По ту сторону фронта (книга вторая)

Разведчики

Составляя отчет к 1 января 1944 года, мы получили от Логинова только радиограмму. Группа связи, с которой отправил он исчерпывающее донесение, понесла в схватках с фашистами значительные потери и вынуждена была возвратиться с полдороги. А сведения от Логинова и постоянная живая связь с ним были нам крайне необходимы.　

Это был новый отряд. В апреле 1943 года Картухин послал Логинова во главе сильной группы под Ковель, а в июне, когда Картухин перешел в Ровенское соединение, группа эта сделалась самостоятельным отрядом и подчинялась непосредственно нашему штабу. Логинов — малограмотный арзамасский колхозник — проявил себя дельным, смекалистым командиром. Отряд его вырос, стал одним из наиболее активных и, что особенно важно, он был самым дальним, самым западным нашим отрядом. Высылая боевые и разведывательные группы за Буг, Логинов уже наладил связи с действовавшими там польскими партизанами. Все это не могло не интересовать нас, но полные сведения о работе отряда мы получили только теперь, возвратившись в Езерецкие леса.　

Во главе группы связи пришел на этот раз логиновский начальник штаба — Борис Гиндин. Наш начальник штаба Перевышко по обыкновению ворчал, принимая от него донесение.　

^{Начальник штаба отряда Б. А. Гиндин}

— Наконец-то. А уж мы думали, что и не дождемся.　

— И все-таки дождались, — рассмеялся Гиндин. — Теперь мы с вами в расчете. Тут все записано с самого начала, с пятнадцатого апреля. И даже январь захватили. Ты не забудь приплюсовать четырнадцать январских эшелонов.　

— Хм… Что же я тебе январские поезда в прошлый год запишу? Нашел дурака!.. Как у вас там?.. Взорвано сто тридцать два. Это… Это за восемь месяцев. Неплохо… Но ты вот что… Садись и пиши сейчас объяснительную записку.　

— Зачем? — Гиндин — настоящий кадровик, исполнительный и строгий, но тут и он возмутился: — Бюрократию ты разводишь, Сашка. Неужели ты Логинову не веришь?　

— Верю. Как самому себе верю. Но не в этом дело… Да я бы Логинову хоть сейчас такую характеристику написал! Как командиру-практику, самому лучшему командиру. Только бы я его учиться послал — грамотность у него хромает… А вот ты грамотный, ты должен понимать, что отчет… ведь мы этот отчет в Москву представляем и здесь — в два обкома. Каждую цифру надо проверить, каждый факт надо обосновать и подтвердить.　

— Обосновать и подтвердить. Ты и говорить-то стал, как старый бухгалтер… Раньше мы никаких объяснительных записок не писали.　

— А теперь надо. И схемы представлять придется.

— Чиновником ты стал, Сашка.　

— А ты пиши.　

И хотя Сашкины доводы не убедили Гиндина, объяснительную записку пришлось ему написать.　

К слову сказать, Сашка вовсе не стал чиновником или бюрократом, но положение обязывало. Он хорошо понимал значение отряда Логинова — самого передового нашего отряда по пути на запад — и видел, что мы слишком мало знаем о нем.　

Еще не приступая к составлению объяснительной записки, Гиндин многое рассказал нам о боевых делах логиновцев и, между прочим, интересные подробности о том, как взорван был железнодорожный мост через реку Выжевку.　

Дорога Брест — Ковель в связи с приближением фронта приобрела большое значение, и Логинов считал, что обычных наших диверсий, в результате которых регулярно взрывались эшелоны, недостаточно, надо остановить движение на несколько дней. Самое подходящее — вывести из строя мост на Выжевке. Дело серьезное. Командир собрал, как он выражался, «военный совет»: комиссара Киселева, заместителя своего Назарова и начальника штаба Гиндина. Первая мысль, самая простая, — сделать налет на мост — сразу же была единогласно отвергнута. За последнее время охрана моста была усилена, на подступах к нему немцы установили проволочные заграждения и минные поля. Не годился и другой способ, нередко практиковавшийся партизанами, — принести и оставить в поезде, идущем через мост, чемодан с миной. Мину можно соединить с часовым механизмом, заведенным на определенное время. Но как рассчитать время? В партизанских местах никакие расписания не соблюдались. Оставалось единственное: кто-то должен сесть в поезд с минированным чемоданом и своими руками сбросить его прямо на мосту.　

На том и порешили.　

Выполнение этого сложного и опасного плана поручили девятнадцатилетнему Саше Матвийчуку, который, несмотря на молодость, был уже опытным подрывником и, что особенно важно, бегло говорил по-немецки и по-польски.　

Соорудили ему чемодан со взрывчаткой, положили в него килограммов двадцать толу с двумя взрывателями　и бикфордовым шнуром, прилаженным к ручке. Снабдили необходимыми документами и сочинили так называемую «легенду» — то, что партизан должен при случае говорить о себе, чтобы не вызвать подозрений. Восемь товарищей проводили его до деревни Текли, а оттуда километров пять ехал он на подводе до станции Крымно. Возчик, знавший партизана, дивился, что он так открыто едет к немцам, пытался заговорить, любопытствовал, но Саша строго молчал всю дорогу и даже на просьбу закурить не ответил. Зато на станции по-дружески распрощался, поблагодарил и отдал полную пачку сигарет: «Поезжай домой и кури на здоровье», но, конечно, ни слова не сказал о цели своей поездки.　

На вокзале Матвийчук пошел прямо к дежурному по станции, поднял руку на пороге, как верный служитель «нового порядка»:　

— Хайль Гитлер!　

И после ответного возгласа спросил по-немецки:　

— Когда идет поезд на Ковель?　

— Не знаю, вероятно, скоро, — буркнул дежурный и строго добавил: — Но поезд только для немцев.　

— Я работаю на ковельском вокзале, — объяснил партизан. — Служба.　

Это соответствовало документам, которыми снабдили его в отряде. На немецкого железнодорожника это произвело благоприятное впечатление. А тут как раз зазвонил служебный телефон, и дежурный по станции сказал:　

— Сейчас брестский поезд отправляют из Заболотья.　

Матвийчук поблагодарил и вышел. На перроне он ничем не отличался от немногочисленных пассажиров. Разве только тем, что кроме чемодана он держал под мышкой живую курицу да из кармана у него выглядывала поллитровка с самогоном. Это он захватил на тот случай, если кто-нибудь позарится на его багаж, чтобы взяли курицу и бутылку, а не чемодан. Так и получилось. Трое эсэсовцев, поскрипывавших начищенными сапогами и побрякивавших оружием, привязались к парню:　

— Кто такой?　

— Я работаю в Ковеле и должен ехать в Ковель, — ответил партизан, ощупывая спрятанные под пиджаком пистолет и две гранаты.　

— Удостоверение.　

Матвийчук показал справку, сделанную партизанами так чисто, что придраться было не к чему. Однако она не удовлетворила фашистов.　

— Спекулянт! Партизан! Мы тебя арестуем! — кричали они и, только отобрав у Сашки курицу и поллитровку, успокоились.　

Когда подошел поезд, Матвийчук разыскал начальника поезда — он оказался поляком — и, показав документы, по-польски попросил посадить его, если нельзя в вагон, то хотя бы в тормозную будку. Он, дескать, железнодорожник, привык, доедет. Начальник разрешил, и партизан устроился на тормозной площадке посредине состава. Состав был смешанный: впереди — классные вагоны, набитые солдатами, едущими на фронт, позади — товарные.　

Пока ехали до Старой Выжевки, более двадцати километров, стемнело, а оттуда до реки еще километра два. Стало совсем темно. Взошла луна. Мелькнули отчетливо заметные на фоне снега проволочные заграждения, караульные в касках. Колеса загрохотали по мосту. Матвийчук зажег бикфордов шнур и выждал немного, чтобы поезд пробежал еще несколько десятков метров. Потом, опустившись с правой стороны площадки на нижнюю ступеньку, нагнулся, вытянул руку. Чемодан аккуратно упал на тесовый настил, по которому ходят обходчики. Саша тотчас же спрятался в тормозную будку.　

Как только остались позади фашистские посты и проволочные заграждения, подрывник спрыгнул с площадки и покатился по откосу. В этот момент позади него полыхнуло пламя и все вздрогнуло в грохоте. Он вскочил на ноги и бросился прочь от полотна по белому снегу, под яркой луной. А поезд остановился, и солдаты из первых вагонов, увидев бегущего, открыли по нему огонь из карабинов и пистолетов. Мишень была неплохая, но немцы второпях плохо целились, и вскоре беглец благополучно скрылся между сараями ближайшего села.　

За ночь партизан переправился через реку и дошел до Текли, где его поджидали товарищи.　

Когда группа Матвийчука добралась до логиновского лагеря (на это ушло несколько дней, так как расстояние было немаленькое), в штабе отряда уже получена была радиограмма от нашей Центральной базы с благодарностью за взрыв моста через Выжевку.　

Разведка установила, что взрывом уничтожено немало боевой техники, несколько вагонов; убито тридцать пять гитлеровцев и сорок ранено. Движение на дороге Брест — Ковель приостановлено на трое суток.　

Другой рассказ Гиндина — подробная история одной из наших неудач: провал разведчика Степана.　

В свое время нам удалось устроить этого Степана техником-смотрителем Ковельского военгородка — должность, дававшая ему доступ во все служебные помещения. Документы у него были безукоризненные, а он, к тому же, свободно говорил по-немецки, по-польски, по-украински и сумел войти в полное доверие к начальству. Там же, в военгородке, в офицерской столовой, работала официанткой партизанка Галя. Она тоже хорошо знала немецкий язык, но искусно скрывала это, чтобы посетители столовой говорили, не стесняясь ее присутствия. Ценные сведения, добываемые Степаном и Галей, немедленно передавались нашей радистке Жене, и она тут же передавала их нам. В Ковеле было много и других подпольщиков, каждый день причинявших фашистам немало хлопот и неприятностей, но эти трое должны были работать отдельно, не ввязываясь ни в какие истории, заботясь только о том, чтобы враги их не обнаружили, особенно Женю с ее радиостанцией. Сначала мы устроили ее на квартире железнодорожника Петра Олищука. Он был с нами связан и работал очень осторожно. Все же оставлять ее надолго в этой квартире мы не решились: слишком уж она на виду, в самом городе, да и Степан несколько раз наведывался к ней. Надо было спрятать радистку и скрыть ее связи. И мы переселили ее на хуторок, расположенный километра за полтора от Ковеля, в дом брата нашего партизана Лаховского. Домик этот стоял на отшибе, кругом кустарник, а самого хозяина фашисты ни в чем не подозревали.　

И все бы шло хорошо, если б не взбалмошный характер Степана. Ему не по душе была скромная скрытность разведчика. Ему хотелось проявить себя более активно, показать, на что он способен, нашуметь. Молодой был, горячий. И вот он, помимо своей разведывательной работы, ни у кого не спросясь, завел знакомства в одной из венгерских частей, стоявшей в Ковеле. Что там было, не знаю. Может быть, Степану изменило чутье, и он сказал что-нибудь лишнее; может быть, просто подозрительным показался он кому-нибудь из начальства; так или иначе — его арестовали и посадили в тюрьму.　

Детали мы узнали позднее. В то время Женя радировала Логинову, а Логинов мне только самую суть: Степан арестован. Уже в то время я подумал, что виной всему какая-нибудь глупая неосторожность. Ясно было, что после этого ни Галя, ни Женя не могут уже оставаться в Ковеле — источник подробной и такой своевременной информации потерян. Но товарищей и рацию надо спасать. Логинову передано было распоряжение вывести Женю и Галю из Ковеля и во что бы то ни стало освободить Степана из тюрьмы. И Логинов сумел распорядиться.　

Женя была переведена вместе с радиостанцией в Н. Кошары — это километрах в двенадцати от Ковеля — к железнодорожнику Вознюку. Здесь она получала сведения от наших разведчиков Дышко и Папушина и с опозданием на день передавала их в отряд. Хорошо еще, что рация сохранилась и что фашисты не успели установить слежку за радисткой.　

Но за Галей, вероятно, уже следили, поэтому перевести ее в другое место так легко не удалось бы. Прибегли к хитрости. Группа партизан, переодетых полицаями, явилась в столовую:　

— Где у вас тут… — спросил старший и, справившись по бумажке (будто бы не знает), назвал Галину фамилию.　

Ему показали.　

— Пойдешь с нами. Вот приказ об аресте.　

И увел, но, конечно, не в гестапо и не в жандармское управление, а в лес.　

Само собой разумеется, что Степана вызволить из тюрьмы при помощи такого простого маневра было уже невозможно. И силой ничего нельзя было сделать: не нападать же на тюрьму в городе, где был многочисленный гарнизон. Однако в этой войне против захватчиков оставалось еще одно, не раз уже применявшееся нами средство: подкуп. Иногда начинало казаться, что нет ничего на свете, что не согласились бы продать фашистские выродки, что у большинства из них мысль о наживе являлась главной, определяющей все их поступки. Вероятно, и самого Коха можно было купить — только цену бы он заломил несуразно большую.　

Через женщин партизаны сумели связаться с тюремной охраной. Переговоры велись с самой циничной откровенностью: сколько вы хотите за организацию побега заключенного? Охранники запросили несколько мешков пшеничной муки и десяток свиней. По военному времени это было целое состояние, но торговаться не приходилось: ведь речь шла о жизни человека. Хотя на следствии Степан ни в чем не признавался и рекомендации из учреждения, где он служил, были хорошие, мы знали, что из фашистской тюрьмы честных людей, как правило, не выпускают. Муку привезли в условленное место, доставили туда же десять увесистых кабаньих туш, и Степан снова очутился в партизанском лагере.　

Дорого обошлось нам его заигрывание с мадьярами. Дело, конечно, не в муке и не в свиньях — дело в той информации, которую мы уже не могли получать.　

Хуже всего то, что этот урок, очевидно, ничему не научил Степана. Он чувствовал свою вину, но, чтобы загладить ее, во второй раз попытался проявить свою инициативу, установив связь с мадьярами, стоявшими на станции Дубечно. Не удивительно, что опять с мадьярами: о недовольстве немцами в мадьярских частях все у нас знали; удивительно, что опять это было сделано без спросу, на свой риск и страх.　

Степану удалось сагитировать несколько мадьярских солдат — они ушли к партизанам. Фашисты забеспокоились, а Степан и на этот раз не проявил необходимой осторожности — заводил новые знакомства, назначал встречи, беседовал. Во время одной из таких бесед новые знакомые передали его в руки гестапо.　

Положение было безнадежное: улики налицо. Степан прекрасно понимал это, но и тут выдержал характер. Гестаповцы вели его, арестованного, подталкивая прикладами, а он обратился к мадьярским солдатам:　

— Кончайте войну! Возвращайтесь в Венгрию! Нечего проливать кровь за чужие интересы!　

Конвоиры прямо на улице закололи его штыками.　

Человек погиб, и сам он был виноват в этом, но мне все-таки хочется отметить, что настроения мадьярских солдат — разочарование, желание выйти из войны, недоверие к немецким союзникам — были подмечены им правильно. Мы сами вели работу среди них и добились кое-каких успехов. И Степан мог бы добиться, если бы он работал не в одиночку, если бы он был менее тороплив и более осторожен. Дальнейшие события подтвердили это. Гиндин не успел еще закончить свою объяснительную записку, когда мы получили радиограмму от Логинова о том, что пятьдесят три мадьяра сразу сдались в плен партизанам. Возможно, это и были те самые, которых агитировал Степан.　

Среди этих пленных, как сообщил Логинов, оказалось восемнадцать докторов наук. Это нас заинтересовало. Перевышко, читая радиограмму, присвистнул:　

— Фью! Повезло нашему Логинову! Всех ученых из Венгрии забрал. Даже не верится.　

— Ему там, наверное, целый институт попался, — предположил Анищенко, и нельзя было понять — шутит он или всерьез.　

— Хорошо бы медицинский! — вздохнул кто-то.　

— Все равно ученые. Их придется на Большую землю отправлять. Дядя Петя, может быть, сразу сообщить в Москву?　

— Нет, сначала проверим. Пусть Логинов присылает их сюда.　

Тут же составили радиограмму:　

По существу говоря, это были не пленные, а перебежчики, и таких перебежчиков становилось за последнее время все больше. Поэтому я и радировал: «Используйте по своему усмотрению». А «подробные указания», которые повез в отряд Гиндин, сводились к тому, что необходимо установить связь с мадьярскими частями (то, что неудачно пытался сделать Степан) и создать из пленных-перебежчиков отдельный мадьярский партизанский отряд, который впоследствии будет направлен в Венгрию.　

Докторов в этот отряд включать не следовало: ученые люди будут нужны в другом месте — им найдут работу на Большой земле. Наше дело только уберечь их в партизанских лесах и переправить через линию фронта.　

Когда Гиндин уезжал, мы наперебой наказывали ему:　

— Вы там повежливее с ними, поосторожнее. Ведь они люди интеллигентного труда, городские, кабинетные, да еще старики, наверное. Им непривычно. Не позаботишься о них как следует, так они, чего доброго, и не выживут в наших землянках.　

И ожидая прибытия этих ученых мужей, мы заранее прикидывали, как будем устраивать их, обеспечивать всем необходимым, заботиться об их почтенных сединах.　

— В землянках им нельзя. Вот мы отправили раненых на Большую землю — в санчасти свободно. Там их и поместим. Все равно стариков лечить придется после тяжелого перехода.　

Мы представляли себе сутулые фигуры, пергаментно-желтые, морщинистые лица, очки и бороды и даже традиционные профессорские шапочки на белых, как лунь, головах.　

Каково же было наше удивление, когда со следующей связью к нам пришли восемнадцать здоровяков в самом цветущем возрасте! На них были потрепанные венгерские мундиры, они были смуглы и черноусы, как настоящие мадьяры, но непозволительно молоды.　

— Кого вы привели? — набросился Перевышко на старшего группы связи. — Где доктора?　

— Это вот и есть доктора.　

— Хм!.. Тут какая-то ошибка. Наверное, Логинов схитрил — докторов-то себе оставил. А зачем? Как вы думаете, дядя Петя?　

— Давайте не будем шуметь, — ответил я. — Позаботься, чтобы людей накормили с дороги, а там выясним.　

За обедом «доктора» проявили совсем не профессорский, а самый, как говорится, солдатский аппетит и неприхотливость. А после обеда, вызвав переводчика, мы разобрались во всем.　

Оказалось, что эти люди получили среднее специальное образование — окончили что-то вроде наших техникумов, и этого, по их словам, достаточно было в Венгрии для того, чтобы называться доктором. Не знаю, может быть, так и есть, может быть, есть (или был) в Венгрии такой обычай — ведь называли же у нас в деревнях докторами самых обыкновенных фельдшеров, да и мы сами фельдшера Евтушко называли доктором. Все возможно. Я не хочу обвинять наших пленных в самозванстве — люди они были в общем неплохие, но бытовой титул доктора, принятый за ученую степень, ввел нас в заблуждение, и мы теперь досадовали сами на себя и сами над собой смеялись. А мадьяры никак не могли понять, за что на них сердится суровый начальник штаба, почему хохочут все остальные.　

И еще выяснилась интересная подробность. Все «доктора» с гордостью назвали себя социал-демократами — не только по убеждениям, но и по партийной принадлежности. Это вызвало новый взрыв негодования у Перевышко:　

— Все вы такие — социал-демократы! Какому классу вы служите?　

За всех отвечал один, кстати сказать, единственный среди них белокурый, непохожий на венгра парень.　

— Странно! — с достоинством говорил он переводчику. — Мы служим рабочему классу. Мы боремся за социализм против капиталистов.　

— Брехня! — Сашка, кажется, дошел до белого каления.　

— Погоди, — остановил его Маланин, — будем говорить спокойно… Неужели вы, — обратился он к белокурому венгру, — не понимаете, что все это пустые разговоры. Вы пришли сюда строить социализм? Для этого вы напали на наше социалистическое государство?　

Социал-демократы обиделись.　

— Мы не нападали! — кипел белокурый. — Нас мобилизовали — силой забрали в армию и заставили служить.　

— Социалист в таком случае должен был повернуть оружие против своей буржуазии. Против того, кто является виновником войны.　

— Но ведь у нас семьи. Вы знаете, что им грозило?　

— Знаю. Это грозит семье каждого революционера. А вы оказались верными помощниками империалистов.　

Сконфуженные мадьяры недоуменно пожимали плечами. Они понимали все, что говорил им переводчик, и все-таки не улавливали чего-то. Наши аргументы не доходили до них. В конце концов и Маланин рассердился.　

— Это комнатные социалисты. Нечего с ними и говорить. Дядя Петя, надо их снабдить бумагой. Пускай сами напишут подробно, почему социал-демократы помогали Гитлеру в борьбе против Советского Союза. Им будет полезно подумать об этом.　

А Генка Тамуров смеялся:　

— Они такие же социалисты, как лидер Мандула. А этот белобрысый — наверняка немец.　

Бумаги достали, и социал-демократы с усердием, достойным лучшего применения, расписывали свои бедствия, стараясь выгородить себя из гитлеровской авантюры. Их заставили воевать, их обманули, они только теперь поняли. И даже в заслугу себе ставили они то, что сдались добровольно: бродили по лесу и, как в анекдоте, искали, кому бы сдаться. И никому из них не показалось странным, что эта сознательность, это миролюбие появились у них только сейчас, на краю гибели. Старая песенка всех соглашателей.　

Все эти писания я отправил в Москву, а мадьяры без различия — «доктора» и не «доктора» — были включены в специальный отряд генерал-майора Барановского, который шел в Венгрию.　

С провалом Степана оборвалась одна из линий нашей разведки в Ковеле. Другие разведчики, работавшие в городе, не имели радиостанций, сведения о них поступали не так быстро, и подчас были не так точны, но все же и они давали нам очень много. Взять хотя бы информацию о планах и намерениях гестапо. Гестапо было самым злым и самым хитрым врагом партизан. Чем сильнее мы становились, тем упорнее лезли в наши отряды и в партизанские деревни всевозможные соглядатаи и провокаторы, подготовленные в гестаповских школах. Многие из них были мастерами своего подлого дела — таких не раскусишь сразу, не поймаешь с поличным. Но мы все-таки узнавали о них из того же ковельского гестапо, где работал вполне надежный человек, связанный с Дышко — руководителем одной из подпольных групп.　

Правда, этот разведчик не мог назвать имен, не мог указать примет наших тайных врагов: сам не знал — все это было слишком законспирировано. Он мог сообщить только, что гестапо регулярно получает свежие данные о партизанах. Значит, шпион есть. Где он? Какой? Нашему «начальнику бдительности» приходилось разыскивать его почти вслепую.　

Так было в марте, когда три матерых фашистских агента проникли к нам, прикинувшись безобидной польской семьей, спасающейся от преследования; так было в мае, когда гитлеровцы подослали к нам Лиду Мазуренко тоже под видом невинной жертвы. Нечто подобное происходило и теперь, хотя мы, казалось, уже накопили известный опыт и научились разгадывать самые коварные замыслы врага.　

Василенко проверил все отряды и пришел к неутешительным выводам. Дисциплина опять пошатнулась. Случались выпивки, болтовня под пьяную руку, ссоры. В этом были замешаны женщины, не имевшие никакого отношения к партизанам. Взялись за этих женщин, и удалось установить, что они подосланы националистами. Отребье, грязные продажные бабы, больные венерическими болезнями. Они старались соблазнить, главным образом, командиров, и несколько наших товарищей, питавших особую слабость к прекрасному полу, заразились от них. Было у нас несколько случаев дезертирства, и теперь выяснилось, что дезертировали не настоящие партизаны, а националисты, проникшие в наши отряды, чтобы получить оружие.　

Мы очищали отряды от этой погани, снова начали подтягивать дисциплину, но ясно было, что хитрый враг, непосредственно связанный с гестапо, все еще не найден. И верно, из Ковеля сообщили, что фашисты по-прежнему очень быстро узнают партизанские новости: маршруты наших экспедиций, перемещения в отрядах и заставах, новые назначения.　

Василенко призадумался:　

— А может быть, нам заняться заставами? Вполне вероятно, что где-нибудь на заставе и сидит эта самая сволочь. Или даже в деревне. Сколько групп проходит через заставу? Останавливаются. И между собой болтают, и крестьян не стесняются. Выпивают. Уж это я знаю, что выпивают. Сколько было непорядков у нас на заставах?..　

Начали вспоминать эти недостатки.　

— Ну, в Березячах Болдышева сняли — пьянка и мародерство. Его бы, собственно, расстрелять надо… Ну, в Люшневке было безобразие… Потом опять в Березячах — опять пришлось снимать начальника. Да и сейчас не знаю, как там. В первую очередь придется пощупать Березячи.　

Через день или два «начальник бдительности» пришел ко мне в приподнятом настроении.　

— Ну, кажется, нашел. В Березячах. Полячка-беженка Бронислава Гурская. Лишилась ребенка и мужа, сама спасается от немцев. Ей наши хлопцы сочувствуют: дровишек подкинут, из продуктов чего-нибудь. А она брюнеточка — есть на что посмотреть. И очень гостеприимная: выпить, отдохнуть — пожалуйста. Приходят к ней, словно на свою квартиру, считают, что так и надо. Ну, женщина молодая, ей помогают, она благодарна — понятное дело. Но вот пьют у нее не всегда самогон — там и шнапс, и вина, и консервы на закуску. Откуда бедная беженка достает?.. Оба наши начальника заставы через нее погорели, это уж я установил. Сам был у нее — тоже угощала. Остается только проследить…　

И проследил. Бронислава Гурская была арестована. Неопровержимые улики заставили ее сознаться во всем. И вовсе она была не полячкой. Еврейка из Луцка, Эля Марковна Брегман, 1916 года рождения, она владела немецким, английским, польским и украинским языками, кончила специальную школу и уже давно занималась своим черным делом.　

По ее тонкому, правильно очерченному лицу, по темным глубоким глазам никак нельзя было предположить, какой это вредный и жестокий человек. А ведь она этими самыми глазами видела весь ужас, всю грязь фашизма, знала, что делает, да еще старалась выслужиться перед начальством.　

Я спросил:　

— Как же вы пошли на такую работу, на службу к врагам, которые уничтожают, хотят стереть с лица земли весь еврейский народ?　

— Они мне жизнь обещали спасти… И я уж давно. Я уж привыкла. Куда я пойду?　

Да, так вот и бывает: начинается слабостью, трусостью, а потом привыкают. Ради жалости к себе самому становятся безжалостными ко всему человечеству.　

Шпионку расстреляли. И вскоре из Ковеля сообщили,　что поток свежих сведений о наших отрядах прекратился. Это было новым уроком, новым повторением старой истины: знакомство с неизвестными женщинами, бестолковый флирт и пьянка — худшие враги партизан.