими заготовителями уничтожила 38 гитлеровцев и забрала их оружие.　

В это же время партизаны начали строительство запасных баз в лесах неподалеку от Хочина. В селе Озеры, добраться куда через леса и болота фашисты не могли, работала партизанская мельница, обслуживавшая и крестьян, и партизан.　

В начале февраля из Домбровицкого района приехал в Хочин представитель польской антифашистской группы доктор Парнас. Он просил Каплуна помочь в организации польского партизанского отряда, но Степан Павлович считал ненужным и даже вредным такое распыление сил. Нельзя отделять поляков от украинцев и русских — это было бы только на руку гитлеровцам и националистам всех мастей. Вернее вести борьбу объединенными силами — ведь сражаются же в наших отрядах польские патриоты. Беседа была долгая, Парнас согласился не　сразу, но зато, согласившись, решил и сам вступить в Хочинский отряд.　

Да иначе поступить он и не мог. Верные люди сообщили ему, что в ближайшие дни он будет арестован фашистами за связь с партизанами. А в отряде он пришелся очень кстати: надо было не только лечить раненых, но и бороться с тифом, эпидемия которого уже перекинулась от крестьян к партизанам.　

Через день или через два отправилась в Хочин и жена Парнаса, Зося Станиславовна, с сестрой и пятилетним сыном Збышеком. Шли пешком по-городски одетые женщины с мальчиком через Вилюнь, через Милячи в дремучие партизанские леса. Это вызвало подозрение у фашистских патрульных:　

— Хальт!　

И путников повели к дежурному офицеру станции Белая.　

Зося Станиславовна хоть и испугалась, но не растерялась и начала, что называется, заговаривать зубы гитлеровцу, а сестра с мальчиком тем временем ускользнула. Потом, когда офицера вызвали куда-то, скрылась и Зося. Все трое уже без приключений добрались до партизанских застав.　

Назначенный начальником санчасти, Парнас не только успешно справлялся со своими непосредственными обязанностями, не только лечил, руководил партизанским госпиталем и добывал медикаменты, но и вел большую политическую работу, пользуясь своими обширными связями среди польской интеллигенции. Для этого ему частенько приходилось выезжать из лагеря. И вот, возвратившись как-то из такой поездки и доложив Каплуну о результатах ее, Парнас передал ему письменное приглашение на какое-то большое совещание. Кто собирал это совещание, каким вопросам оно будет посвящено, в письме не говорилось, очевидно, в целях конспирации, но было сказано, что на совещании будут Ковпак, Руднев, Бегма, Сабуров, я и «представители польской общественности».　

Парнас на словах сообщил, когда и куда ехать, и все же многое в этом приглашении оставалось неясным и сомнительным. Что это за «польская общественность»? И кому пришло в голову созывать такое совещание? Каплун знал, что Ковпак где-то недалеко, под Сарнами, а　Бегма у себя, в Озерах. Да, на совещание можно и поехать. Но зачем собирать партизанских руководителей в одно место?.. Подозрительно что-то!..　

А у самого Каплуна обстановка в это время складывалась очень трудная. Не успел еще отряд по-настоящему обжиться, отстроить лагеря, как начались фашистские облавы. До совещаний ли тут! Тем более что путь предстоял неблизкий и небезопасный. Поневоле задумаешься.　

И все-таки Степан Павлович решил ехать — надо было окончательно выяснить отношения с этой «польской общественностью». Инструкции от центра имелись на этот счет ясные.　

Выехали, как только стемнело, в февральскую синюю ночь. Каплун, его заместитель Иван Бужинский и Парнас — в санях, впереди и позади — взвод конных разведчиков во главе с Казиком Бужинским, братом Ивана, который пользовался у Степана Павловича особым доверием.　

Три часа по лесам, по накатанной гладкой дороге, и вот уж из-за поворота показались ярко освещенные окна дома главного лесничего Колковских лесов. Командиру разведки не надо было никаких указаний. Пока подъезжали, вылезали из саней, стряхивали снег на крыльце, разведчики успели осмотреть усадьбу, постройки, местность вокруг, и, когда входили в сени, Казик шепнул командиру: «Все в порядке, товарищ капитан».　

Шумно приветствовали, шумно знакомились с партизанами хозяева и гости. Их было немало — этих представителей польской общественности: лесничие, городская интеллигенция. Был даже ксендз из Домбровицы, один из тех двух ксендзов, с которыми в прошлом году пришлось мне беседовать в Хочине. Но ни Ковпака, ни Руднева, ни Бегмы Каплун не увидел. Ожидая их, беседовали внешне непринужденно, а на самом деле осторожно, словно прощупывали друг друга, говоря обо всем и не касаясь чего-то самого главного.　

В конце концов ксендз — видно было, что он пользуется тут влиянием, — предложил начать это необычное совещание. Вопрос был один — все тот же вопрос об организации и вооружении польского отряда. Выступали многие, но больше всех и настойчивее всех говорил ксендз. Он требовал оружия, упирая на то, что поляки должны бороться с украинскими националистами. Судя　по его словам, это было основным, а Степану Павловичу невольно подумалось, что этот чисто выбритый и сухой, как мощи, старик не высказывает своей основной мысли, что он вместе с говорунами из Польской Организации Войсковой думает не столько об изгнании захватчиков, сколько о восстановлении на украинских землях шляхетской Польши.　

Возражая выступавшим, Каплун снова, как и Парнасу, терпеливо доказывал, что главный враг — гитлеровцы, а украинские националисты — только помощники оккупантов, что нельзя распылять силы, что польское население надо вооружать и поднимать на общую борьбу в отрядах, где плечом к плечу стоят и поляки, и украинцы, и русские. Убедительных примеров этой общей и успешной борьбы было достаточно, и в первую очередь — братья Бужинские и Парнас. Присутствующие знали их, видели их сейчас, вооруженных, борющихся с захватчиками в едином братском строю, слышали их слова на родной польской мове. И настроение переломилось, участники совещания согласились с мнением Каплуна.　

Согласился и ксендз. Он даже ничем не проявил своего недовольства. А потом, когда по окончании совещания хозяева пригласили участников к ужину и на большом столе блеснул в графине чистейший воробинский спирт, старик совсем развеселился. Все ему нравилось: и совещание, и молодцеватый вид партизан в коротких полушубках с автоматами на груди, и та военная четкость, с которой Казик подходил и докладывал о чем-то своему брату Ивану Бужинскому. Захмелев после нескольких рюмок, ксендз подсел к Степану Павловичу и начал обниматься:　

— Пан командир, вшистко бендзе — и людзи и зброя. Я вшистко зробе.　

— А як то пан ксендз зробе? — заинтересовался Каплун.　

— Просто зробе…　

Пастырь душ человеческих был цинично откровенен. Люди верят ксендзу и боятся его, как бога (так и сказал). Придет человек на исповедь, покается во грехах, а ксендз ему: «Вшистко бендзе прощено — беж зброю и идзь до Каплуна».　

Степан Павлович слушал, а думал свое: да, вот так и поднимали духовные пастыри темных людей на крестовые походы, на несправедливые войны. Но захочет ли этот ксендз так же вот поднимать людей на борьбу за освобождение?　

А ксендз распинался:　

— Иле потшебно — сто, двести, пятьсот чловек? Вшистко бендзе.　

Расстались дружески. Ксендз обещал держать связь с вилюнским священником и через него помогать партизанам в разведке и медикаментами.　

Обеспокоенные активностью Хочинского отряда, гитлеровцы начали стягивать вокруг него значительные силы. Чуть ли не ежедневно партизанская разведка сообщала о новых частях, появившихся в окрестных селениях. Ясно было, что это не к добру, готовится наступление. Да и сами фашисты не скрывали этого и заранее старались припугнуть народных мстителей, угрожая: «Партизан Хочин капут». Им самим совсем не улыбалась экспедиция в страшные украинские леса — уж лучше бы партизаны ушли куда-нибудь в другие районы, подведомственные другим комендантам. Партизаны, конечно, не испугались этих угроз и продолжали регулярно высылать на железные дороги группы подрывников, но усилили разведку и охрану, со дня на день ожидая карателей.　

Хочинские хутора разбросаны треугольником на довольно большом участке. Западная сторона треугольника, обращенная к железной дороге Сарны — Лунинец, та сторона, с которой наиболее вероятно было нападение, простиралась на три километра, на северной и на южной окраинах находились партизанские заставы. Конечно, окружить такой обширный участок — дело не простое, но и защищать его не легко. Линия круговой обороны (а иной и не могло быть в тылу врага) более 12 километров.　

Первая облава началась утром 16 февраля. Чуть только рассвело, гитлеровцы двинулись на Хочин по двум направлениям: от Удрицка к северной окраине и от станции Белая через Милячи — к южной.　

Взвод Дворецкого, стоявший в заставе на северной окраине, подпустил фашистов, наступавших по узкой и длинной гребле между болотами, метров на двести и неожиданно почти в упор открыл огонь. Гитлеровцев как ветром смело под откос в болото, даже лошади артиллерийской упряжки бросились туда же, увлекая за собой орудие. Каратели отступили. Начался обстрел. Потом новая попытка продвинуться, на этот раз кустами, по болоту. Но и эта попытка успеха не имела: взвод Дворецкого и рота Васинского, подоспевшие на помощь заставе, встретили противника дружным огнем. Тогда фашисты стали долбить минами и артиллерийскими снарядами северную окраину Хочина.　

С южной окраины, где располагался штаб отряда, Каплун выслал конную разведку под командой Бориса Таймазова. В лесу, километра за три от Хочинских хуторов, разведка обстреляла из засады колонну карателей. Немцы залегли и принялись палить во все стороны, не жалея зарядов… Партизанская разведка давно скрылась в лесу, ведя наблюдение издали, из Хочина выдвинулась рота Титова и заняла выгодную позицию, поджидая врагов, а они все еще лежали, палили в белый свет и, казалось, не собирались продолжать наступление.　

Так до самой темноты и продолжался вокруг Хочина грохот стрельбы. Партизаны ждали и не дождались более активных действий противника.　

Позднее выяснилось, что фашисты наступали еще и в третьем направлении, от Столина, но, обстрелянные из засады отрядами Дежурко и Шумко, доехали только до Перебродов — дальше не рискнули…　

А когда стемнело, из Удрицка пришел хочинский голова Леоновец (о нем мне еще придется рассказывать подробно). Он был удивлен и обрадован тем, что произошло. С самого утра он слышал весь тот шум, который производили каратели, беспокоился, думал, что страшная идет битва — битва не на живот, а на смерть. Возвратившиеся на станцию гитлеровцы подтвердили его опасения, распустив слух, что и «Хочин капут», и «партизан капут». И вдруг оказалось, что никакого «капута» нет. Знал хочинский голова, что фашисты брехливы, но такого нахальства не ожидал.　

Так благополучно окончилась первая облава. Но это было только началом: в течение трех недель, до 9 марта, гитлеровцы одиннадцать раз пытались уничтожить Хочинский отряд. А партизанам приходилось бороться не только с карателями. Тиф свирепствовал в отряде, унося　порой больше жертв, чем снаряды и пули врага. Иной раз болезнь настигала человека во время боя. Так, 16 февраля свалился в жару и в бреду командир взвода Ульян Дзюба, через три дня, не приходя в сознание, он скончался в санчасти.　

Каратели пытались обмануть население, распуская слухи, что «Хочин капут, партизан капут». Пытались они обмануть и свое собственное начальство. В донесении, отправленном в Сарны, говорилось:　

«Во время экспедиции Хочин был взят в клещи, и после продолжительного артиллерийского, минометного и пулеметного огня оборона партизан была атакована… Убито 400 каплуновцев, остальным незначительными и разрозненными группами вместе с командиром столинской банды удалось бежать в леса восточнее Хочина. Наши потери: 18 убитых, 16 раненых, 2 пропавших без вести…»　

И, должно быть, в Сарнах поверили, что Хочинский отряд уничтожен.　

А партизаны продолжали свою работу. В ночь после облавы боевые группы пошли на задания, и опять полетели в Сарны тревожные донесения. Между Белой и Удрицком партизаны разобрали до 500 метров железнодорожного пути, на дороге Сарны — Коростень пустили под откос два воинских эшелона, из местечка Воробин угнали 18 коров и 8 лошадей, в Столине взорвали мебельную мастерскую, а в железнодорожном депо Горынь — только что отремонтированный паровоз.　

Начальник карательной экспедиции получил, наверное, нагоняй, но и более высокие начальники в Сарнах переполошились. Победная реляция была уже отправлена в Ровно, если там узнают, что в ней сплошное вранье, не погладят тогда по головке сарненских чиновников. Надо было поправлять положение, принимать экстренные меры. И вот начались замены, переводы и усиление гарнизонов в Белой, Удрицке и Горыни. А в промежутках между этими станциями фашисты стали строить дзоты и вырубать лес на сто и на двести метров от линии.　

Узнав об этом, Каплун решил воспользоваться начавшейся пертурбацией для налета на воробинский спиртозавод. С самого начала работы в Хочине он имел в виду эту экспедицию, а теперь ее нельзя было откладывать, потому что добираться до Воробина приходилось через укрепляемую немцами дорогу Сарны — Лунинец.　

Выехали днем. С Каплуном были Иван Бужинский, бойцы — по взводу от каждой роты — и Борис Таймазов с небольшой группой конных разведчиков.　

В Милячах узнали, что на станции Белая немцев нет, гарнизон спешно ушел в Сарны целиком и, очевидно, совсем, так как все имущество фашисты захватили с собой. Переход через железную дорогу был, таким образом, открыт, и в то же время Степану Павловичу представилась возможность повидаться и лично поговорить с людьми, которые помогали партизанам на станции Белая.　

В селе Вилюнь, откуда уже рукой было подать до Воробина, местные подпольщики сообщили, что спиртозавод охраняют не более сорока гитлеровцев. Партизаны добрались до Воробина засветло, и эти сорок охранников, увидев еще издали на белом снежном поле конный отряд и длинный, растянувшийся почти на километр обоз, осмелились дать только один залп и затихли. Обоз остановился, партизаны рассыпались в цепь. Таймазов повел свою немногочисленную кавалерию галопом в обход. Но фашисты, не дожидаясь атаки, бежали в Домбровицу — благо, до нее было только три километра.　

В подробном осмотре спиртозавода не было надобности, так как работники фольварка и рабочие завода сразу рассказали, где что можно взять. Нашлись железные бочки, в которые сразу же начали сливать готовый спирт, нашлись мешки, которые сразу же начали наполнять чистым фольваркским зерном. Распорядившись обо всем, Каплун с Бужинским отправились к директору. Немолодой и очень представительный поляк сам вышел навстречу партизанским командирам. Стараясь скрыть тревогу под преувеличенной любезностью, он рассыпался в извинениях, что вот и ему приходится («як бога кохам — против воли!») помогать своей работой немцам.　

Через час примерно партизанский обоз выступал обратно, на подводах лежали зерно и спирт, а за подводами теснился целый гурт рогатого скота. Но директор не хотел отпускать командиров без угощения. «Такие гости! Такая честь!»　

В комнатах зажгли свет, в столовой зазвенела посуда. Каплуну и Бужинскому, как они ни торопились, пришлось на дорогу выпить из тонконогих панских рюмок чистого воробинского спирта.　

Собираясь в экспедицию, Степан Павлович хотел сжечь Воробинский завод, но, увидев капитальные кирпичные стены и сложное оборудование, переменил решение. Жалко стало. Лучше не уничтожить, а вывести на время оккупации из строя важнейшие механизмы. Так и сделали. Под руководством людей, знающих производство, поломали кое-какие детали, а часть механизмов отдали надежным рабочим — членам антифашистской организации, обещавшим хранить их до возвращения Советской Армии. Большой чан, в котором было еще очень много спирту, прошили бронебойными пулями, и спирт начал растекаться по подвалу.　

У Каплуна, что называется, губу разъело: мало показалось ему одного налета, захотелось повторить его. Пока дорога не отрезана, надо было использовать все возможности воробинского завода и фольварка, а заодно в Домбровицу заглянуть, если удастся. Остановившись на ночь в Вилюни, он отправил в Хочин захваченный скот, обоз с трофеями и приказание своему начальнику штаба — немедленно высылать новые подводы и, главное, тару под спирт.　

Расчет строился на том, что фашистский гарнизон в Домбровице невелик и одними только своими силами не осмелится выступать против партизан. Однако полной уверенности в этом не было: может быть, туда уже прибыло подкрепление. К тому же на помощь могли прийти гитлеровцы со станции Колки. Там гарнизон большой, да мост около станции охраняется особым отрядом.　

Из осторожности партизаны до самого вечера ничем не выдавали своих намерений, выступили, когда начало темнеть. Впереди, конечно, — разведка.　

Километра за три до места разведчики обнаружили, что на заводе не все в порядке.　

— Скопление трудно различимых фигур, — доложил Каплуну связной.　

Степан Павлович выехал вперед. Верно, скопление. Поднес к глазам бинокль. Ночью, на большом расстоянии, на темном фоне строений, на грязном затоптанном снегу, трудно разобрать, что там происходит. Судя по　одежде, это не немцы. Полицаи? Но почему их так много? И что они делают? Перебежки какие-то или перестроение — какой-то совсем непонятный маневр.　

С приближением партизан перебежки усилились, черные фигурки, очевидно, рассыпались в цепь налево и направо. Некоторые из них падали и опять вскакивали. Странно, зачем падать на таком расстоянии, когда еще ни одного выстрела не сделано? И зачем так широко развертывается эта цепь? И почему у людей не видно оружия?　

В конце концов загадочный маневр разъяснился: крестьяне ближайших деревень в ведрах, в бочонках и бочоночках, в горшках, бутылках и кувшинах несли с завода воробинский спирт. Некоторые были уже навеселе, потому и падали. Партизанский отряд они приняли в темноте за немцев и бросились врассыпную, а партизанам казалось, что это неведомый противник развертывается в цепь. Что касается гитлеровцев, то они, как убежали вчера, так и не показывались в Воробине.　

Часть партизан осталась в Воробине нагружать подводы, руководил этим делом старшина отряда Свирчевский, а Каплун и Бужинский повели главные силы своей экспедиционной группы в Домбровицу. Фашисты, встревоженные вчерашним налетом, были начеку и открыли пулеметный огонь по партизанам, едва только они вышли в чистое поле. Однако большого вреда этот огонь не причинил, а гитлеровцы не посмели оказать серьезного сопротивления, сразу отступив на противоположную окраину местечка, а потом и дальше по дороге на станцию Колки.　

Партизаны разгромили местечковую управу и комендатуру, но гораздо важнее на этот раз было добыть медикаменты, перевязочные материалы и машинки для стрижки волос, потому что в отряде свирепствовал сыпняк. И еще надо было заглянуть к домбровицкому ксендзу, к тому самому старику, который похвалялся завербовать в партизаны своих прихожан, «иле потшебно… пятьсот чловек». Вполне естественно, Каплуну хотелось узнать, когда же появятся эти «пятьсот чловек».　

К слову сказать, своих обещаний ксендз так и не выполнил. Как раз в этот день на станцию Белая явился новый гарнизон — батальон латышских фашистов, и с ними вместе приехал какой-то родственник домбровицкого　ксендза, молодой человек. Был слушок, что он приходится ксендзу сыном, хотя, как известно, католическому духовенству иметь детей не полагается. Так или иначе, старик подпал под влияние молодого фашиста, круто изменил свои убеждения, переметнулся на сторону немцев, начал проповедовать против партизан и в конце концов уехал вместе с этим фашистским батальоном.　

Но это выяснилось позднее, а пока старик клялся в своем патриотизме. Бужинский, кажется, верил ему, а Каплун только сомневался в нем, считая его болтуном, но не предателем…　

Возвращаться в Хочин пришлось в эту ночь по другой дороге, вернее, даже снежной целиной, в объезд занятой новым гарнизоном станции Белая.　

И чтобы закончить рассказ об этой двухдневной экспедиции Каплуна, необходимо добавить, что, хотя партизаны все время имели дело со спиртом — переливали, перевозили его, — пьяных в экспедиционной группе не было.　

Тревожную новость сообщили Каплуну по возвращении из Домбровицы: этой ночью в партизанском районе побывали немцы. Какими-то неизвестными путями прокрались они между каплуновскими заставами, появились в Жадени и, начиная с краю, пошли по землянкам, заменявшим хаты в этой сожженной дотла деревне. Затрещали автоматы. Фашисты расстреливали безоружных, не успевших еще проснуться людей, расстреливали без разбору: стариков и маленьких, здоровых и тифозных. А тифозных в Жадени было не меньше половины. В первых землянках никто не уцелел. Из остальных люди начали разбегаться, даже больные с высокой температурой брели и ползли в лес, зная, что там ночью и без дорог фашисты не будут преследовать их. Распугав жителей, захватив десятка полтора кур и гусей, гитлеровцы исчезли той же дорогой, по которой пришли.　

Нападение на Жадень явилось серьезным предупреждением. Ясно стало, что фашисты нашли среди местных жителей проводника, хорошо знающего самые потаенные лесные тропы. Это чрезвычайно осложняло и затрудняло　охрану и оборону партизанских позиций, тем более что к Хочину стягивались новые усиленные гарнизоны врага, готовилось новое наступление.　

Партизанское командование не успело еще принять никаких мер, люди, возвратившиеся из Домбровицы, не успели еще отдохнуть, а наступление карателей уже началось. Примерно в середине западной стороны Хочинского треугольника затараторили автоматы и пулеметы, неторопливо заговорил миномет.　

В штаб прискакал связной от Христофорова — командира роты.　

— Немцы наступают от железной дороги прямо через болото и лес. Наверное, у них проводники, хорошо знакомые с местностью.　

Штаб, как я уже упоминал, находился на южной окраине Хочинских хуторов, то есть на левом фланге, от штаба до места боя было километра полтора, до правого фланга — почти три. Чтобы усилить руководство и не терять связи, Каплун отправил в район боя начальника штаба Гончарука, но подкрепить роту Христофорова людьми за счет левого или правого фланга он не мог, потому что в любом пункте каждую минуту можно было ожидать появления гитлеровцев.　

Бой на участке Христофорова разгорался все сильнее. Стрельба не утихала и как будто продвигалась к востоку, где совсем недалеко от линии обороны проходила центральная хочинская дорога. Как бы немцы не перерезали ее… А может быть, они и стремятся к этому? Может быть, от того предателя, который ведет их по тайным лесным тропам, они подробно узнали и расположение партизан? Дело серьезное… А над районом боя уже густеют дымы пожаров: фашисты подожгли окраинные хаты. А ведь где-то там, в расположении роты Христофорова, помещается значительная часть партизанского госпиталя, который в связи с эпидемией тифа разросся до небывалых размеров. Успел ли Христофоров вывезти раненых и больных? Вдруг не догадался в горячке боя? А вдруг гитлеровцы перехватили дорогу?.. И, как назло, никаких донесений, никаких связных оттуда нет!..　

Отдав последние распоряжения командиру левофланговой роты Титову, Каплун и Бужинский уселись в расписные сани, отобранные этой ночью в домбровицкой комендатуре, и поехали, а за ними на других санях — охрана партизанского штаба со станковым пулеметом.　

Почти прямая, как аллея в парке, лесная дорога. Выстрелы за стеной леса. А навстречу — целый обоз. Это и есть раненые и больные, которых Христофоров в самом начале боя приказал погрузить в сани и везти в тыл. Старший обоза, увидев Степана Павловича, подбежал за распоряжениями.　

— Так и везите, — ответил Каплун. — Доложите Титову, что теперь вы под его прикрытием. Он покажет место в лесу где-нибудь. С саней не снимать.　

И опять прямая, как аллея, дорога. Выстрелы ближе и ближе.　

— Балуй!.. Балуй!.. — покрикивает ездовой на пугливых лошадей.　

Кончается аллея. Открытое место встречает частым пулеметным и автоматным огнем слева. И, словно ветром, круто заворачивает направо взбесившихся лошадей, так круто, что сани перевертываются и все трое — Каплун, Бужинский, ездовой — кувырком летят в придорожную канаву. Это спасло их от пуль.　

— Тпру!.. Балуй!.. — кричит еще по привычке ездовой, стараясь схватить выскользнувшие из рук вожжи, но лошади уже ломятся вместе с санями где-то далеко по мелколесью.　

Ездовой второй упряжки успел остановить лошадей, не выезжая на открытое место. Бойцы сняли пулемет и установили его на опушке в дорожной канаве. Каплун, Бужинский и ездовой первой упряжки тоже переползли туда. В этот момент мимо них, по направлению к штабу, промчалась под выстрелами лошадь с пустыми санями. Та самая лошадь и те самые сани, на которых утром выехал к месту боя начальник штаба.　

— Неужели Гончарук убит? — Каплун стиснул зубы. — Ну уж заплатите вы мне за это, гитлеровские собаки!　

А гитлеровцы с автоматами наперевес шли в полный рост прямо к дороге, до них оставалось меньше трехсот метров. Левый фланг фашистского отряда, прижатый к земле огнем роты Христофорова, залег около подожженных хат бывшего госпиталя, но остальные немцы грозили обойти роту и не встречали пока никакого препятствия. Степан Павлович подпустил фашистов еще немного,　выждал, чтобы цепь их, начавшая уже обходное движение, стала удобной мишенью, и скомандовал:　

— По фашистам. Четыре. Длинными… Огонь!　

Пулемет и четыре автомата ударили во фланг наступающим, и сразу все смешалось — слишком уж неожиданным был удар. Гитлеровцы отхлынули, вероятно, им почудилось, что в них стреляют и с фронта, и с фланга, и из тыла.　

Степан Павлович выпустил вверх красную ракету. Этот условный сигнал необходим был, чтобы поднять дух бойцов. Многие видели перевернутые сани Каплуна, пустые сани Гончарука — пусть же они не думают, что их командиры погибли. Красная ракета указывала местонахождение командира отряда.　

Через несколько секунд где-то над правым флангом роты Христофорова взвилась зеленая ракета. Это ответный сигнал начальника штаба. Значит, и Гончарук жив.　

Бойцов Христофорова подбодрили эти две ракеты, а фашистов еще больше напугали: они вообразили, что это сигнал для одновременной атаки с двух направлений. Отступление обратилось в бегство. Опомнились они только в болотистом лесу, которым вели их проводники с железной дороги. Видя, что их никто не преследует, гитлеровцы снова открыли сильный огонь по той окраине Хочинских хуторов, которую только что покинули, но наступать больше не осмелились. А к концу дня ушли обратно на железную дорогу и в Удрицк, унося с собой пять трупов и оставив на поле боя шестнадцать убитых своих солдат.　

Трех бойцов похоронила в этот день рота Христофорова. Погиб также ездовой начальника штаба, отправленный с донесением и найденный убитым в придорожной канаве (поэтому и промчалась мимо Каплуна лошадь с пустыми санями).　

Погиб в этот день и ни в чем не повинный селянин Хочинских хуторов. Когда Каплун с Бужинским вылетели из саней, он, перебегая дорогу, тоже упал и лежал на бугорке поблизости. Каплун сказал ему:　

— Что вы там лежите? Ползите в канаву. Пуля — дура, кого попало убьет.　

А тот, не поднимаясь и держа под свиткой руку у сердца, как человек, запыхавшийся на бегу, ответил спокойно:　

— Нет, нет, ничего, не беспокойтесь. Я немножко отдохну и пойду домой.　

Возвращаясь в штаб, Степан Павлович увидел, что человек этот лежит на том же месте и в той же позе — с рукой у сердца, но уже холодный, окоченевший.　

А лошадей командирской упряжки ездовой отыскал недалеко от дороги, под горкой, в незамерзающем болоте. Обе лошади были ранены, в кузове саней зияло несколько пробоин — счастье, что ни одна пуля не пришлась на долю седоков.　

Фашисты отступили, а через несколько дней появились снова, но уже по другой дороге, и опять партизаны прогнали их. А потом еще и еще… Хочинский отряд, отбивая эти нападения, ни на один день не прекращал своей диверсионной работы, а гитлеровцы, стараясь уничтожить его, пускались на новые и новые хитрости.　

Однажды, через день после очередной неудачной для немцев облавы, Степану Павловичу принесли письмо. Подписи под ним не было, но ясно было, что автор служит в том самом батальоне латышских фашистов, который укрепился на станции Белая и не раз уже участвовал в боях с партизанами. В письме говорилось, что латыши обижены: их плохо и несвоевременно снабжают, плохо обмундировывают, посылают в самые опасные и трудные экспедиции. Они, весь батальон во главе с офицерами, решили бросить все и тайком уйти к себе в Латвию, только бы им не помешали партизаны. Естественно, что двигаться они предполагают не большаком, а лесными и проселочными дорогами. Но маршрут этого движения выбран был, по меньшей мере, странный: от Белой — через Милячи — на Хочин, но, не доходя до Хочина, неожиданный поворот на Высоцк. Странен был не только маршрут, но и сама затея: фашисты убегают от фашистов в стране, оккупированной фашистами, и обращаются за сочувствием и поддержкой к партизанам. Особенно настораживало отсутствие подписи под письмом. Дело в том, что Каплун еще раньше, стараясь нейтрализовать или разложить латышских фашистов, сумел завязать переписку с командованием батальона. Переписка эта ничего не дала и даже не предвещала положительных результатов. Что же означает это неподписанное письмо? Кто и что за ним скрывается? Вернее всего, это новая хитрость гитлеровцев. Верить письму нельзя. Надо остерегаться и принимать меры.　

В день, который был назначен латышами для «бегства», в шесть часов темного зимнего утра Каплун и Бужинский привели две роты партизан в Милячи и расположили их на юго-западной окраине деревни. Отсюда, с горки, северо-восточная окраина станционного поселка была как на ладони.　

Еще до рассвета видно было, что на станции все спокойно, никакого движения, никаких приготовлений. Рассвело. Обозные повозки, накрытые брезентом, стоят на своих местах, шагают возле них часовые, разводящий приводит смену. Время идет. Тишина и пустота в поселке. И в Милячах тоже тишина и пустота, потому что, как только приехали партизаны, жители ушли из домов в свои лесные тайники, где у большинства милячан спрятано было все ценное и скот.　

В десять часов по дороге от Белой показалась маленькая фигурка. Слишком маленькая — девочка лет восьми. Когда она вошла в деревенскую улицу, партизаны остановили ее.　

— Ты куда?　

— К тете.　

— Зачем?　

— За молоком.　

— А во что же ты его наливать будешь?　

Девочка посмотрела на руки, словно только сейчас заметила, что в них ничего нет.　

— Забыла, — тихо сказала она. — Дяди не дали.　

— Какие дяди?　

— Они велели, чтобы не рассказывать.　

Но, конечно, взрослым людям не трудно было выведать все, что знает маленькая разведчица. Плохо только, что сама она слишком мало знала. Дяди (очевидно, немецкие офицеры — шефы латышского батальона) пообещали ей и денег, и конфет, и даже новое платье, если только она узнает, почему в Милячах так тихо, куда девались люди. А тетя оказалась не выдуманная — настоящая, но коровы она уже давно не имела и молоком не торговала.　

Девочку задержали, успокоили, накормили и устроили в безопасном месте…　

Прошел еще час в тревожном ожидании, новая фигурка появилась на дороге, на этот раз — немного побольше. Мальчик лет двенадцати вошел в село, внимательно приглядываясь к хатам, и ничуть не смутился, когда партизаны остановили его. Он шел не к тете, а к дяде, и не за молоком, а просто так. Все лето он батрачил где-то под Сарнами — пас скотину — и вот теперь пришел наведать родного человека. Паренек был бойкий, видавший виды, фашисты соблазнили его не просто конфетками, да и сознался он в этом не сразу: знал, что это плохо. Но и он не мог рассказать о пославших его фашистах ничего существенного: никаких приготовлений, никакой подозрительной суеты не видел он в станционном поселке.　

Еще на час затянулось томительное ожидание. Партизаны настороженно перешептывались, да и Каплун с Бужинским начали подумывать, что они тут зря мерзнут: наверное, фашисты узнали о засаде и отменили фальшивое бегство латышей или назначили другой срок.　

И вот ровно в полдень — Степан Павлович заметил время по часам — из Белой галопом выехал в разведку целый обоз. Впереди двое розвальней с торчащими сзади жердями, так ездят за сеном, позади, метрах в трехстах, еще восемь подвод, в каждой подводе по два-три человека, одетых в гражданское.　

По приказанию Каплуна партизаны без выстрела пропустили голову этой странной колонны в деревню, но, когда попытались остановить первую подводу, возница на полном скаку заворотил лошадей, а с остальных подвод, далеко растянувшихся вдоль улицы и дороги, затрещали пулеметные и автоматные очереди. Партизаны открыли ответный огонь, но фашистские разведчики, нахлестывая лошадей, мчались уже во всю прыть назад к Белой. Это произошло так быстро, что едва ли кто-нибудь успел прицелиться как следует — стреляли навскидку. И все же на дороге осталось четыре подводы, несколько убитых лошадей и людей.　

В поле, на полдороге до станции Белой, вместе с убитым наводчиком вывернуло из саней в сугроб станковый пулемет максим. Соблазнительный трофей! Да при нем, наверное, и патронов много, а у партизан боеприпасы на исходе… Не дожидаясь окончания перестрелки, Адам Левкович, Юрий Семенов и еще двое молодых и горячих любителей трофеев бросились к максиму. Но взять его не успели: едва только обоз фашистских разведчиков скрылся среди домиков станционного поселка, гитлеровцы открыли такой огонь по полю и по Милячам, что наши трофейщики и назад-то с трудом доползли.　

Восемь станковых пулеметов и минометная батарея из Белой били, конечно, не по ним. Это было подготовкой и прикрытием маневра. За высотками, в километре севернее станции, развертывался в боевые порядки батальон латышских фашистов. Огонь не прекращался: пули свистели над снеговыми окопчиками партизан, мины ахали, разрываясь между горящими хатами деревни, а с правой стороны, за линией железной дороги, тремя цепями, во весь рост, с оружием наперевес, шагали отпетые головорезы, хлебнувшие для храбрости спирту.　

Психическая атака!　

И, как всегда бывает в таких случаях, люди начали нервничать:　

— Товарищ командир, надо пугнуть их!.. Товарищ командир, они уже близко!.. Товарищ командир, они сейчас в балку, и там, за насыпью, их не достанешь, они вплотную подойдут.　

Но Каплун выжидал: патроны надо экономить. И только тогда, когда наступающим оставалось до спасительной балки каких-нибудь сто метров, махнул рукой:　

— По фашистским гадам… короткими… огонь!　

Огонь партизан был меток, пьяной храбрости наступающих хватило ненадолго — первая цепь залегла, а за ней — и вторая, и третья. Фашисты поползли, пользуясь каждым сугробиком, каждым кустиком. Через несколько минут — одним партизанам эти минуты показались бесконечными, а другие не заметили их — головы врагов начали появляться над железнодорожной насыпью в семидесяти метрах от партизанских окопов. Здесь гитлеровцев встретили одиночные прицельные выстрелы и заставили надолго залечь. У партизан, расстрелявших почти все свои патроны, пошли в ход и маузеры, и наганы, и вальтеры.　

Степан Павлович не только наблюдал за боем, как и всякий опытный командир, он напряженно слушал, различая привычным ухом в этой трескотне автоматы и пулеметы, свои и чужие. Выделялись длинные очереди партизанского ручного пулемета. Это Филия бьет. Не жалеет патронов старик. Ну да черт с ними — лишний десяток фашистов ляжет в этой атаке. Но когда враги залегли, длинные очереди не прекратились. В чем дело? Удивленный командир сам подполз к пулеметчику. Филия, пожилой крестьянин из местных, спрятав голову за бруствер окопчика, сгорбив спину, не видя ничего перед собой, не глядя, куда летят его пули, усердно нажимал на спусковой крючок.　

— Ах ты!.. — Каплун выхватил у нерадивого бойца пулемет.　

Филия вздрогнул, оглянулся на командира, заморгал, пробормотал что-то, но понял, за что его ругают. Получив обратно свое оружие, он уже не прятался, аккуратно целясь в появляющиеся над насыпью головы врагов.　

…Дело затягивалось. Вместо кратковременной стычки начиналось что-то вроде позиционного сражения. Правда, атака фашистов захлебнулась, но и партизаны продолжали лежать в своих окопчиках под непрерывным огнем теперь уже с двух сторон, боеприпасов у них почти совсем не осталось. Надо было каким-то хитрым маневром выйти из этого угрожающего положения. И Каплун нашел выход. Бужинский с полуротой партизан обойдет озеро, находящееся около северо-западной окраины Милячей, и ударит по залегшему у насыпи батальону или хотя бы обстреляет его левый фланг (важна была демонстрация обхода). С другой стороны, от южной окраины Милячей, Васинский, тоже с полуротой, посаженной на сани, двинется к лесу, который простирается вплоть до самой станции, — это будет демонстрацией обхода правого фланга фашистов. А сам Каплун с оставшимися должен продержаться на юго-западной окраине деревни до наступления темноты. Это, собственно, и было главной задачей: весь маневр имел целью задержать дальнейшее наступление фашистов. Но выполнить его с такими ничтожными огневыми средствами было трудно.　

К счастью, Гончарук, оставшийся в Хочине, услышав далекую и долгую канонаду и догадываясь, что в Милячах что-то неладно, вовремя подоспел на помощь со свежими силами. Как раз в тот момент, когда Степан　Павлович отдавал приказание Бужинскому и Васинскому, он ползком добрался до командного пункта и спрыгнул в снеговой окопчик Каплуна.　

— Товарищ комбриг, прибыло подкрепление. Собрал всех, кто возвратился с заданий. Даже с постов снял.　

— Молодчина! — обрадовался Каплун. — Нам, брат, не так люди нужны, как патроны. Видишь, мой автомат уже не работает.　

— Есть и патроны. Немного, но есть, товарищ комбриг.　

Услышав во второй раз это слово, Степан Павлович переспросил:　

— Почему комбриг?　

— Потому что должность, — улыбнулся Гончарук. — Приказ Черного. Отряд преобразовывается в бригаду.　

— Ну, ладно. Это потом. Где у тебя люди и патроны?..　

Теперь можно было пополнить ряды и, самое главное, выдать бойцам по 15–20 патронов на винтовку и по 30 — на пулеметы и автоматы. Это и помогло выполнить маневр, задуманный Каплуном. Правда, группа Бужинского не нанесла врагу серьезного урона, но ей удалось привлечь к себе внимание и этим сковать наступающий батальон фашистов. Движение группы Васинского вызвало среди врагов переполох. Минометный огонь перенесен был на нее. С незначительными потерями она все же достигла опушки, и спешенные бойцы скрылись в лесу. Потом, под прикрытием деревьев, они снова уселись в сани и, сделав лесом круг километров в восемь, вернулись на северо-восточную окраину Милячей. А фашисты, считая, что партизаны подбираются к станции, и не желая в то же время бросать основную цель, переносили огонь минометов то на лес, то опять на деревню.　

Гитлеровцы нервничали. Короткий зимний день подходил к концу, солнце, спрятанное за облаками, уже садилось, сумерки выползали из оврагов. Немецкие офицеры торопили латышского подполковника, а тот, в свою очередь, все чаще и чаще передавал по радио своему помощнику, находившемуся при батальоне, категорические приказы:　

— Еще раз приказываю до наступления темноты покончить с засевшими в деревне бандитами. Атаковать!　Зажечь! И немедленно вернуть батальон на станцию. Вас обманули. Нас обходят лесом. Нам нужны все силы батальона.　

Зажечь! И фашисты начали палить из ракетниц по деревенским крышам. Один за другим занимались пожары на юго-западной окраине Милячей. Тушить их под выстрелами было невозможно. Партизаны оказались между двух огней — огнем минометов и огнем пылающих хат. А враги приободрились — снова поднялась первая цепь лежавшего за насыпью батальона. Партизаны, несмотря на сумерки, меткими выстрелами прижали ее к земле, но за первой цепью лезли уже и вторая, и третья. Сумерки становились синее и гуще. Справа каратели ворвались в деревню, там тоже загорелись хаты.　

— Ну и черт с ними! — сказал тогда Каплун. — Теперь не страшно. Будем отходить.　

Пользуясь наступившей темнотой, каплуновцы оторвались от противника и за деревней по снежной целине, по сильно пересеченной местности шли километра три до сборного пункта, который был назначен на северной окраине Милячей. Сюда явились группы Бужинского и Васинского, не было только обоза. Пришлось долго дожидаться, глядя, как на противоположном конце деревни догорают хаты, взлетают ракеты, беспорядочно и бесцельно стреляют во все стороны фашисты. Не осмеливаясь преследовать партизан, они отводили душу этой стрельбой.　

Обоз нашелся в лесу. Старшина, командовавший им, уехал с группой Васинского, а его заместитель посчитал за лучшее укрыться понадежнее и связных к месту боя не высылал, опасаясь, что они нарвутся на гитлеровцев. Так и сидели обозники, слушая стрельбу, пока их не отыскали посланные Каплуном люди.　

Отряд благополучно возвратился на Хочинские хутора, и здесь за обедом, который, как это часто бывало у партизан, стал в этот день ужином, Каплун мог своими глазами прочесть приказ «О переименовании отряда во вторую бригаду». Из всех партизанских отрядов, находившихся в западных областях Украины, было создано две бригады: первая — под Ковелем и вторая, Каплуна, — под Сарнами. Тут же, не переставая орудовать ложкой, Каплун дал Гончаруку указания о реорганизации подразделений бригады, а после　ужина, отправив Бужинского проверять заставы и караулы, сам пошел навестить раненых и больных.　

^{Старший врач 2-й бригады Ю. Л. Парнас}

С тех пор как начались облавы, санчасть занимала домик лесника и сараи в урочище Пильня. Лежало там человек сорок, все больше тифозные. Болезнь никого не щадила: свалился Стовпенок — секретарь комсомольской организации, в сорокаградусном жару метался Генка Тамуров, раненый Костя Рожко заболел тифом уже в санчасти. Врачи едва успевали поднять на ноги одного, как на его место приносили другого.　

Выздоравливающие вповалку, один к одному, так что и ступить было некуда, ютились в первой комнате прямо на полу, на соломе. Исхудавшие, побледневшие, они радостно приветствовали командира и живо интересовались всем, что делалось за стенами их неказистой больницы. Степану Павловичу пришлось рассказать и о сегодняшней схватке с фашистами, и о положении на фронтах. А в следующей комнате, вместо приветствий, его встретил невнятный шепот, хриплое прерывистое дыхание, горячечный бред. Здесь на скрипучих крестьянских кроватях, но так же тесно, по двое и по трое, лежали те, у кого кризис еще не миновал. Им ничего не надо было рассказывать. С мутными непонимающими глазами выслушивали они слова утешения, бормотали что-то невпопад, срывали компрессы.　

Генка Тамуров, неузнаваемый, с остриженной под машинку головой, поднялся вдруг, упираясь в изголовье локтями, и широко открытыми глазами уставился на Каплуна.　

— А, командир!.. Здрасс… Вы живы!.. Вот хорошо!.. — Снова откинулся назад и, делая непонятные жесты, словно руки его не слушались, торопливо заговорил: — Ну что, получили пушки, которые обещал Батя?　С самолетов сбросили?.. Слышал. Весь день слышал, как вы давали фашистам. Хорошо бьют пушки!.. Вот бы посмотреть!..　

— Да. Получили. Посмотришь. Ты выздоравливай, Гена, тогда и посмотришь.　

Степан Павлович заботливо укутывал его ветхим одеялом, а он, окончательно теряя нить мысли, бормотал:　

— Выздоравливай… Пушки…　

— Так вот и воюем на два фронта, — сказал Каплун Парнасу, выходя из санчасти. — От фашистов едва успеваем отбиваться, а тут еще тиф навалился. Лучших бойцов перебирает… А завтра с утра опять придется вести бой… И каждый день надо посылать людей на дороги…