По ту сторону фронта (книга вторая)

У Бегмы в Озерах

В половине сентября на нашу временную Центральную базу пришел из Вилюни Бовгира — командир отряда имени Котовского. От него я узнал, что Бегма с обоими своими соединениями на днях переправился к нам, на восточный берег Горыни. И я невольно подумал: всего лишь год тому назад на Ровенщине были только разрозненные группы партизан и подпольщиков, а теперь — два воинских соединения, возглавляемые своим подпольным обкомом. Это и есть партизанский край. Как мы выросли!　

Бовгира рассказал о боях, которые вели бегмовцы с захватчиками у переправы через Горынь. Сталинский гебитс-комиссар Опиц в это время отправился во главе значительного отряда в административное турне по своему гебиту. Огнем и железом пытался он вводить фашистские порядки, грабил крестьян, беспощадно наказывал непокорных — тех, кто не дает немцам хлеба и мяса, тех, кто не посылает на рабский труд в Германию своих сыновей и дочерей. Дорого бы обошлась ровенчанам эта прогулка «гибель-комиссара», если бы он не столкнулся с Бегмой.　

От своих высоцких подчиненных Опиц услыхал, что в селе Лютинск появились партизаны, и бросился прямо туда, желая, очевидно, показать свою распорядительность и храбрость. А в Лютинске действительно стояла небольшая группа из отряда Мисюры. Мисюринцы вместе с вилюньскими партизанами строили здесь мост через Горынь. Остальные ровенские отряды были еще в лесу к западу от Горыни.　

Фашисты примчались в Лютинск на машинах и завязали бой. На первых порах им удалось ворваться в деревню и захватить одну из повозок партизанского обоза, но тут на помощь своим подоспел Бегма и ударил по немцам с фланга. Это было слишком неожиданно и закончилось полным разгромом карателей. Лишь шоферы успели угнать с поля боя пустые машины, да и то в Домбровицу, потому что дорога на Высоцк была отрезана. Даже фашистское начальство, показывавшее в таких случаях образцы быстроты и находчивости, не успело занять места в этих машинах. Опиц нашел себе могилу в Лютинске, а с ним вместе и ляндвирт гебитс-комиссариата — чиновник, ведавший сельским хозяйством, правая рука Опица в деле ограбления крестьян.　

Шоферы пустых машин подняли тревогу в Домбровице. На выручку Опица понеслись четыре вместительных грузовика, наполненные солдатами и полицаями. Однако Бегма и это предусмотрел. Сильный отряд, выдвинутый им на домбровицкую дорогу, встретил фашистов и принудил возвратиться восвояси с большими потерями.　

Я был доволен новостями, принесенными Бовгирой, и не только потому, что Опиц и его ляндвирт получили по заслугам, а партизаны перед друзьями и перед врагами снова продемонстрировали свою силу. Очень хорошо, что секретарь обкома снова рядом с нами. Мне необходимо было повидаться с Василием Андреевичем, поговорить о наших делах, о партийной работе и о борьбе с украинскими буржуазными националистами. По рассказам Каплуна получалось, что после разгрома фашистов на Орловско-Курском направлении националисты не только не присмирели, а, наоборот, стали еще активнее, еще нахальнее. Вероятно, по указанию своих хозяев, они стараются привлечь на себя наше внимание, оттянуть на себя наши силы. Недаром Степану Павловичу пришлось посылать отряд Васинского, чтобы помочь первой бригаде в борьбе с этими выродками.　

Бегма расположился в Озерах — большом селе, затерявшемся в глубине наших лесов, километрах в двенадцати дальше Хочина. Как только дела позволили, мы с Каплуном поехали к нему.　

Была вторая половина сентября. Погода стояла ясная, но солнышко по-осеннему почти не грело, белые, мятые и рваные облака вставали над горизонтом. Леса все еще были густы и зелены, и только березки начинали желтеть кое-где светлым золотом. А когда деревья расступались, мы выезжали на осенние поля, неширокие в этих лесных местах, сплошь уставленные невысокими копнами сжатого хлеба.　

Крестьяне в годы оккупации боялись возить снопы в деревню, молотили прямо в поле: здесь легче спрятать зерно от захватчиков. А там, где оставались неубранные участки картофеля или проса, из приземистых шалашей вылезали, заслышав наше приближение, лохматые деды, одиноко жившие здесь, охраняя поля от бесчинства диких кабанов. Старики вылезали без опаски: они знали, что фашисты и полицаи не осмелятся малыми силами забираться в такие дебри. Как добрым знакомым, кивали они нам головами, окликали, норовили завести разговор. С одним таким дедом и разговорились мы, задержавшись у его куреня.　

Старик сосал черную, словно из дегтя слепленную, трубку, надрывисто кашлял, вытирая бороду рукавом рваного кожуха, и удивлял меня своими вопросами. Он думал уже о весеннем севе и интересовался, будет ли советская власть (так и сказал: «радянська влада») помогать мужикам зерном и тяглом. Этой весной трудно будет сеять: в деревнях — старики да бабы. Молодежь пойдет в Красную Армию; вот уж и у него внук приписался к призывному пункту. Товарищ Бегма мобилизует, резервы для Червонной Армии готовит. Дед с этим не спорит: фашиста выгонять надо, но сеять будет трудно. Я попытался объяснить старику, что он перепутал, что внук его, наверное, собирается идти в партизаны, но старик стоял на своем и, как потом оказалось, был прав.　

Километра за четыре от Озер увидели мы группу всадников, ехавшую нам навстречу, и во главе ее я сразу узнал Бегму. Подумалось: куда это он собрался, неужели мы приехали некстати? А Василий Андреевич тоже узнал меня и, когда мы приблизились, крикнул, приветственно взмахнув рукой:　

— Ага, дядя Петя! Наконец-то выбрался из Москвы. А мы уж дождаться не можем — загостился. Я ведь хотел к вам ехать.　

Повернувши вместе с нами к Озерам, он начал расспрашивать меня о Москве.　

Разговор наш прервала новая встреча — целый отряд: впереди походная застава, человек тридцать верхами, за ними, метрах в трехстах, остальные. Здесь же двигались — и это мне бросилось в глаза прежде всего — два 76-миллиметровых орудия. Рядом с командиром отряда ехал полковник Григорьев — начальник артиллерии соединения. Он и отрапортовал Василию Андреевичу:　

— Товарищ генерал-майор, отряд, усиленный артиллерией, следует на задание…　

Я залюбовался отрядом: молодцеватый вид, строгая выправка и хорошее вооружение бойцов совсем непохожи были на то, что мы видели раньше в партизанских отрядах. Да ведь и в ровенском соединении, когда я приезжал весной в Гуту-Сопачевскую, не было еще такой военной четкости, такой организованности. На бойцах и теперь была все та же разношерстная полугражданская одежда, но они, несмотря на это, производили впечатление кадровой воинской части. Мне, кадровику, радостно было глядеть на них. И это радостное ощущение не покинуло меня и в Озерах. Рапорт начальника полевого караула при въезде в село, минометы на огневой позиции в соседней рощице, ПТР, приспособленные для стрельбы по самолетам, выправка часовых и даже случайно встретившихся нам на улице бойцов — все это было, как в настоящей воинской части.　

Василий Андреевич уложил меня спать в той же хате, где сам жил, но мы не заснули — проговорили до самого утра. Он подробно, лучше, чем кто-либо, ознакомил меня с обстановкой, много привел поучительных фактов, кое-что уточнил, кое-что объяснил. Самым сложным и самым каверзным оставался вопрос об украинских буржуазных националистах, но установки в этом вопросе оставались старые. Как уже отмечалось ранее, за последнее время, главным образом после Орловско-Курского сражения, активность националистов в борьбе с партизанами возросла. Да иначе и быть не могло. Это объясняется еще и тем, что разгром фашистов на фронте послужил толчком для нового подъема антифашистского движения. Не случайно идут разговоры о «партизанской безработице» и печатаются статьи о «чертовой тесноте». Старые отряды растут, организуются новые, партизаны все чаще вступают в открытые бои с гитлеровцами; Каплун держит свою дорогу и не дает пройти по ней ни одному поезду…　

— Вот слышите… — Василий Андреевич поднял палец, и мы услышали далекую канонаду, к которой я уже привык за эти ночи. — Степан Павлович спит в соседней хате. Спокойно спит. Он знает, что его хлопцы и в эту ночь растаскивают шпалы и немцы ничего не могут поделать с ними.　

Это возможно только потому, что все население оккупированных областей на нашей стороне. Фашисты строили план «молниеносной войны» с Советским Союзом на основе своего западноевропейского опыта. В капиталистических странах они имели дело только с регулярными армиями, не встречая на первых порах общенародного сопротивления. А у нас, сразу же, — партизаны. Через четыре месяца после начала войны (25 октября 1941 года) немецкий генштаб выпустил «Основное положение по борьбе с партизанами», одобренное Браухичем и разосланное всем начальникам, до командиров батальонов включительно.　

Но, признавая активность партизан, гитлеровские стратеги недооценивали сил и возможностей роста партизанского движения. Они не понимали, что против захватчиков поднялся весь народ. «Основное положение» утверждало, что «русский народ, в особенности крестьянство, отвергает этот метод борьбы», что партизанское движение «не является народным», что «современная партизанская борьба является борьбой за большевизм». Это вот, типичное для фашистских «теоретиков», противопоставление коммунистов народу и не позволило им увидеть наших сил, наших неистощимых резервов. «Основное положение» предписывало в борьбе с партизанами для мелких операций выделять подразделения до одного батальона, для крупных операций — несколько батальонов. Известно, что эти батальоны зачастую не могли справиться с народными мстителями, и, чем дальше, тем труднее становилось карательным батальонам. В июле 1942 года появилось дополнение к «Основному положению». Мы узнали о нем на Выгоновском озере, сначала на практике, когда немцы проводили грандиозную облаву, прочесывая леса от Беловежской пущи до Пинска. Потом барановичские подпольщики доставили нам и сам документ. Из него можно было понять, что фашисты встревожены «чрезвычайной активностью партизан во всех областях». Несколькими батальонами тут не справишься. «В связи с тем, что партизаны представляют большую военную силу, для борьбы против них требуется применение тяжелого оружия и военно-воздушных сил» — говорилось в этом документе.　

Мы испытали на себе применение тяжелого оружия и военно-воздушных сил. Но продолжалось это лишь до весны 1943 года. После разгрома фашистов на Орловско-Курском выступе они уже не могли выделять против нас крупных воинских соединений.　

Кое-кто из немецких чиновников начал уже понимать, что земля горит у них под ногами. Нередко в перехваченных нами письмах мелькали фразы о том, что «все русские — партизаны». Да, все население оккупированных областей на нашей стороне, за исключением бывших людей, уголовников да этих вот националистов. Им некуда податься, вот они и остаются верными лакеями захватчиков. Правда, они кричат о борьбе на два фронта — против Москвы и против Берлина, но это только фразы. Против Москвы, то есть против советской власти, против народа, против партизан, они и в самом деле борются, а из Берлина получают инструкции. Как это началось в 1941 году, так и до сих пор продолжается. Василий Андреевич напомнил мне, как Тарас Боровец договаривался с ровенской полицией и службой безопасности. Потом он издал приказ, категорически запрещавший его подчиненным выступать против немцев и предписывавший им «все свое внимание сосредоточить на борьбе с большевистскими партизанами, не допуская их к железным дорогам». С весны 1943 года банды бульбашей на многих участках несли охрану железнодорожного полотна, и нам приходилось посылать на диверсии не группы в пять — восемь человек, а отряды человек по тридцать.　

Все это я знал и помнил. А вот о «III чрезвычайном великом соборе УОН», созванном главарями националистов в августе, когда я был на Большой земле, меня еще не информировали как следует. Почему он был созван именно теперь? Почему раньше, когда фашисты начали истреблять украинский народ, не созывалось «чрезвычайных соборов»? Да потому, что националисты сами помогали захватчикам грабить Украину, уничтожать патриотов, угонять молодежь в Германию. Потому что, враждебные народу, они тогда чувствовали себя спокойно под защитой немецких штыков. А теперь Советская Армия гигантскими шагами идет к Днепру, не по дням, а по часам растут антифашистские силы, надвигается катастрофа гитлеровского «нового порядка» — вот и понадобился «чрезвычайный собор».　

На этом «соборе» приняты были хитрые изменения в общей программе украинских буржуазных националистов. «Собор» провозгласил «борьбу против империализма Москвы и Берлина». Все лицемерие, вся лживость этой формулы не замедлили сказаться на деле. Пока я был в Москве, гитлеровцы не предприняли в северных районах Ровенщины ни одной облавы, ни одной сколько-нибудь значительной экспедиции против партизан: они перешли к оборонной тактике в районных центрах и по линиям железных дорог. Но зато количество столкновений партизан с националистами во второй половине 1943 года резко увеличилось по сравнению с первым полугодием. Одни только отряды соединения Федорова-Ровенского провели свыше пятидесяти боев с бульбашами, а отряды Перевышко и того больше. Да еще каплуновцам пришлось раз двадцать схватываться с ними. И надо сказать, что в отдельных боях вместе с националистами участвовали и немцы. Вот как боролись националисты с Берлином, вот как они боролись с немецким империализмом.　

Националисты проводили принудительную мобилизацию молодежи в свои банды и жестоко расправлялись с теми, кто отказывался, кто хоть как-нибудь проявлял свое сочувствие партизанам. В августе в селах Андруга, Хиночь и Озеро, Владимирецкого района, 22 честных украинца были зарублены топорами — средневековый способ казни, часто применявшийся националистами. За что убили этих людей? Вот, например, вдова Александра Шеляг с дочерью. Они казнены были за то, что дали поесть советским партизанам. С ними расправились, не задумываясь над тем, что в хате у них осталось шестеро малолетних сирот. Такие же «преступления» числились и за остальными жертвами.　

В одну из июльских ночей в одном только селе Пузня тоже топорами националисты зарубили 27 человек. Причиной казни было то, что пятеро мужчин отказались вступить в банду. Заодно с этими пятерыми озверевшие палачи убили их родственников — семь женщин и двух девушек, едва вышедших из детского возраста, и тринадцать малолетних. Среди убитых были Акулина Хомич, депутат Верховного Совета УССР, ее семилетняя дочь, брат и старуха мать.　

А во Владимирце был такой случай. Националист Михаил Тихий подкараулил в засаде своего брата Ивана, ушедшего в партизанский отряд. Поймав брата, он и убил-то его не сразу, а сначала выколол ему глаза, издевался, наслаждался его мучениями.　

Я бы не стал приводить примеров такого изуверства, если бы грубый садизм Михаила Тихого и звериная ненависть к народу палачей с топорами в руках не были характерны для всех видов украинского буржуазного национализма. Ведь на эти именно качества делали ставку и Боровец, организовавший «Полесскую Сечь», и Мельник, формировавший «дивизию СС Галичина», и Бандера, высокопарно именовавший свои банды «Украинским сопротивлением». Все они — выводок одной наседки, верные слуги немецкого империализма.　

Говорили мы с Бегмой и о наших организационных делах, о маленьких и о крупных недостатках, мешающих нашей работе.　

— Вот вы побывали в центре, — сказал между прочим Василий Андреевич. — А поднимали вы там вопросы　о мелких партизанских группах? Кажется, мы даже беседовали с вами об этом.　

— Поднимал. Но там некоторые товарищи считают наши доводы неосновательными.　

— Доводы доводами, но ведь их выбрасывают сюда в таком составе, что они способны только сами себя обслуживать.　

И Василий Андреевич рассказал о работе (если только можно назвать ее работой) пяти таких групп, разбросанных между Ровно и Луцком. В каждой из них — по пяти человек, в каждой — радиостанция и девушка-радистка. Кое-где радистки сделались женами командиров, но это бы еще не беда — беда в том, что группы эти почти ничего не делают. Командир с радисткой сидят на месте — держат связь с Москвой, один боец охраняет их, и только двое выходят из лагеря на выполнение заданий. Много ли смогут двое? Они едва успевают добывать продовольствие для остальных. А ведь если бы они примкнули к какому-нибудь отряду, там нашлось бы кому их охранять и кормить, и радиостанция могла бы передавать в центр ценные сведения, добываемые партизанами.　

Это было, безусловно, правильно, да я и сам встречался с такими группами. Иные радистки при такой «работе» стали уже матерями, и можно себе представить, каково им в партизанских условиях родить и возиться с ребенком. Надо было принимать какие-то меры, не дожидаясь указаний центра. Что мог, я уже сделал: в район между Ровно и Луцком вышел, по моему поручению, Магомет, он должен собрать все эти отдельные группы в один отряд и принять на себя командование им. Об этом я и сказал Бегме.　

Затем, раз уж речь зашла о том, какие вопросы решались в Москве, я заговорил о партийной работе в нашем соединении. Я обращался к некоторым политработникам нашего центра, но они ничего определенного мне не сказали, никаких указаний не дали.　

Тут опять настала очередь Василию Андреевичу разрешить мои сомнения.　

— Что вас волнует? — удивился он. — Можно было и не говорить об этом в Москве. Тут у нас свой обком, вам до него рукой подать. Выбирайте секретаря. За помощью дело не станет.　

Вместе обсудили мы возможные кандидатуры и в конце концов остановили свой выбор на майоре Маланине. Василий Андреевич от имени обкома дал согласие, чтобы на ближайшем партийном собрании была предложена его кандидатура.　

Рассказал я Василию Андреевичу и о старике, с которым беседовали мы по дороге: вот, мол, какой дотошный дедушка, о весеннем севе заботится, ждет помощи от советской власти, а внук у него не то что собирается в Советскую Армию, но будто бы уж даже приписывается к призывному пункту.　

Бегма не удивился.　

— Правильный старик. Не забывайте, что у нас тут партизанский край, то есть кусок советской территории. Мы уже создаем аппарат Советской власти, и крестьяне знают об этом. Они будут сеять, а мы будем помогать им семенами и лошадьми. И насчет призывного пункта правильно. Есть такие пункты. Работают. Прежде мы только боролись с фашистскими работорговцами, не допускали вывоза нашей молодежи в Германию. А теперь Советская Армия близко, и мы из этой молодежи будем готовить пополнение для фронта.　

Более или менее полное представление о работе призывных пунктов я получил несколько позднее, увидев на одном из наших лесных хуторов настоящие строевые занятия. Десятка два деревенских хлопцев лет по девятнадцати, одетых в домотканые свитки и обутых в лапти, старательно маршировали, поворачивались по команде, сдваивали ряды и снова перестраивались в одну шеренгу. Командир у них был как на картинке: пышные русые кудри выбились из-под кубанки, лихо сдвинутой на правую бровь; черный пиджак подпоясан так аккуратно, что и складок не найти; на поясе парабеллум и гранатная сумка; синее галифе заправлено в щегольские сапоги.　

— Вот казак! — сказал о нем кто-то из моих спутников. — Кузьма Крючков, да и только.　

Но это был не казак, это был явный пехотинец и, видимо, опытный строевик.　

— На месте! — кричал он своей команде. — Ногу!.. Ногу!.. — И, должно быть, страдал, оттого что лапти слишком мягко, почти беззвучно, шлепают по траве, отчетливо слышен был только топот его собственных сапог.　

Кто-то заметил:　

— Зря он мучит людей, лаптя все равно не услышишь — самая тихая обувь. Да и зачем партизану вся эта шагистика?　

— Ошибаетесь, — возразил я. — Надо и партизан приучать к воинскому строю.　

Мы были уверены, что это обучаются партизаны. Но командир обучающихся услышал наш разговор и, кажется, даже обиделся.　

— Это не партизаны, — сказал он. Это допризывники. Готовим. В Березовке призывной пункт, как при военкомате: учебная программа и все такое. Вот обучим и будем направлять через линию фронта. Они станут настоящими солдатами. Это уже Советская Армия, а не партизаны.