По ту сторону фронта (книга вторая)

С чем встречать Советскую Армию

Вот и 1943 год подходит к концу. Распростимся с ним и поблагодарим его. Нелегким он был для нас — с каждым месяцем все ожесточеннее шла борьба, с каждым месяцем все бесчеловечнее становилась изуверская ярость врагов. Но даже и это ожесточение, и эта ярость сами по себе являлись как бы отражением наших побед. Советская Армия недалеко — изо дня в день мы слышим об этом по радио. 6 ноября она освободила Киев, а теперь бои идут в районе Житомира и еще ближе, где-то возле Олевска, меньше ста километров от нас по прямой. Теперь, на исходе года, мы сами слышим Советскую Армию.　

Декабрь был не по-зимнему дождлив, но во второй половине его установилась морозная и ясная погода. Выйдешь ночью, и снег пронзительно скрипит под ногами, а над головой, как говорится, звезды пляшут. На востоке и на юго-востоке высоко, под самые звезды, вздымается багровое зарево. Не переставая ни на минуту, доносится оттуда гул канонады. Земля дрожит, и даже в землянке слышим мы эти непрерывные содрогания земли. Над нашими головами каждую ночь гудят советские самолеты. Они идут на Ковель, на Луцк, на Варшаву — бомбить скопления войск противника. А иногда они сбрасывают бомбы и в наших местах, около Столина или около Сарн, тогда и там, на севере или на юге, встает над лесами зарево.　

В штабной землянке людно и шумно. Все новые и новые группы уходят на задания. Здесь и подрывники, и разведчики, и просто подносчики взрывчатки. Расстояния до объектов диверсий большие, и мы посылаем этих подносчиков, чтобы не задерживать работу основных групп.　

В штабе соединения почти не отдыхают в эти дни. Начальника штаба нет. Александров, сменивший Перевышко, тяжело болен. Помощнику его, Швараку, я поручил необычное дело — записать, хотя бы вкратце, нашу партизанскую историю, чтобы не забылась она вместе с окончанием войны. Давно бы уж надо было взяться за это, только все руки не доходили, да так и не дошли бы, вероятно, если бы Бегма не подтолкнул. Из штаба партизанского движения Ровенской области пришла официальная бумага — штамп с выразительным адресом: «Немецкий тыл», дата и номер.　

Отказаться было невозможно. Вот я и выбрал самого подходящего на мой взгляд человека, чтобы он, записав нашу историю, подготовил одновременно и материал для Бегмы. У Шварака, инженера по образованию, есть опыт журналиста, должен справиться, но сейчас, в горячке этих дней, тяжело ему разрываться между оперативной и литературной работой.　

Маланин со своей помощницей Женей Заговенковой не успевает расшифровывать радиограммы, которые беспрерывно одну за другой присылает капитан Скрипник — по-партизански просто Сенька. Ему на радиоузле тоже некогда отдыхать. Правда, всем нашим постоянным радиокорреспондентам назначены определенные часы, но ведь этих корреспондентов у нас несколько десятков, да и донесения у них теперь длиннее обычных — очень уж сложная обстановка и очень много новостей. Приходится назначать им дополнительные часы, а график ломать нельзя, и все время надо следить за эфиром и иметь наготове резервную радиостанцию. Сенька нервничает, досадуя, что в сутках всего только двадцать четыре часа. Вот и сейчас он прибежал в штабную землянку с радиограммой в руках.　

— С Узденовым связь прекратилась. Вот… Ох, и холодище!..　

— Чего же ты бегаешь? — отвечает Маланин. — Может, опять появится.　

— У меня запасная радия на приеме, не пропустит.　

— А что там Узденов? Давай-ка. — И Маланин берет у Сеньки радиограмму.　

— …За двое суток взорвано четыре поезда на дороге Здолбуново — Шепетовка. Фашисты под Шепетовкой усиленно строят аэродром. Уже начали прибывать самолеты. Есть слухи, что из Африки. Уточняю. В Славуте появилась новая часть из Франции. Послал людей выяснить ее номер. Две группы Невойта возвратились из-под Волочиска. Взорваны два поезда, подбиты три автомашины. В районе Полонное взорвали… И все. Дальше нет. Значит, облава или внезапное нападение… — Маланин обращается к Сеньке. — Ну, теперь лови Узденова. Дело серьезное.　

— Поймаю — только бы появился. — И Сенька снова скрывается.　

…Полковник Хомчук, проводив своих разведчиков, тяжело опускается на нары с книгой радиограмм в руках. Все, записанное Маланиным и Заговенковой, он должен перечитать, суммировать, сделать выборку для отчета в Москву. Чтобы преодолеть усталость и сосредоточиться в штабном шуме, читает вслух.　

Рыбалко доносит, что фашисты торопливо эвакуируют из Ровно и Луцка свои учреждения, награбленное имущество и семьи. В Ровно паника. В Луцк прибыла новая танковая часть. Партизаны взорвали два поезда и подбили семь машин. Срочно требуется еще взрывчатка, еще мины.　

Логинов послал сведения с группой связи, а по радио сообщает, что в Ковель переброшены саперы — целый батальон, они подготовляют оборону города и минируют важнейшие объекты.　

Мартынюк в Голобах ведет разведку в сторону Польши. Это необходимо, потому что недалек уже и тот день, когда Советская Армия-освободительница минует границу Польши. И еще необходимо это потому, что партизаны-поляки рвутся на родину. Правда, польские националисты до сих пор кричат, что они сами будут освобождать Речь Посполиту и не пустят на свою территорию большевиков, но ведь они только кричат, а у Бегмы уже создано польское соединение под командой　Сатановского и формируется отряд, во главе которого станет Макс.　

Вот сейчас Мартынюк докладывает результаты своей разведки. Длинное донесение его содержит довольно подробные сведения об экономическом состоянии страны и о настроении народа. Меня поражают некоторые цифры. В урезанной Польше работает 555 спиртозаводов, которые дают в год 430 миллионов литров спирта. Гитлеровцы алкоголем хотят затуманить сознание людей, отвлечь их от борьбы. А люди продолжают бороться. Более шести с половиной миллионов пало в борьбе с гитлеровским «новым порядком», пятьдесят концлагерей создано фашистами на территории Польши.　

Хомчук подводит итоги нашей работы. На основе этих донесений он составит коротенькую фразу: за такое-то число взорвано столько-то эшелонов на таких-то железных дорогах и подбито столько-то автомашин. Но зато данные разведки он сообщит подробно да еще сделает выводы, дополнит их предположениями. Так и надо. Что взорвано, то взорвано, и никак этого не повернешь по-другому. Это было, это в прошлом. А свежие разведданные— материал для будущего, и в большой степени материал предположительный. Недаром Перевышко со своей всегдашней грубоватой насмешливостью говорил, что разведка — это сплошная философия или гадание на кофейной гуще…　

…Снова обрыв связи. На этот раз незаконченной осталась радиограмма Сидорчука. Возле Белокоровичей его отряд, рассеяв прикрытие, захватил обоз двух фашистских полков из отступающей коростеньской группировки. Большие трофеи: кожа, шоколад, много продовольствия и хозяйственного имущества. Два полковых знамени, захваченных в обозе, партизаны сожгли. Есть и документы. А вот что это за документы, Сидорчук не успел сообщить. Успел расписать изобилие и разнообразие трофеев, успел даже упомянуть между прочим, что бойцы его видели Перевышко, промчавшегося на мотоцикле в сторону Олевска, а о документах не успел сказать.　

Хомчук негодует:　

— Надо же было! Не мог он с документов начать! Хорош командир отряда! Похвалиться захотел: кожа! шоколад! Как был хуторянином, так хуторянином и остался. Они там сейчас сапоги начнут тачать и шоколад делить. А нам сидеть и гадать, сидеть и ждать продолжения.　

— Позвольте, Тимофей Власович, — резонно возражает Маланин. — Нельзя винить одного только Сидорчука. У него Тур — опытный товарищ, должен был подсказать. Да, наверно, и донесение-то составлял Тур.　

— Не может быть!.. Хотя… — Хомчук, побежденный аргументом Маланина, обернулся ко мне. — Вы как думаете, дядя Петя?　

А я уже прислушивался к их разговору, и мне тоже не верилось, чтобы Тур допустил такую грубую ошибку.　

— Не знаю, — сказал я, — но, очевидно, Тура там не было. _　

— Где же он?.. Да нет, наверное, не успели разобрать документы — ведь они по-немецки.　

— Это не причина. Мог хотя бы только перечислить. А уж номера полков он все разно должен был сообщить в первую очередь… И знамена жгли. Зачем жечь знамена?..　

— Да… Ну, что же, будем ждать. У Сеньки запасная рация на приеме.　

Поздно ночью возвратился Крывышко, которого я посылал к Магомету во главе группы связи. Собственно, посылались-то почти одновременно две группы — Плющев и Крывышко, но вернулись они вместе, и Крывышко докладывал за обоих, передавая мне донесения Магомета:　

— Все в порядке. Только Лев Иосифович ругается. Плющев нес два комплекта питания для рации, а Медведев отобрал. Перехватил по дороге. Там при донесении расписка есть. — И, как бы сам с собою рассуждая, Крывышко добавил: — Я бы на месте Плющева не отдал.　

Плющев стоял тут же и молчал.　

— Что? — Я поднял глаза от Магометова донесения. — Не отдал бы?.. Ты, Иван, брось эти свои замашки. Сколько тебя ни наказывали, не можешь ты привыкнуть к дисциплине. Вот Плющева недавно только прорабатывали, и он уже исправился. Медведев для　Плющева — старший командир. Приказал — надо выполнить.　

— Так ведь не для него несли.　

— Не для него, а ему тоже нужно. Где его расписка?.. Ну вот… — И я прочел вслух: — «…задержался в этих местах, так как нужно было свернуть работу, и, главное, ждал «небесных птиц». Обещали ежедневно, но ни разу не прислали. Остался без питания: и к тому же вышла из строя вертушка…» Понимаешь?.. «Если бы не товарищ Плющев, которого с большим трудом удалось уговорить оставить мне питание, то хоть ложись да помирай…» Слышал: с большим трудом. И вот дальше он пишет: «Зная нашу с вами дружбу и взаимопомощь, я уверен, что вы будете довольны, что помогли мне в самый критический момент…» Ясно?.. Можете идти отдыхать.　

Крывышко еще не ушел, когда явился Сенька. Я передал ему письмо Медведева: это твое дело, ты начальник связи. Сенька целую бурю поднял:　

— Это грабеж на большой дороге! У нас у самих не хватает питания. Если бы Черный по старой дружбе не подбросил восемь комплектов, у нас бы половина станций замолчала. А он перехватывает…　

— Так ведь не замолчали, — урезонивал я его. — Нам подбросил Черный, мы помогли Медведеву… И чего ты раскипятился? Подумаешь: два комплекта! Считай их за Магометом, а уж они с Медведевым сумеют договориться. Кончи — не нервничай. Ты радиограмму принес? Ну, и отдавай ее Виктору.　

Маланин, начавший разбирать радиограмму, чуть не вскочил:　

— Ого!　

— Что такое?　

— Подождите, сейчас. — И закончив расшифровку, он торжественно прочел: 　

Мы ждали этого, давно ждали, и все-таки известие произвело ошеломляющее впечатление.　

— Значит, соединились!　

— И Олевск взят.　

— Не соединились, а связались, — поправил я. — Нам все равно надо будет идти на запад по фашистским тылам.　

— Вот нам и подарок к Новому году, — задумчиво говорит Женя Заговенкова.　

— А Перевышко-то! — перебивает ее Хомчук. — Перевышко торжествует. Помните, как мы его отправляли? «Иду встречать Советскую Армию. Первый встречу». Так и получилось. Представляю себе… И Тамуров — боевой заместитель — этот, наверно, мозоли на языке набьет… Интересно бы его теперь послушать…　

И мы, улыбаясь, вспоминаем известную всем слабость Тамурова. Родной его Рыбинск, Рыбинское море, завод, на котором работал Генка, футбольная команда, в которой он играл, — все это самое лучшее, непревзойденное. За последнее время появился еще в рассказах Генки какой-то земляк, о котором он прочитал или услышал. Вместе учились, вместе играли, вместе работали. Теперь этот земляк — летчик и капитан, несколько раз бомбил Берлин, а он, Генка, — Тамуров, рассказывая это, корчил невероятную рожу и выразительно пожимал плечами — все еще курсант полковой школы, до сих пор не выпущенный, не закончивший курса. Два года воюет— и все еще курсант…　

— Ну, добре, — сказал я, прерывая этот поток воспоминаний, — скоро мы их снова увидим, тогда и послушаем. — И продиктовал Маланину ответную радиограмму. Отряд выполнил свою задачу и должен вернуться к нам, но, если есть в нем местные жители, пусть остаются в своих деревнях — восстанавливают советскую жизнь. А самого Перевышко я уже решил снова назначить начальником штаба. Пускай поворчит немного, к этому мы привыкли. Дела он не боится, плохой почерк — единственная его отговорка — нисколько не мешал его работе.　

Тут же подготовили радиограмму и Сидорчуку. Ясно, что он тоже встретился с Советской Армией. Он местный житель, да и в отряде у него все больше местные. Они должны остаться дома, переключиться на мирные дела. Нам они пришлют только радистов, выделив для охраны их небольшую группу.　

…После шумных разговоров, вызванных донесением Перевышко, все притихли, только Хомчук вполголоса продолжал выспрашивать что-то у Крывышко. Каждый углубился в свое дело. Но не этим вызвана была тишина. Надо было подумать. Сложные и противоречивые нахлынули чувства. Да, война идет к концу. Советская Армия — вот она, рядом, рукой подать. В Олевске, в тех местах, где мы когда-то скитались по лесам, как дикие звери, и на ночь зарывались в стог сена, начинается мирная жизнь. Наши товарищи будут строить ее. Что может быть лучше мира!.. Скоро Советская Армия освободит и эти вот места — Хочин, Вилюнь, Удрицк. Бывшие партизаны начнут восстанавливать сожженные хаты, весной выйдут в поле с плугами. Ребятишки побегут в школу. Неудержимой волной с востока на запад движется мир, побеждая войну. Хочется запеть, и можно заплакать от радости. Вот за что мы боролись и боремся! Вот за что отдали жизнь тысячи наших братьев! Они уже не вернутся к нам, они не увидят мира. А мы пойдем дальше по партизанским чащобам. И те товарищи, которые остались в Олевске, и те, которых мы оставили здесь, уходя на запад, не вернутся уже к нашим партизанским кострам. В последний раз обнимемся мы с ними, и кто знает: увидимся ли мы после войны… Неужели, и в самом деле, не увидимся? Неужели вместе с окончанием войны навсегда распадется дружная партизанская семья?.. Тонкая и, пожалуй, совсем неуместная нотка грусти звенит где-то в глубине души. И хочется вслух сказать, хочется крикнуть: «Нет! Неправда! Пока мы живы, живет и наше боевое братство. Разбросанные по всему Советскому Союзу, мы по-прежнему будем связаны неумирающей партизанской дружбой».　

Я обернулся к Швараку:　

— Марк Сергеевич, как у вас подвигается наша история?　

— А?.. Что?.. — Вопрос был для него неожиданным. — Да, записываю.　

— Имейте в виду, что скоро мы распростимся с этими местами. И многих товарищей — участников и живых свидетелей — оставим здесь. Пользуйтесь временем.　

— Как же им пользоваться, дядя Петя, когда его нет? Александров-то лежит. А ведь вы на меня еще нагрузили выборку — с чем мы встречаем Советскую Армию. И это в первую очередь. Тут надо две головы на плечах иметь, чтобы справиться.　

— Ну что же, имейте две головы. Вы думаете, я не знаю, что трудно… По штабу вам все помогают.　

Действительно, обязанности начальника штаба выполняли мы сообща, и все же нагрузка у Шварака была большая. Но как же быть? Нельзя допустить, чтобы забылась наша история. И подвести общий итог нашей работы, с которым встречаем мы Советскую Армию, тоже необходимо. И едва ли кто-нибудь успешнее и аккуратнее Шварака сделает и то, и другое. И снять его полностью со штабной работы тоже нельзя — ведь сейчас у всех в штабе, по меньшей мере, двойная нагрузка…　

Некоторые радиограммы Маланин передавал мне до записи: одни, наименее серьезные, зачастую и не надо было записывать; по другим, наиболее серьезным, сразу же могли быть приняты какие-то меры. Такова была и радиограмма Сазонова. Он сообщал, что 19-я мадьярская дивизия, преследуемая партизанами от Турова до Столина, понесла большие потери. Часть мадьяр разбежалась. В Столине остатки подразделений дивизии и штаб начали погрузку в эшелоны и двинутся дальше, на Сарны. Вот бы их перехватить по дороге, не дать им спокойно отойти на новые рубежи.　

Крывышко (он снова был в штабной землянке) как услыхал, так и загорелся:　

— Дядя Петя, пошлите меня! Уж я со своими подрывниками не пропущу их.　

Он возглавлял у нас комендантский взвод, но, как это и обычно бывало у партизан, считал тыловую работу недостойной, рвался к боевым делам.　

— Нет в этом нужды, — ответил я. — Рядом вторая бригада; послать приказание — и Каплун займется этим делом.　

— Нечего и посылать, — добавил Маланин, взглянув на часы, — скоро Степан Павлович и сам приедет — сегодня партсобрание.　

Когда приехал Степан Павлович, оказалось, что он знает больше нашего. Из отряда имени Кирова в штаб　бригады привели двух мадьяр, и они рассказали не только о трудностях перехода и предстоящей погрузке, но и о настроениях мадьярских солдат. Запуганные военными неудачами, партизанами и своими собственными союзниками — немцами, они не видят никаких перспектив, кроме бесславной смерти на чужбине. Они считают себя обманутыми. Немцы им не доверяют, и они перестали верить немцам. В Столине доходило до открытых схваток между немцами и мадьярами, были убитые и раненые.　

А из Сарн от человека, работавшего по нашему заданию в тамошнем гестапо, поступили дополнительные сведения.　

Недавно восемнадцать арестованных мадьяр привезены были в Сарны и расстреляны в ту же ночь за то, что они агитировали однополчан бросать все и уходить домой, в Венгрию, потому что здесь им нечего защищать. Шеф гестапо говорил, что все вообще мадьяры ненадежны, что они хотят столковаться с русскими и выйти из войны, что в Старом Селе мадьяры уже встречались с партизанами.　

Мы и сами знали о таких встречах, о разложении мадьярских частей, в которых даже офицеры заражены антивоенными настроениями. Когда фашисты наступали, их союзники — вольные и невольные — шли за ними в надежде поживиться на войне, а теперь готовы бежать от них, как крысы с тонущего корабля. Вполне естественна была мысль, что настало время оторвать мадьяр от немцев или, по меньшей мере, поссорить между собой этих неравноправных союзников.　

Командиру 19-й дивизии написано было письмо (конечно, по-мадьярски) с предложением перейти на нашу сторону или сдаться в плен. Письмо это Каплун отправил сразу же, как только узнал о появлении дивизии в Столине. Если ответ будет отрицательным, Бужинский, оставшийся за комбрига, все равно не пропустит эшелона к Сарнам. Разведка второй бригады во главе с Таймазовым следит за всем, что творится у мадьяр.　

Все это было правильно, но положение становилось таким сложным и столько могло возникнуть непредвиденных затруднений при выполнении намеченного, что сидеть спокойно на Центральной базе мы со Степаном Павловичем уже не могли. Решили после обеда выехать　во вторую бригаду, партсобрание провести по возвращении. Но еще до обеда Шварак порадовал нас итогами нашей работы.　

— Слушайте, с чем мы встречаем Советскую Армию…　

Было чему порадоваться. Вот некоторые цифры. С тех пор как мы стали подрывниками, то есть за полтора года работы на Выгоновском озере и здесь, в лесах Волыни и Ровенщины, мы устроили 786 крушений воинских эшелонов. В результате этих крушений разбито и повреждено 852 паровоза и 5502 вагона. Разрушено 44690 метров железнодорожного полотна, из них 28000 метров партизаны взорвали и 16690 разобрали вручную. Взорвано пять станционных водокачек, выведено из строя 14 железнодорожных мостов и 48 мостов на шоссейных дорогах. Общее протяжение уничтоженной телеграфно-телефонной связи превышает 130 километров. Сожжено 15 продовольственных складов да еще 14 складов зерна, 17 маслозаводов, 4 лесозавода, 2 спиртозавода и 2 мукомольных предприятия. 70 фашистских хозяйств мы ликвидировали, уничтожили инвентарь, раздали крестьянам продовольствие и скот. Сена, заготовленного гитлеровцами, сожжено 158 000 тонн, бензина — 213777 тонн. Во время фашистских облав и во время наших налетов уничтожено 500 автомашин немцев, 93 орудия, 70 танков, 22 бронемашины, взорвано и разрушено 38 фашистских учреждений.　

Шварак читал, и сухие цифры оживали перед мысленным взором каждого из нас отблесками взрывов, заревом на полнеба, огнем автоматов и пулеметов. Было что вспомнить… Но человек никогда не бывает доволен.　

— Да, — вздохнул Степан Павлович, когда кончилось чтение, — с такими результатами не стыдно встречать Советскую Армию — не зря мы сидели во вражеском тылу. Но ведь можно было еще больше сделать. Помните, дядя Петя, какие у нас были возможности на Выгоновском озере? Сколько отрядов просилось тогда к нам! Если бы мы тогда могли обеспечить их взрывчаткой, можно бы было полностью остановить движение на железных дорогах от Вильно до Луцка, от Коростеня до Варшавы.　

Да, я помнил это время. И если такой широкий размах партизанской борьбы казался кое-кому невероятным, то мы и тогда, на Выгоновском озере, считали его возможным, а потом, научившись выплавлять взрывчатку, убедились в своей правоте.　

Маланин сказал:　

— Пожалуй, и я согласен, что с нашими людьми можно было добиться значительно больших результатов. Мы сделали… ну… примерно процентов тридцать возможного…　

Об этих итоговых цифрах и о наших возможностях говорили и за обедом. Читатель, позабывший о войне, может подумать: странные и страшные цифры, странные и жестокие разговоры! Ну, что же! Мы видели эти горы железного лома вместо паровозов, рельсы, искореженные силой тола, развалины водокачек. Мы дышали запахом горелого хлеба; хлопья копоти от пылающей нефти падали на наши лица. Мы знали, что скоро нам будет не хватать этих паровозов, построенных нашими людьми и уничтоженных нами. А если бы вытянуть рельсовые пути, которые мы разрушили, их бы хватило на хорошую железнодорожную ветку… И водокачки, и мосты, и заводы придется восстанавливать… Мы знали… И за эти разрушения мы платили кровью и жизнью лучших наших товарищей. И вот Степан Павлович жалеет, что мало было разрушено… Страшно? Жестоко? Да. Но ведь это была война, — самая жестокая из всех войн, которые только видало человечество. И разрушения, совершенные нами, и принесенные нами жертвы спасали тысячи человеческих жизней, приближали победу над фашизмом, приближали мир…　

До лагеря второй бригады было недалеко, но и на этом коротком пути, встретившись с доктором Парнасом, я вынужден был отстать от Степана Павловича. Для работы среди поляков у нас была организована особая группа — нечто вроде филиала Московского комитета польских патриотов, и одним из ведущих работников этой группы являлся Парнас. Сейчас он возвращался из Домбровицы. Отложить беседу с ним я не мог: мы решили отправить его через линию фронта, и, вернувшись на Центральную базу, я мог не застать его. И вот прямо в снежном лесу, свернув немного в сторону от дороги, я выслушивал устный доклад Парнаса и давал　ему последние указания. Он виделся с домбровицкими и сталинскими поляками, виделся с М., работавшим по нашему заданию в сарненском гестапо, — новостей было много. Но, пожалуй, самым интересным было сообщение о том, что группа партизан под командой Вовженяка захватила районный центр Клесово. Немцев там оставалось сравнительно немного, и они, очевидно, имели задачу не оборонять местечко, а только поджечь его, отступая. Фашисты сидели как на иголках, с минуты на минуту ожидая приказа отходить и опасаясь, что этот приказ опоздает, что еще до получения его они будут отрезаны от своих советскими частями. Вовженяк, у которого было не больше полутора десятка бойцов, воспользовался этим настроением гитлеровцев. Через местных жителей пущен был слух, что красные окружают Клесово, а партизаны, разделившись по двое и по трое, с разных сторон начали обстреливать немецкие караулы и бросать толовые шашки с подожженным бикфордовым шнуром. Шашки рвались, как настоящие мины. Фашисты вообразили, что их на самом деле окружают, и бежали. Группа Вовженяка, спасшая местечко от сожжения, останется в нем до прихода Советской Армии…　

Распростившись с Парнасом, я торопил своих спутников, чтобы догнать Каплуна, но километра за полтора до лагеря снова пришлось задержаться. Бурханов, ехавший впереди, доложил:　

— Генеральша едет.　

В санях, эскортируемых семью всадниками, увидел я три женские фигуры, закутанные в платки и крестьянские кожухи. Это и была жена генерала Попова с дочерьми.　

— Дядя Петя! — крикнула одна женщина, порываясь встать. — Я думала, что застану…　

— Тпру! — придержал коней возница.　

Я выскочил из своей кошевки.　

— Здравствуйте, Мария Давидовна. И снова — до свидания. Очевидно, мы в последний раз видимся.　

Семья Попова с той же группой, что и Парнас, должна была сегодня отправиться на Большую землю.　

— Да, представьте себе!.. Но, дядя Петя, мне надо было с вами поговорить. Очень, очень надо!　

— Теперь уже некогда — я спешу.　

— Но как же…　

— Ничего не поделаешь — опаздываю… Но вы не беспокойтесь. На Центральной базе Маланин, он все организует. Кстати, от вашего мужа получена радиограмма, в Москве вас ждут… И вот еще что, Мария Давидовна. Я вам запишу адрес — напишите моей жене. Хорошо?.. Ведь вы знаете, как дорога каждая весточка о родном человеке.　

— Да, конечно. Пожалуйста.　

Пока я писал на листке из блокнота сибирский адрес моей семьи, Мария Давидовна ахала:　

— Ах, как это получилось!.. А я рассчитывала… Сколько надо было сказать!　

— Ну, ничего, может быть, мы еще после войны увидимся.　

— Я надеюсь… Мы вам так благодарны!.. Если бы… я даже не знаю!..　

— Ну, до свидания!.. Да… — Я оглядел всадников, составлявших охрану Поповой. — Товарищ Мандула…　

Мадьяр, сделавшийся партизаном, подъехал.　

— Вы тоже поедете сегодня на Большую землю. Знаете?.. Добре… Это вы писали письмо командиру девятнадцатой дивизии?　

— Написаль.　

Человек, свободно говоривший на пяти европейских языках, только в партизанском отряде выучился русскому.　

— Передано письмо? Получен ответ?　

— Отказаль.　

— Кто? Командир дивизии отказал? Ну, и что же наши?　

— Уехаль. Бужинский уехаль, и все уехаль.　

— Куда?　

— Уехаль остановить железни дорога.　

— Понятно. Надо догонять. Ну, еще раз до свидания, Мария Давидовна!.. Ляля, Неля, до свидания!.. Ты совсем, совсем, как монголочка, Неля… Счастливо вам добраться!..　

Каплун, Бужинский и Магомет (стоит)

В лагерях второй бригады я застал только охрану да работников тыловой службы, остальных Бужинский двинул к железной дороге — захватывать мадьярские эшелоны. А Каплун и не возвращался на свою базу, — получив донесение Бужинского, он тоже свернул на Удрицк. Поехал туда и я, ворча, что пришлось задержаться в пути. А оттуда уже доносились выстрелы, и, когда мы выбрались из лесу, послышалось дружное «ура» и где-то за станцией громыхнул оглушительный взрыв.　

Что же произошло?　

К моменту появления Каплуна отряды достигли исходного положения под Белой и Удрицком и были готовы к бою. Первый эшелон мадьяр в это время беспрепятственно добрался до Белой, но дальше дороги ему не было, потому что отряд Бовгиры разобрал полотно к югу от станции.　

Степан Павлович приказал открыть огонь по обеим станциям, а потом (это было уже на исходе дня) партизаны пошли в атаку одновременно на Белую и на Удрицк. Удар был и силен, и неожидан. А тут еще в эшелоне недалеко от Удрицка взорвались от партизанской мины два вагона с аммоналом. Этот взрыв мы и слышали, выезжая из лесу.　

Мадьяры и немцы не выдержали, очистили станцию, в погоню за ними Каплун отправил находившуюся в резерве группу Бужинского.　

Когда я подъехал, стрельба на станции уже прекратилась. Степан Павлович осматривал станционные помещения и трофеи. В аппаратной все еще стучал телеграф, белая бумажная лента ползла, извиваясь, и ложилась на стол, на пол, на блестящие сапоги мертвого, уже окоченевшего гитлеровца.　

Стемнело. Далеко догорал эшелон, взорванный аммоналом, но другой эшелон, около самой станции, уцелел. Перед ним толпились и шумели люди. Мы со Степаном Павловичем подошли. Откуда-то вынырнул командир отряда Христофоров, молодой, ладно сложенный красавец, в лихо заломленной ушанке и скрипучих ремнях.　

— Разрешите доложить. Захвачено четыре пушки, два вагона боеприпасов, четыре вагона обмундирования и продовольствия. И еще вагон… — Он многозначительно облизнулся. — Вагон новогодних подарков. Шампанское. Шнапс. Виски.　

Христофоров держался слишком развязно и слишком картинно выпячивал грудь, желая похвалиться только что добытым трофейным полушубком. Видно было, что он уже приложился к этим новогодним подаркам. Каплун рассердился:　

— К вагону с подарками выставить караул. Ни одной бутылки без моего приказа. Отвечаете головой.　

Пока мы осматривали трофеи, из Белой прискакал с донесением командир группы Семенов.　

— Белую захватили, подняли красный флаг. Мадьярский батальон уходит на Домбровицу, наши его преследуют. На станции все в порядке, но водокачка минирована.　

— Водокачку разминировать, — приказал Степан Павлович. — Станцию будем держать. Займите круговую оборону.　

Удрицкая водокачка тоже оказалась минированной. Каплун отыскал конец бикфордова шнура, привязал к нему веревку и, спрятавшись на всякий случай в укрытие, дернул за эту веревку. Двенадцать взрывателей вырваны были из своих гнезд. Четыре ящика аммонала извлекли партизаны из машинного отделения водокачки. Это было необычно и радостно. Роли переменились. Снова становясь хозяевами не только лесов, но и железных дорог, мы уже не разрушали, а оберегали их от оккупантов. Если бы мы не поторопились захватить эти станции, быть бы им выведенными из строя.　

Часа через два осматривали мы и Белую. Да, все в порядке. В таком вот виде и будет передано станционное хозяйство советским властям. Партизаны уйдут на запад, но отряд под командой Адама Лагуна, специально сформированный из местных жителей, останется здесь, чтобы охранять станцию до прихода Советской Армии.　

Поздно ночью, когда все дела были уже закончены, Каплун предложил поужинать. В одном из домов пристанционного поселка Борис Таймазов попросил хозяйку накрыть стол, передал ей продукты. Ужин получился на славу. Кроме вареников были тут и шоколад, и яблоки, и даже шампанское.　

— Сейчас можно и выпить, пока есть время, — сказал Каплун.　

Выпили, закусили и уже садились по коням, когда появился связной от Бужинского. Он доложил, что партизаны преследовали мадьяр до самой Домбровицы, а теперь Бужинский остановился в Вилюни и кормит там людей.　

— Вот и поедем в Вилюнь, — решил Степан Павлович, — невелик крюк.　

Поехали. А по пути кто-то — сейчас уж и не помню кто — воскликнул:　

— Хлопцы, а ведь это мы в Белой Новый год встречали! Как это мы позабыли!　

— И верно, забыли. Ну, ничего. С Новым годом!　

Несмотря на позднее время, в Вилюни не спали. Люди на улице. Партизанские кони… Мы вместе с командиром Вилюньского отряда Бовгирой зашли к священнику Федору Ананьевичу Стецюку, и он, поздравляя с Новым годом, принялся угощать нас:　

— Чем богаты, тем и рады.　

— Да ведь мы, собственно, поужинали.　

— Нет уж вы покушайте для Нового года… И с победой. Ведь это — двойной праздник.　

Бовгира лукаво сощурился:　

— Вы их, батюшка, как мадьяр, потчуете.　

— Мадьяр я потчевал по другой причине. Это была политика, а тут от чистого сердца.　

— А что за политика с мадьярами? — заинтересовался я.　

— Спросите — он вам расскажет.　

— А вы садитесь к столу, — снова пригласил Стецюк.　

И мы уселись.　

У вилюньских партизан была несколько необычная и, надо сознаться, рискованная тактика. Большинство из них жило не в лесу, а в самом селе, в своих собственных хатах, и считалось мирными крестьянами, покорными гитлеровскому «новому порядку». Свои боевые операции они проводили по ночам и, очевидно, настолько конспиративно, что никаких явных улик против жителей Вилюни у фашистского начальства не было. Не нашлось, должно быть, в селе предателя, как это бывало в других местах, который подсмотрел и выдал бы врагам партизанскую тайну. Но подозрения у фашистов, конечно, были и довольно серьезные. Не один раз после крушений, происходивших поблизости, гитлеровцы хотели наказать подозрительное село. О последнем таком случае и рассказал нам вилюньский священник.　

Это было совсем недавно. Ранним декабрьским утром батальон мадьяр окружил село. Жителей собрали на площади, и переводчик огласил приказ: в наказание за взрывы немецких эшелонов каждый десятый вилюнец будет расстрелян и все дома, все постройки — начисто сожжены. Десять минут давалось крестьянам на то, чтобы собраться и покинуть хаты.　

В дом Стецюка зашли офицеры. Старший из них, посиневший от холода и злой, через переводчика приказал хозяину немедленно освободить помещение. Приказание было категорическое и грубое, и священник, за минуту до этого спокойно собиравшийся завтракать, вдруг представил себе пылающие хаты, коченеющие на снегу трупы односельчан, толпы бездомных и уходящие в морозную дымку шеренги карателей. Кто знает: может быть, и ему самому выпадет смертный жребий? Сначала старик растерялся и, поглядев на незваных гостей и на стол, накрытый к завтраку, только и сумел сказать:　

— Может быть, нам разрешено будет окончить завтрак?　

Согласие дано было таким же грубым и жестким тоном, но по лицам мадьярских офицеров видно было, что они обрадовались комнатному теплу. Старик понял, что им вовсе не хочется сразу же снова идти на мороз, — гораздо лучше выпить чего-нибудь согревающего, закусить поплотнее, отдохнуть. К тому же он знал и о настроениях мадьяр, об их недовольстве, ссорах с немцами, желании выйти из войны. И он разыграл роль гостеприимного хозяина.　

— Господа офицеры не побрезгуют нашим столом?.. С мороза хорошо. И выпить найдется.　

Догадливая хозяйка рядом с ветчиной, яичницей и огурцами поставила уже бутылку самогона. Командир батальона хмурился, но соблазн был слишком велик, и слишком уж надоели ему и мороз, и война, и немцы, и партизаны.　

Мадьяры расположились за тем же столом, за которым старик рассказывал нам эту историю. Налили, взяли в руки вилки, но сначала заставили хозяина самого выпить и попробовать все закуски. Убедившись, что все в порядке, принялись есть сами, да так, что за ушами трещало.　

Языки развязались, и в начавшейся за столом беседе хозяину тоже пришлось принять участие. К нему обращались через переводчика или непосредственно на ломаном русско-польском языке. Отвечая, он упомянул между прочим, что и ему случалось побывать в Венгрии во время первой мировой войны. Это вызвало общий интерес, посыпались вопросы: где? как? почему? — и на них надо было отвечать подробнее… Нет, он еще не был тогда священником — был крестьянином и рядовым солдатом. Благодарную память сохранил о мадьярских хозяйках, у которых ему приходилось квартировать. И они сохранили о русских солдатах добрую память… Переводчик аккуратно переводил, офицеры слушали с интересом, но недоверчиво качали головами. А рассказчик старался убедить их:　

— Мадьярские женщины жалели, что мы уходим. Не смейтесь, это вполне естественно. Ведь мы не сжигали их дома, не расстреливали мирных жителей. Наоборот. Мы помогали мадьярским хозяйкам. Мужья у них тоже　были на войне. В прифронтовых селах мы в свободное от службы время и хлеб убирали, и возили его, и дрова рубили, и воду носили. Тяжелая крестьянская работа солдату привычна, солдат стосковался по ней. Да и жалко было женщин… Нет, господа офицеры, русский солдат никогда не воевал с мирным населением, никогда не обагрял штыка кровью женщин и детей… И, может быть, вашим матерям я возил хлеб, колол дрова, носил воду…　

Намеки этой горячей речи были слишком прозрачны. Пожалуй, это были даже не намеки, а упреки. И Стецюк, конечно, понимал, чем он рискует, разговаривая так с карателями: неизвестно ведь, как обернется все это в затуманенных самогоном мозгах. Но надо было рискнуть. И все обернулось по-хорошему. Неизвестно, что испугало мадьяр, но батальон вскоре после этого торопливо покинул Вилюнь, ни один дом не был сожжен, ни один человек не был расстрелян.　

…И снова мы едем лесами под морозными пышными звездами, и фронтовое зарево на востоке и юго-востоке взмывает под самые звезды. Оно приближается к нам, это зарево, а мы уходим от него на запад. Завтра… Нет, сегодня же — ведь это уже новый день, первый день сорок четвертого года, — сегодня же начнем мы готовиться к переходу на Волынь, в расположение первой бригады. Сегодня же начнут готовиться к переходу на запад и отряды второй бригады. С Новым годом, друзья, с новыми победами на новых местах!　

А в лагере Маланин с первых же слов — я еще из саней не успел вылезть — сообщил мне печальную новость: в бою под Белокоровичами смертью храбрых пал Семен Кондратьевич Тур. Вот почему так странно обрывалась радиограмма Сидорчука… Мы обнажили головы. Вечная память герою! Человек прожил три с половиной десятка лет, и даже гнезда себе не свил, семьи не завел: всего себя, всю свою жизнь отдал борьбе с угнетателями — в Польше, в Испании, на Украине… Вечная слава герою!