По ту сторону фронта (книга вторая)

Встреча с Ковпаком

В первой половине февраля Черный радировал, что в наши районы идет Ковпак со всем своим хозяйством, и рекомендовал мне обязательно повидаться с ним, поговорить о нашей работе и обстановке в западных областях Украины. Правильный совет, хотя, конечно, я и сам не упустил бы этой возможности. Мы уже встречались с ковпаковцами, много слышали о них и знали, что Сидор Артемьевич побывал в Москве на приеме у Сталина, получил установки, как говорится, из первых рук. Было о чем посоветоваться с этим опытным, умудренным годами командиром, было о чем расспросить его.　

В той же радиограмме говорилось, что вокруг Червонного озера фашисты начали большую облаву, и поэтому регулярная связь с нами, вероятно, будет нарушена. На всякий случай даны были дополнительные, ночные, часы для радиопередач и новые позывные. Но еще хуже было то, что у Черного не хватало взрывчатки, и группу Магомета, посланную специально за толом, он отправил обратно с очень небольшим грузом.　

Однако, когда Магомет с товарищами возвратились в лагерь, мы с удивлением увидели, что взрывчатки у них довольно много.　

— Откуда? — спросил я.　

— По дороге достали, — ответил Лев Иосифович и рассказал, как, переправившись через Припять, встретились они с Ковпаком.　

Ковпаковцы щеголяли недавно полученными орденами, и Магомет сказал Сидору Артемьевичу:　

— У вас все кавалеры.　

— А як же! — улыбнулся старик испросил: — Адэж ваши ордена? Воюете вы неплохо. — Он, конечно, знал о наших делах.　

— Мы, як та бабка, у чулку ховаемо, — невесело пошутил Магомет, невольно переходя на тот украинско-русский язык, которым обычно говорил Ковпак. — Да мы зараз не орденами интересуемось. Взрывчатка — от чого треба. — И рассказал Ковпаку свою обиду: пройти триста километров и принести в лагерь каких-то пятьдесят килограммов. Надолго ли этого хватит? Сидор Артемьевич посочувствовал:　

— Добри вы хлопцы, надо вам помогты.　

И распорядился выдать Магомету 60 килограммов толу.　

Через несколько дней пришло письмо от Корчева. Ковпак был уже в районе Сварицевичей, и Корчев делился впечатлениями от встречи с прославленным партизаном. Оказалось, что он давно уже знал Ковпака. Когда Корчев учился на Глуховском рабфаке, Сидор Артемьевич был директором предприятия, которое шефствовало над рабфаком, и не раз выступал перед студентами. Среди ковпаковцев нашлось много корчевских земляков, соседей и друзей юности. Да и сам Ковпак признал земляка, дружески беседовал с ним и даже подарил из своих трофеев бочонок соленой рыбы. «Посылаю вам пару килограммов на пробу», — писал в заключение Корчев. А связные, принесшие письмо, добавили, что Ковпак собирается идти к нам, за Стырь.　

В этот же день принесли донесение от Данильченко. Гитлеровцы забеспокоились. Наши люди из Рафаловки сообщили, что гестапо повсюду рассылает своих агентов, чтобы установить местонахождение Ковпака, выяснить его намерения, разузнать дальнейший маршрут его соединения. Несколько таких агентов партизанские разведчики обезвредили. А в Ковеле спешно снаряжаются карательные экспедиции, посылаются подкрепления гарнизонам, охраняющим железные дороги.　

Только что фашисты потерпели под Сталинградом величайшее поражение. Они надеялись, что можно еще поправить дело, остановить победоносное наступление Советской Армии, но для этого им надо было собрать в тылах и бросить на фронт все наличные резервы. А тут — партизаны. Из-за партизан и подвести эти резервы к фронту нелегко, да и собрать их затруднительно — нельзя ослаблять тыловые гарнизоны. Только что окончилась январская облава на Волыни. Фашисты рассчитывали, что теперь партизаны хотя бы на некоторое время успокоятся, но они не успокоились. Да еще какой-то Ковпак ведет целую армию с орудиями и пулеметами. Против такой силы не двинешь одну только полицию.　

Николай Парамонович Конищук, слушая сообщения о Ковпаке, и о панике, поднявшейся среди гитлеровцев, промолвил:　

— От и зибралося для фашистив сим бид на один обид.　

А еще через день мне доложили, что Ковпак уже в Мульчичах. Надо ехать к нему. Завтра же утром. И не одному. Командиры отрядов тоже должны участвовать в нашей беседе… Ночью возвратился с задания Макс. Он случайно, но очень кстати встретился с Ковпаком и Рудневым и привез мне письменное приглашение побывать у них.　

Утром выехали. Я оставил Анищенко хозяйствовать на нашей Центральной базе, а с собой взял Картухина, Логинова, Макса и Василенко.　

Небольшой, без ветра, морозец, солнышко в легкой дымке, белые, заваленные снегом леса. Настроение поначалу было самое праздничное — во всех санях не умолкали веселые разговоры. Еще бы не радоваться!　Все мы знали, что появление Ковпака в наших местах не только нанесет урон фашистам, но и поднимет дух населения, привлечет в наши ряды новых бойцов.　

Часов в одиннадцать около Езерецких хуторов повстречали Базыкина, возвращавшегося из Сварицевичей. Поравнявшись с нами, он выскочил из саней, и вид у него был такой встревоженный, что я, не дожидаясь доклада, спросил:　

— В чем дело?　

— Вы слышали, что мост взорвали?　

Далекий взрыв мы действительно слышали по дороге.　

— Какой мост?　

— Через Стырь, у Млынка.　

— Кто взорвал?　

— Ковпаковцы.　

— Да что они — в уме?　

— Они и картошку в Перекалье раздают местным крестьянам. Придется нам заводить новую картофельную базу.　

— Вот это здорово!.. Нет, я этого не знал. Поторопились они… Ну, добре, товарищ Базыкин. Я поговорю с Ковпаком.　

Надо сознаться, что меня обескуражила эта новость. Хороший был мост у Млынка через Стырь на Перекальской узкоколейке. Мы его оберегали и постоянно пользовались им, а фашистам он был уже не нужен, потому что, разрушив остальные мосты на этой дороге, мы совсем вывели ее из строя. Да и Перекальский спиртозавод был уничтожен партизанами, а большие запасы картошки, собранные там гитлеровцами, стали нашей продовольственной базой. Ковпаковцы поторопились — и ни базы, ни моста у нас не осталось. Обидно!　

Настроение моих спутников тоже испортилось.　

— Нашли, где рвать мосты, в партизанском районе, — ворчал Бельтюков. — И еще представят к награде отличившихся.　

— Отдали бы нам этот тол! — подхватил Картухин. — А уж если хотят рвать, рвали бы под Рафаловкой, чего лучше!　

— И нас, наверно, ругали, что мы, бездельники, не могли взорвать моста.　

Я приказал прекратить эти разговоры и, пожалуй, приказал слишком резко, потому что у меня у самого　просились на язык очень злые слова не столько по поводу картошки, сколько по поводу моста. И когда товарищи обиженно замолчали, я продолжал отыскивать эти злые слова, словно репетировал предстоящую беседу с Сидором Артемьевичем. Думал, обязательно выложу все при первом удобном случае. Не мог не думать и сам на себя досадовал. Ведь это не главное, это мелочь, о более серьезных вещах надо будет говорить с Ковпаком.　

На окраине Мульчичей нас остановил ковпаковский караул.　

— Стой! Кто такие?　

Подошел рослый, в кубанке, должно быть командир.　

— Дядя Петя, — ответили ему.　

Тогда подбежал другой — подвижной, как ртуть, в шинели с фронтовыми капитанскими погонами и с «лейкой» на тонком ремешке через плечо.　

— Дядя Петя? Вы дядя Петя?.. Батя рассказывал… Черный рассказывал… Разрешите…　

Глаза у него были острые, и говорил он быстро, как из пулемета.　

— Разрешите сесть в ваши сани. Я провожу вас до штаба, и мы в это время поговорим.　

Это был один из тех людей, с которыми легко разговориться, легко сойтись на короткую ногу, которых называют обычно «свой парень». И сам он, должно быть, любил поговорить и — надо отдать ему справедливость — умел говорить. Он недавно только прибыл на самолете с Большой земли в качестве корреспондента московских газет и сопровождал соединение Ковпака от самого Червонного озера. Пока мы ехали до штаба, он успел рассказать мне о наших товарищах на Червонном озере, и о ковпаковцах, и о Москве, и о положении на фронтах.　

На мульчицких улицах было необычайно людно: хлопцы воинственного вида в кубанках и ушанках, девушки-партизанки с алыми бантами и автоматами. И деревенские девушки разряжены, как на праздник. А вот и гармонь собрала вокруг себя веселую толпу молодежи. А во дворах множество лошадей и саней.　

Штаб помещался в самом центре, в большом деревянном доме под железной крышей. На крыльце — часовой с винтовкой. В первой комнате — судя по буфету с　посудой, это была столовая — трое сидят и пишут. В следующей бросились в глаза гардероб, аккуратно застеленная кровать и цветы на окнах. Из-за стола навстречу мне поднялся плотный крутоплечий человек среднего роста с рыжей окладистой бородой. Шинель с фронтовыми погонами накинута была на плечи.　

Я представился:　

— Командир диверсионно-разведывательных отрядов Бринский.　

Он улыбнулся.　

— То есть дядя Петя?　

— Да, дядя Петя.　

Тогда и он назвал себя:　

— Начальник разведки подполковник Вершигора.　

Мы пожали друг другу руки.　

— Садитесь…　

По костюму, хотя он и был поношен, и по выправке он понял, что я кадровый военный, и это несколько удивило его.　

— А ведь я думал, что вы здешний, командир местных отрядов. Куда ни придешь, все дядя Петя, да дядя Петя, как о своем… Вы работаете от Бати?　

— От Бати.　

— Там теперь Черный. Он мне говорил… Но сами-то вы украинец?　

— Украинец. Каменец-подольский.　

Разговор наладился: и деловой — о наших отрядах, об условиях работы, о фашистах — и просто товарищеский, потому что, несмотря на недавнее знакомство, нашлись у нас общие интересы и общие друзья. Но все время чувствовалось, что это разведчик, что интересуют его, главным образом, немецкие гарнизоны, дороги, настроение жителей. Упомянул он между прочим, что сегодня день рождения комиссара соединения Семена Васильевича Руднева, и Сидор Артемьевич, кажется, задумал торжественно отметить это событие. Я уже много слышал о ковпаковском комиссаре и поэтому сказал:　

— Надо отметить, по всем правилам надо.　

А через несколько минут в комнату вошел кто-то. Я сидел спиной к двери, Вершигора увидел его раньше меня, поднялся и отрапортовал:　

— Прибыл командир местных отрядов Бринский.　

Я тоже встал.　

— Здравствуйте, — сказал вошедший. — Руднев.　

Так вот он какой: высокий и стройный, с хорошей военной выправкой, румяный и черноусый, моложавый для своих сорока с лишним лет.　

Первый разговор наш был недолгим. Руднев спрашивал, я отвечал. Врезалась в память мелочь. Когда на вопрос о своей довоенной специальности я назвался бывшим политработником, Семен Васильевич поднял брови.　

— Комиссар? Но почему бывший?　

— Теперь приходится быть командиром.　

— Ну и что же? Комиссар остается комиссаром.　

Вместе с Рудневым пошли мы к Ковпаку и встретили его у калитки дома, где он жил. Сидор Артемьевич говорил что-то тому самому корреспонденту, с которым мы встретились на заставе.　

Ковпак выглядел старше Руднева: морщины разбежались по его подвижному смуглому лицу, клинышек бороды был густо посыпан сединой. На голове у него — лихо заломленная островерхая папаха, на плечах, внакидку, кожух, крытый мадьярским шинельным сукном.　

— Вот и дядя Петя, — сказал корреспондент.　

Ковпак взглянул, слегка прищурившись, словно оценивая, и глаза у него оказались неожиданно для меня веселыми и необыкновенно молодыми.　

— Здравствуйте. Очень кстати… Вот вы пришли вместе с Семеном Васильевичем, а поздравить его, наверно, и не догадались.　

— А в чем дело? — Я притворился, что ничего не знаю, и мне тоже стало весело.　

— Так ведь он же именинник.　

Я поздравил. А Ковпак уже шагнул на крылечко.　

— Идемте в хату, потолкуем.　

Корреспондент сразу заторопился куда-то, а мы с Рудневым пошли за Ковпаком.　

В крохотной кухоньке от русской печи повернулась к нам женщина средних лет с раскрасневшимся лицом. Сидор Артемьевич сказал:　

— Вот наша хозяйка. Познакомьтесь.　

Она поставила ухват и вытерла руки о передник.　

— Добрый день.　

— Готово, няня? — спросил у нее Ковпак.　

— Зараз.　

В комнате за большим столом, на котором уже расставлены были миски, кружки и кое-что из снеди, сидели двое: начальник штаба Базыма и завхоз Павловский. Они набросились было на меня с расспросами, но Ковпак остановил их, сказав, что сначала мы отпразднуем день рождения комиссара, а уж потом займемся делами.　

Я увидел, что празднество всерьез, и, пользуясь минутами, пока рассаживались и переставляли что-то на столе, выскочил на крыльцо. У квартиры, отведенной для наших командиров (она была недалеко), топтался Логинов. Я окликнул его.　

— Петр Михайлович, принеси-ка баночку, там у нас в санях. Знаешь?　

Он принес бидон со спиртом. Когда я появился с этой посудиной в комнате, Ковпак весело крякнул:　

— О-о, це гарно! Це ж треба додуматься. — И, прищурившись, добавил: — Ой, и хитрый же. Он знал, к кому идет в гости. Он знал, что у Семена Васильевича праздник.　

Все засмеялись. Кроме тех, кого я уже упоминал, подошли Сыромолотников — уполномоченный ЦК и сын Руднева — Радик, рослый красивый парень лет восемнадцати. А на столе появилась большущая макитра вареной картошки, так и дышавшей паром, и партизанская хозяйка, принесшая ее, торопила:　

— Кушайте, а то остынет.　

Коротко и очень тепло сказал Ковпак о своем комиссаре, поднимая первый тост. А потом заработали ложки и начался обычный непринужденный застольный разговор. Но среди шуток, среди мелочей Сидор Артемьевич сказал немало серьезного о наших партизанах, об их работе, о тех командирах, с которыми встречался. Кое-что осудил, кое-что одобрил. Хорошо отзывался о Корчеве и, как бы подтверждая свою похвалу, заметил:　

— Це — наш, сумський.　

— То-то вы и дали ему, как земляку, целый бочонок соленой рыбы, — сказал я.　

Ковпак глянул на Руднева.　

— Комиссар, ты чуешь: от це разведчики — усе знають. — И обернулся ко мне. — Я можу и вам даты рыбы.　

— Благодарю за рыбу, уж лучше бы взрывчатки.　

Мне вспомнился тол, полученный Магометом, и тол, которым был взорван мост у Млынка. С трудом удержался, чтобы не напомнить. А Сидор Артемьевич смеялся:　

— От хитер! Знает, чого просыть. Йому свижей рыбы схотилось. Буде в його тол — буде и свижа рыба.　

— Нет, Сидор Артемьевич, ведь мы подрывники. Нам взрывчатка, как хлеб.　

— Ну, ничого. Можу и взрывчатки даты.　

И еще несколько фраз хочется мне припомнить из этого застольного разговора. Семен Васильевич сказал Радику:　

— Выпьем за маму, за ее здоровье. Она сейчас, бедная, думает о нас. И ведь ничего не знает.　

— Ох, мамы, мамы! — вздохнул сразу посерьезневший Ковпак. — Жизнь у них самая трудная. Працюють за нас и оплакивають нас.　

В этот день я так и не дождался главного разговора, ради которого приезжал, он состоялся на другой день. Утром, придя в штаб, я застал Руднева, он писал что-то. А Ковпак уже побывал и ушел: деятельному, привыкшему вставать очень рано старику не сиделось на месте. Семен Васильевич отложил бумаги.　

— Не будем терять времени. Сидор Артемьевич придет позднее. Начнем. Знаете ли вы последние установки насчет партизанской войны? — Вопрос был задан тоном экзаменатора.　

— Да, — ответил я.　

— А о назначении Ворошилова и Пономаренко тоже знаете?　

Я и это знал: 2 сентября 1942 года вызваны были в Москву наиболее видные партизанские командиры, 5-го их принял Сталин в Кремле, а 6-го Ворошилов был назначен главнокомандующим всеми партизанскими силами. Был также организован Центральный штаб партизанского движения с начальником штаба Пономаренко.　

— Хорошо.　

Семен Васильевич вынул из полевой сумки записную книжку и заговорил о значении этих мероприятий. Тут как раз подоспели товарищи, приехавшие со мной, — получилось что-то вроде инструктивного совещания. Некоторые мысли мне пришлось записать в свою тетрадь. Да, мы понимали, что партизаны — это тоже армия, подчиненная железной воинской дисциплине, что необходимо объединение всех партизанских сил. Одним　словом, необходимо руководимое единой волей партии партизанское движение без того, что принято называть «партизанщиной». С этой целью и организован был Центральный штаб. А вот в оценке партизанского движения, в определении его роли мы были несколько скромны. Правда, мы уже называли себя «вторым фронтом», но только сейчас услышали, что и на Большой земле называют нас так же. Только сейчас я полностью осмыслил, как много скрыто в этих словах.　

Дело не ограничилось общими установками. Практические действия партизан были оценены по достоинству, отмечены недостатки в работе отдельных командиров, поставлены конкретные задачи. Я записал их:　

Пришел Ковпак. Сначала он слушал, кивая головой.　

— Добре! Дуже добре!　

А потом и сам разговорился. Подробно рассказал о приеме в Кремле. На него, как и на меня теперь, особенно сильное впечатление произвело то, что руководители партии и правительства такое большое значение придают партизанской борьбе. Каждому ясно: война　действительно приняла характер Отечественной, всенародной войны; Гитлер не сумел покорить или подкупить лживыми обещаниями советских людей. Только тупые, одураченные геббельсовской пропагандой фашисты могут еще надеяться на победу. Докажите и этим тупицам, что настоящий советский человек никогда не будет их слугой.　

Закройте им даже в их глубоком тылу все пути подвоза резервов и техники. Не давайте им вывозить в Неметчину награбленное добро и отобранный у крестьян хлеб. Сидор Артемьевич знал, что мы пускаем под откос поезда, идущие на восток. Этого мало: надо не пропускать и те поезда, которые идут на запад. И пусть как можно больше людей помогает партизанам в их работе. Надо привести в движение весь народ.　

Таковы в общих чертах те мысли, которые высказал Ковпак во время этой нашей беседы.　

После обеда — еще не начинало темнеть — и мы, и ковпаковцы собрались в дорогу. Когда я пришел к штабу, где дожидались наши сани, мимо него уже тянулись обозы, орудия и отряды конных. Сидор Артемьевич, стоя на крыльце, оглядывал свою армию, рядом с ним — Руднев. И Вершигора, уже отправивший вперед своих разведчиков, суетился тут же.　

Я подошел прощаться.　

— Ну езжай, — сказал Ковпак. — Желаю успеха. Действуешь ты правильно и понимаешь правильно.　

Очень обрадовала меня эта похвала.　

Спутники мои тоже были довольны: они в полном смысле слова сидели на взрывчатке, полученной от Ковпака, и рассуждали, как и где пустят ее в дело. Только Картухин — да и то в шутку — напомнил мне:　

— А как же картошка? Вы позабыли спросить Ковпака про картошку.　

Я отмахнулся. Подумаешь — мелочь! Эта картошка все равно пошла не немцам, а украинским крестьянам.　

Наш путь лежал на запад, в Езерецкие леса. Ковпак пошел на юго-восток, в сторону Степани. Около Рафаловки он внезапно обрушился на сильный фашистский отряд. Из Ковеля на помощь атакованному отряду гитлеровцы двинули бронепоезд и эшелон с живой силой, но они не добрались до места боя — не позволили наши подрывники. Гиндин под Маневичами пустил под откос эшелон, Подворный под Рафаловкой — бронепоезд.