По ту сторону фронта (книга вторая)

История примиренца

В начале мая мы с Магометом готовили группу картухинских партизан к серьезному спецзаданию. Как раз в это время приехал к Картухину Федоров-Ровенский в сопровождении нескольких конников. Мы видели, как они спешились и направились в штаб. А когда мы проходили мимо ровенских коноводов, один из них, передав лошадь соседу, бросился к Магомету:　

— Товарищ капитан! Живы! Яка радисть! От це зустричь!　

Мы остановились. Лев Иосифович явно недоумевал.　

— Вы що мене не пизналы? Я — Мишка-чеботарь. У сорок первому роди на Полтавщини зустричалыся.　

Тут уж и Магомет обрадовался:　

— A-а, Михаил! Ну, как же, помню. Вот это здорово!　

Жали друг другу руки, хлопали по плечам.　

— А я бы и не догадался, — смеялся Лев Иосифович. — Гляди, каким ты стал партизаном… Но кто тебе сказал, что я капитан?　

Михаил хитро подмигнул:

— Так я ще тоди знав. У вас на гимнастерке капитанские знаки спороты — заметно було. И Катя казала, що вы командир.　

— Вон ты какой глазастый!..　

Я оставил Магомета с Мишкой и ушел в землянку, а вечером, когда мы возвращались на Центральную базу, спросил, что это за человек.　

— Разве я вам не рассказывал, как сапожником был, — удивился Лев Иосифович. — Это вот с ним, с Мишкой… Он нейтралитет соблюдал, пока его жизнь не встряхнула…　

И под цокот копыт по лесной дороге он рассказал мне поучительную историю.　

Начиналась она с того трудного времени, когда Магомет, раненный под Лозовой, укрытый и вылеченный местными крестьянами, оказался в глубоком вражеском тылу. Время это — осень 1941 года — было трудным не только для Магомета, но и для всех, кто, оставшись в окружении, не хотел бросать оружия. Как продолжать борьбу? С чего начинать? Куда идти? Большинство стремилось, перебравшись через линию фронта, вернуться в армию. Это первое, что приходило в голову, и, конечно, это было лучшим вариантом для любого окруженца. А линия фронта отходила тогда все дальше и дальше, ее надо было догонять в сложнейших условиях прифронтовой полосы. И особенно трудно догонять ее было тем, кто далеко отстал от нее и шел в одиночку. Был и другой вариант — продолжать борьбу в тылу врага. Мысль о партизанской борьбе, родившаяся в народе с самого начала войны, была уже сформулирована партией, но отряды народных мстителей только организовывались. Действовали они на ощупь. Не было еще опыта, наглядных примеров, а были только неясные слухи, да ненависть советского человека к захватчикам, да солдатское чувство долга.　

Лев Иосифович, едва поднявшись с постели, решил идти на запад, в родные свои места, чтобы там начинать борьбу с фашистами. И у него тоже не было никакого опыта, только ненависть да чувство долга. Хозяин хаты, в которой он лежал, — умудренный опытом старик, солдат первой мировой и участник гражданской войн — хмуро напомнил, что офицерские нашивки с гимнастерки придется спороть. Да, придется, хоть очень это обидно.　Обидно, что звание, которым привык гордиться, надо скрывать; обидно, что надо прятаться от каждого немца. И пока хозяйка отпарывала золотые угольники, Магомет с хозяином разговорились о трудностях предстоящего пути.　

Под конец разговора старик посоветовал:　

— Возьми на плечо лопату или грабли, будто тебя работа ждет. Верное дело. Иди, и не оглядывайся, и не бойся. Немцы не догадаются, а народ тебе поможет. Оружие, какое есть, в карман положи — на крайний случай. И понимай, что ты от этого не слабее стал.　

Взял Магомет у старика грабли и пошел от хутора к хутору, от села к селу. Шел осторожно, но делал вид, что ничего не остерегается, и старался не оглядываться на встречных немцев, не хвататься за карманы, в которых лежали пистолет и гранаты. И народ действительно помогал ему: кормил, давал приют, указывал дорогу, предупреждал об опасности.　

День ото дня опасностей становилось больше — появилась полиция, начались проверки и придирки. Гитлеровцы старались выловить советских военнослужащих, оставшихся на оккупированной земле. В одной деревне Магомет услышал, что немцы расстреляли шестерых тамошних жителей только за то, что они давали приют скрывавшемуся от фашистов военному.　

«Началось! — подумал Лев Иосифович. — Теперь не пройдешь, как раньше, — с граблями, придется хитрить и прятаться. Но зато и народ не будет мириться с таким произволом».　

Встречаясь со случайными путниками, ночуя в незнакомых хатах, он прислушивался к тому, что говорят в народе. И хотя люди день ото дня становились все скупее на слова, все недоверчивее относились к прохожему, Магомет и через эту стену настороженности видел, как исподволь нарастает, созревает народный гнев.　

Впрочем, оставались еще люди, готовые примириться с бедой, отмахнуться от нее, отгородиться от страшных событий плетнем своего огородика. Таким был и солдат-сапожник, с которым судьба свела Магомета на хуторе Непечи, Полтавской области.　

Сидит человек в линялой белесой гимнастерке и стучит молоточком. Вокруг него драные сапоги, старые ботинки, а он между делом пересмеивается с женщинами,　поддакивает старикам, вспоминает сальные анекдоты, как заправский чеботарь мирного времени.　

Странным все это показалось Магомету. А он застрял в Непечах на несколько дней, потому что чувствовал себя неважно, вероятно, не отлежался, не вылечился еще как следует. Разговорился с сапожником. Оказалось, что он не здешний, тоже окруженец. Отбился от своих, отстал и вот вспомнил довоенную специальность. Починкой и пошивкой сапог можно не только обеспечить себе кров и пищу, но и заработать малую толику.　

Присмотревшись немного к Магомету, сапожник предложил:　

— Что тебе сидеть без дела? Давай работать на пару. Столько приносят, что я и не управляюсь один-то… Не умеешь? Ну, ничего, научишься.　

Лев Иосифович тяготился бездельем.　

— Попробовать можно.　

И стал он как бы подмастерьем у солдата-сапожника.　

Спрос на их работу был действительно большой — подносились у крестьян чеботы. И не надо было искать работы — люди сами бежали из соседних хат, услышав, что на хуторе появился сапожник. Мастер не отказывался: разбитной, разговорчивый, покладистый, он старался не упустить ни одного заказа. Для всех он был, как старый знакомый, и уж приходили к нему из Красеновки, ближайшего села, звали к себе — там чеботарю еще больше работы.　

Он откровенно радовался и не менее откровенно философствовал:　

— А что мне немцы? Я сам по себе, они сами по себе. Я не партийный, не начальник — мне не страшно. Приписался в комендатуре, документ на руках. Поработаю — мне тут спасибо скажут — и домой. И не с пустым карманом. Когда утихомирится, можно будет свою мастерскую открыть.　

Магомет спорил с ним горячо и резко, а он, заколачивая свои гвоздики, не возражал и не обижался.　

— Время покажет, — взволнованно говорил Лев Иосифович. — Жизнь тебя научит.　

Мишка посмеивался с видом превосходства: «Покажет. Научит. Держи карман!» Он считал, что лучше понимает время, большему научился у жизни. И горько　подумалось Магомету: «Не разбирается человек и не хочет разбираться. Разве его убедишь, если я спорю с ним, а сам тоже приколачиваю к негодным сапогам негодные подметки?..»　

Вместе пошли они в Красеновку, и Лев Иосифович старательно, но неумело выполнял то, что показывал ему мастер.　

В Красеновке прожили несколько дней. С заказами приходили, главным образом, женщины. Некоторые задерживались дольше, чем это требовалось, поглядывали на сапожников внимательнее, чем обычные заказчицы, и довольно игриво разговаривали не только о своих заказах. Мишка грубовато и ласково отвечал на эти заигрывания, но чувствовалось, что в мыслях у него — сапоги. («Сколько еще подработать можно!») А Магомет, редко вступая в разговор, думал о своем: что думают, что чувствуют люди, придавленные сапогом оккупанта? Поднимаются ли они на борьбу? И на что может рассчитывать он, Магомет, собирающийся начинать эту борьбу? Ведь не может быть, чтобы все коммунисты, все советские активисты этих районов ушли на восток! Они должны скрываться где-то здесь. Они должны действовать.　

С одной из заказчиц Льву Иосифовичу удалось разговориться наедине, хотя и наедине нельзя было в то время говорить обо всем сразу и прямо. И только после обычных жалоб на трудности, на бесчинства фашистов он, как бы невзначай, спросил:　

— А ведь, наверно… Вот вы работали прежде в колхозе… наверно, обидно, что придется теперь на немцев работать? В рабстве жить.　

Она вся вспыхнула:　

— Никогда этого не будет!　

«Клюет!» — подумал Магомет и, хотя обрадовался в душе, продолжал тем же унылым тоном:　

— А что мы сможем?　

— Э, какой вы! — горячо и едко ответила она. — Это вы не сможете, а народ сможет.　

Магомет и этому жестокому ответу обрадовался:　

— Сможет?.. Сможет, Катя! Спасибо вам за ваши справедливые слова! Вот если бы все так думали! Да если бы… Тогда бы немцы здесь не удержались.　

— Они и не удержатся!　

Теперь можно было говорить откровенно.　

— А что, ведь наши, когда эвакуировались, оставили людей, чтобы бороться с фашистами. Оставили, Катя! И здесь оставили. Не может быть, чтобы не оставили!.. Вы их знаете, Катя?..　

Она помедлила.　

— Я вижу, что вы не сапожник. Вы и шила-то в руках держать не умеете. Не знаю, что вы за человек. Не знаю. Но, должно быть, наш… Ладно! Скажу правду. Есть такие люди. Коммунисты есть. Председатель колхоза остался…　

— Прячутся?　

— Это еще вопрос, кто прячется, — вызывающе ответила она.　

— Вы думаете, что я… Нет, Катя, я тоже не прячусь. Нельзя прятаться… Познакомь меня с этими людьми, Катя! — Магомет и сам не заметил, как перешел на «ты».　

Катя улыбнулась.　

— Очень уж вы скоро… Кто вас знает… Но хорошо. Придете ко мне завтра, будто бы посмотреть товар на сапоги. Так и скажите своему Мише — ему этих дел знать не надо…　

Договорились. Мишка подумал, что у Магомета просто-напросто свидание назначено под благовидным предлогом. Сказал: «Иди, иди», — и лукаво подмигнул.　

А в Катиной хате уже ожидал незнакомый мужчина средних лет. Здороваясь с ним, Лев Иосифович, впервые за все время своих скитаний, назвал себя капитаном Советской Армии и без всяких околичностей начал расспрашивать. Сначала собеседник его был осторожен, но, присмотревшись, стал разговорчивее. Да, они собирают оружие. Много уже собрано. Они готовятся, но активно еще не выступали — не договорились, не сорганизовались. И главное, скоро зима, а кругом степь, — куда в ней скроешься в такое время года?　

Это была все та же теория «черной тропы», теория сезонности партизанской борьбы, о которой я уже упоминал и которая очень мешала вначале многим отрядам народных мстителей и подпольным группам.　

Магомету не понравилась такая выжидательная политика.　

— Что же, вы так и думаете отсиживаться? — спросил он. — Фашисты вас поодиночке переловят..　

Довод был неоспоримый. Об этом уже задумывались Красеновские активисты. Они не хуже Магомета знали, что гитлеровцы вылавливают коммунистов, военнослужащих и всех, кто им кажется подозрительным. Но как быть партизанам зимой на открытой местности, где так мало лесов? Ответить на этот вопрос они не могли себе, не мог ничего посоветовать им и Магомет. Но все же он снова сказал:　

— Поодиночке переловят. Надо что-то придумать. Вы на своей земле.　

— Надо что-то придумать, — повторил и его собеседник.　

Обоих эта беседа не успокоила, а еще больше растревожила, и Магомету пришлось сделать над собой усилие, чтобы возвратиться к сапожным инструментам.　

Мишка встретил его ухмылкой:　

— Ну, как — товар хорош? На сапоги хватит?　

— Не выйдет у нее сапог, — ответил Магомет и принялся ожесточенно выколачивать кусочек кожи, приготовленный для набойки.　

Весь вечер он работал, не поднимая глаз, но дело клеилось хуже прежнего. Ломались деревянные шпильки, молоток ударял вместо каблука по пальцу, шило впивалось в кожу как-то наискосок.　

Мастер приглядывался и сочувствовал:　

— Да-а, должно быть, товар-то и на самом деле не пригодился.　

Магомет только злился на эти благодушно-иронические замечания. Разговор в Катиной хате словно окунул его в новую жизнь, беспокойную, трудную, жестокую, но настоящую. Он чувствовал, что не принадлежит себе, что должен продолжать борьбу, должен снова быть в строю. Отдохнул, постучал молоточком. Пора подниматься в дорогу к своим местам, где не придется ему упрекать незнакомых людей в бездеятельности, где и лесов больше, и каждый кустик с детства знаком.　

Поутру сапожники расстались, и оба, кажется, не пожалели об этом.　

— Будешь на Волыни — передавай привет, — сказал на прощание Мишка.　

А Магомет и не спросил кому. Не до приветов! С глаз долой — из сердца вон.　

И даже неприятное воспоминание о деляге, пытавшемся в трудное для Родины время сохранить нейтралитет и нажиться, потускнело, когда произошла эта вот встреча в картухинском лагере. Хорошая, дружеская встреча и откровенная беседа. От деляги, от примиренца не осталось и следа; как и обещал Магомет, «время показало» и «жизнь научила» Мишку-чеботаря.　

Да, он продолжал сапожничать на Полтавщине до весны 1942 года. Заработки стали хуже, в основном приходилось обшивать «местную власть» — старост, полицаев и прочих фашистских прихвостней. За это обещали ему выдать документы, с которыми он сможет беспрепятственно вернуться на родину. И не выдали. Надежда на безмятежную жизнь, на свою мастерскую понемногу рассеивалась.　

Когда «приписников» стали забирать в лагеря для военнопленных и отправлять в Германию, никакие сапоги, никакие взятки не помогли Мишке. Забрали и повезли. Удалось бежать из эшелона, добраться до родного села. Но родной хаты, где собирался мирно стучать молоточком, он уже не нашел. Фашисты сожгли. И ребенок умер, и жену угнали в Германию. Вот и все пошло прахом. Ради чего ты старался, примирившийся с судьбой сапожник? На что ты надеялся?..　

Разыскал Мишка старуху мать и с ней вместе поселился у чужих людей — хорошо, что пустили. Крепился из последних сил, стучал молоточком, но о наживе уже не мечтал — только бы прокормиться. И опять, как и на Полтавщине, приходилось обслуживать всевозможных «начальников» да еще благодарить их непонятно за что.　

Вода, как известно, камень точит. Так и тут. Капля за каплей, капля за каплей — долбили невзгоды упрямого примиренца. В марте 1943 года немцы предложили идти в полицию, а не то — в Германию или в лагерь. И примиренец не выдержал, понял наконец, что с фашистами не ужиться. Бросил молоток, бросил сапоги и ушел в партизаны. Горечи и ненависти накопилось в нем много. И как последняя капля, переполнившая чашу, дошло до него, когда он уже был в отряде, известие о том, что фашисты расстреляли его мать за связь с партизанами.