По ту сторону фронта (книга вторая)

Взрывчатка

«Подрывник без взрывчатки все равно, что разведчик без глаз или радист без слуха», — сказал Конищук на совещании командиров отрядов, выражая общие наши мысли. Каждый боец у нас привык измерять свой вклад в общее дело борьбы с фашизмом «взрывами», но, чем шире мы развертывали свою работу, тем труднее становилось со взрывчаткой. То, что присылали нам с Центральной базы, не могло удовлетворить нас. Мы собрали у местных жителей сотни килограммов толу, припрятанного ими; мы ухитрялись покупать его у самих фашистов; мы экономили тол, уменьшая, насколько возможно, объем рапиды и добавляя к ней артиллерийский снаряд, из тех неразорвавшихся, что сохранились на Павурском полигоне, и все же взрывчатки нам не хватало.　

Особенно трудно пришлось в начале 1943 года. Несколько наших групп связи одна за другой возвратились с Червонного озера с пустыми руками. Черный сообщил, что на доставку взрывчатки из Москвы в ближайшее время нельзя надеяться, и рекомендовал, вместо железнодорожных диверсий, усилить работу по разведке, устраивать засады и налеты, обстреливать поезда. Все это мы и так выполняли, но сведения, добываемые нашей разведкой, ценные сами по себе, сильно устаревали, пока их передавали на Центральную базу, а оттуда — на Большую землю. А главной специальностью наших отрядов давно уже стало подрывное дело, и на пяти основных магистралях, которые мы «обслуживали», ежедневно должны были лететь под откос гитлеровские эшелоны.　

В отрядах говорили:　

— Держат нас на голодном пайке! Мало взрывов!　

Слыша в сводках Совинформбюро, как советские самолеты бомбят фашистов, завидовали: сколько взрывчатки! Нам бы хоть немного! Одной только бомбы хватило бы для десятка наших боевых групп. Не может быть, чтобы на Большой земле недоставало взрывчатки.　

Партизаны ворчали на летчиков: это они виноваты! Это они не везут! Но сколько ни говори, от разговоров толу не прибавится. Под лежачий камень и вода не течет. И вот во время одного из таких разговоров у бойцов отряда Анищенко родилась мысль собрать средства на постройку партизанской эскадрильи — пусть она и подвозит народным мстителям взрывчатку. Мысль понравилась, ее подхватили в других отрядах и сразу же приступили к делу. Я сообщил об этом Черному, а когда радио принесло его одобрительный ответ, сбор средств был уже в полном разгаре не только в партизанских отрядах, но и в цивильных лагерях. Даже крестьяне, узнав о нашей эскадрилье, не остались в стороне.　

У Конищука в цивильном лагере был некий Гараскин — капиталист. На самом деле капиталист: в Варшаве еще до захвата Польши немцами ему принадлежали два магазина, гостиница, обувная фабрика и два доходных дома. Фашисты все это отобрали, а самого его загнали в варшавское гетто. Оттуда его вместе с другими узниками гетто освободили польские патриоты и переправили в Луцк. Здесь он был до лета 1942 года, когда начались массовые расстрелы евреев. Опять Гараскин попал в лапы к фашистам, и опять его спасли. На этот раз украинские подпольщики — одна из тех антифашистских групп, которые были связаны с нашими отрядами. Спасли и перевезли в лагерь Николая Парамоновича Конищука.　

Когда этот варшавский богач появился в отряде, вид у него был совсем не богатый: потертый защитного цвета костюм, польские сапоги с высокими задниками, серозеленая засаленная кепка; на полном, слегка обрюзгшем лице — рыжие английские усики под самым носом и густая, давно не бритая щетина. Никто бы не обратил на него внимания, но он сам, напуганный обрушившимися на него бедами, не понимая еще толком, куда попал, дрожа за свою жизнь, бросился к командиру.　

— Спасите меня, пане начальник! Я вас отблагодарю… Вы не верите?.. Я вам — что хотите… Не верите?　

Воровато оглянувшись, он перешел на таинственный шепот.　

— Вы не обращайте внимания на мой вид. У меня —　золото. Пятнадцать килограммов, почти пуд!.. Не верите?.. А это что?.. — Вытащив откуда-то из-под мышки, он показал Николаю Парамоновичу золотую монету. — Спасите меня, пане начальник, я вам — килограмм… три… пять килограммов, пане начальник. Вы богатым человеком будете. Сможете в Америку уехать. Что?..　

Задохнувшись от своей собственной щедрости, Гараскин умолк, и трудно было разобраться, действительно ли он богач или просто рехнулся в гитлеровском концлагере. Конищук улыбнулся и сказал:　

— Живи. Кто тебя трогает?　

Гараскин понял, что ему ничто не грозит, успокоился, прижился в отряде. Привык. Партизаном он, конечно, не стал. Позднее выяснилось, что золото у него действительно есть: несмотря на все мытарства, ему удалось сохранить пятнадцать килограммов драгоценного металла и зарыть их где-то в лесу, в месте, известном только ему одному.　

С организацией цивильного лагеря Гараскина перевели туда. А когда начали собирать деньги и ценности на партизанскую эскадрилью, капиталист расщедрился на двадцать долларов. Конищук напомнил ему о пяти килограммах.　

— Вот и давайте их пожертвуем на хорошее дело.　

Гараскин удивился.　

— С ума вы сошли — отдавать золото большевикам! Мы его сбережем. Вы богатым человеком будете, сможете магазин открыть. Мы с вами в Америку уедем.　

— Опять в Америку! Что вам далась эта Америка!　

— Странно! Тут все разрушено, там все цело.　

— Значит, надо восстанавливать.　

— Пускай восстанавливают мужики, а у нас с вами — золото.　

Никакие доводы не могли его убедить; он просто-напросто не понимал, как можно жертвовать большие суммы на общее благо. Николай Парамонович махнул на него рукой и доложил мне. Я поручил батальонному комиссару Миснику разобраться в этом деле и добиться, чтобы капиталист поступился частью своих богатств. Но тот и слышать ничего не хотел.　

— Хватит! Я Пилсудскому помогал, я Смиглы помогал и ничего с этого не имел; все пошло прахом. Можете меня расстрелять, можете меня повесить, что мне с такой жизни!　

Мысль о том, что он должен быть благодарен кому-то за свою дважды спасенную жизнь, нисколько не смущала его. Наоборот, теперь он искал спасения от своих спасителей. С Конищуком не удалось; он попытался теми же пятью килограммами золота соблазнить Макса, и тоже безуспешно; заговаривал с другими партизанами, сманивая их ехать в Америку и обещая за помощь в этом деле все те же пять килограммов золота. Видно, как волка ни корми, он все в лес смотрит. В конце концов дошло до того, что Гараскин стал как бы внутренним врагом в нашем лагере, агитатором против общего нашего дела. Польскому помещику, принимавшему деятельное участие в борьбе с гитлеровцами и нередко бывавшему в наших лагерях, Гараскин говорил:　

— Не понимаю, что вас толкает связываться с большевиками! Я живу у них только потому, что мне деваться некуда, а вы независимый человек, имеете положение в обществе. Не понимаю…　

Пришлось нам избавиться от варшавского капиталиста… А золото его так и лежит, наверное, до сих пор зарытое где-то в Волынских лесах.　

Партизанская эскадрилья будет — мы в этом не сомневались, — но когда? А взрывчатка нам нужна сегодня… И снова мысль обращается к снарядам Павурского полигона, к неразорвавшимся авиабомбам, которые мы находили в лесу. Какие запасы тротила хранятся под их стальной оболочкой! Как бы его достать? Надо что-то изобрести — ведь снаряд так просто не распилишь и не расколешь.　

В феврале, не имея еще определенных планов, но твердо уверенный, что взрывчатку из-под стальной оболочки снарядов мы добудем, я собрал командиров отрядов. Прежде всего необходимо выяснить, где еще имеются запасы этой взрывчатки… Конищук доложил, что в Сафьяновском лесу обнаружено артиллерийское имущество разоруженной в 1939 году польской армии; Борисюк и Сериков нашли снаряды, зарытые около Маневичей, Данильченко — в Киверецком районе; Бельтюков видел в окрестностях Рафаловки несколько неразорвавшихся немецких авиабомб.　

Все это надо было собрать в одно место, пока фашисты не догадались и не уничтожили этих запасов взрывчатки. Оказалось, что Конищук со своим заместителем Выборновым принялись уже за перевозку снарядов с Павурского полигона. Это было не так-то легко. Снаряды были разбросаны по всему полигону, зарылись в песок, примерзли, заледенели. Их приходилось разыскивать, откапывать, и при малейшей неосторожности они могли взорваться.　

^{Заместитель командира отряда В. Н. Выборнов}

Выборнову помог в этом деле Пономарчук, служивший до войны подрывником здесь же, на полигоне. Он знал, где должны были оставаться неразорвавшиеся снаряды. Приводил. «Вот здесь копайте». Показывал целые кучи снарядов, приготовленных к взрыву и невзорванных. Все это свозилось в определенное место в лесу, около лагеря Конищука. Здесь устроено было нечто вроде партизанского артиллерийского склада прямо под открытым небом, между сосен.　

Я решил, что, если Выборнов взялся за дело, пусть и продолжает им заниматься, только в более широком масштабе. Дело нелегкое, но я знал, что он справится. Лейтенант Выборнов в самом начале войны был тяжело ранен — пришлось ампутировать правую руку. Эвакуироваться не успел, но сумел избежать плена. Залечив рану, собрал несколько военнослужащих и партизанил вместе с ними. Осенью 1942 года встретились они с одной из наших боевых групп. Командир ее предложил спутникам Выборнова присоединиться к нам, а самого его отказался принять. Больше того: разоружил (отобрал наган), сказав: «Куда нам тебя без руки?　Иди живи в деревне». Это было жестоко, оскорбительно, и объяснить это (но не оправдать) можно только крутым характером, горячностью и торопливостью молодого командира, не подумавшего как следует над своими словами и над своим поступком. Выборнов тоже показал свой характер — он не уступил. Вслед за группой явился он в наш лагерь, рассказал о себе, о своей борьбе с фашистами, и товарищи его все это подтвердили. Конечно, мы его приняли в отряд, командиру, самовольно разоружившему его, сделали соответствующее внушение, наган возвратили. Коммунист Выборнов неплохо партизанил и без руки, участвовал в диверсиях и теперь уже имел на своем счету четыре эшелона.　

Новая его работа, собирание и вывозка снарядов, осложнялась тем, что боеприпасы приходилось везти десятки и даже сотни километров по дорогам, контролируемым фашистами. Везли от села к селу, прикрыв сверху сеном, соломой или навозом, обманывая полицаев и гитлеровцев. К половине февраля в нашем артиллерийском складе уже собрано было более двух тысяч снарядов и авиабомб.　

Но впереди оставалось самое трудное — выцарапать взрывчатку из-под стали.　

По моему распоряжению майор Целлермейер, исполнявший обязанности начальника штаба первой бригады, составил список всех технически грамотных людей наших отрядов. В начале марта мы собрали их в одной из землянок нового картухинского лагеря около Червища. Я снова коротко напомнил им о наших задачах и о том, как эффективно в партизанской борьбе именно подрывное дело. Будь у нас достаточно взрывчатки, мы свободно могли бы делать по десять и более крушений ежедневно, парализуя почти полностью пять важнейших магистралей, но взрывчатки у нас нет.　

— Вы можете сказать, что все это вам и без меня известно и понятно, — продолжал я. — Да. Но, как говорят в народе, одно дело — понимать, а другое — подымать. Вот мы и собрали вас, ученых людей, в трудный момент. Надо поднять это дело. Народ учил вас, чтобы вы ему служили, помогали, облегчали его труд, украшали его жизнь в мирное время. А во время войны вы должны помочь ему победить врага с наименьшими жертвами. Все силы положить. Вы скажете, что и это　понятно. Нет сомнения. Вот и разрешите вопрос со взрывчаткой, достаньте ее нам из снарядов. Тонны тротила пропадают без пользы. А нас этот тротил обеспечил бы, и это разгрузило бы московские самолеты. Знания у вас есть. Все в вашем распоряжении. Не может быть, чтобы вы не справились. Срок — неделя. Ясно?..　

Никто не ответил мне, но когда я вышел из землянки, «ученые мужи» загудели, обсуждая и доказывая что-то друг другу. О чем они спорили, не знаю, но они еще долго не расходились.　

Лев Иосифович Магомет исполнял в то время обязанности моего заместителя по разведке, а на это совещание я пригласил его как артиллериста, имеющего специальное образование. После совещания шел он по лесу с «черной сажей на душе» (это его собственное выражение). Шел и раздумывал, опустив голову. Бросилась в глаза пятидесятимиллиметровая мина, валявшаяся возле тропинки. Машинально подняв ее, он открутил взрыватель и забросил в болото. Заглянул в узкое отверстие стального корпуса. Вот она взрывчатка. Видит око, да зуб неймет. Выдалбливать? Слишком уж это канительно. Да, пожалуй, и не выдолбишь через такую узкую горловину. А если выдолбишь, будут комья, крошки, половина их растеряется, растрясется. Остальное придется таскать в мешках, как картошку. Мину ставить — придется яму рыть под рельсом. Сколько возни!.. А ведь быстрота для подрывника — залог успеха… Тротил заливают в этот стальной корпус в расплавленном виде. Но если просто бросить мину в костер, тротил потечет и сгорит. Такие случаи бывали. Значит… Значит… Значит, надо как-то по-другому…　

С маленькой миной в кармане вернулся Лев Иосифович в лагерь. У костерка хозяйничал радист Пирогов — готовился чай пить. Партизаны прозвали его водохлебом. «Ты и водку чаем запиваешь», — говаривал Есенков.　

Магомет рассеянно глянул на бурлившую в котелке воду — и вдруг его осенило. Да, конечно! Температура кипения воды 100 градусов — ни больше, ни меньше, а температура плавления тротила — 81,5. Значит, в　кипящей воде тротил расплавится. Это было так просто, что сначала даже не поверилось. Но это и было разрешением вопроса, который мучил нас всех вот уже несколько месяцев.　

— Коля, — сказал Магомет, — дай-ка мне котелок.　

— А чай? — удивился Пирогов. — Ведь уж закипает.　

— Успеешь. Мне всего на полчасика. Я тебе сразу отдам. И воды налью.　

— Берите, товарищ капитан… А вам зачем?　

— Да вот мину буду варить, может, кулеш получится… Достань-ка еще тарелку.　

Пирогов не поверил, но когда вернулся с тарелкой, в котелке, в кипящей воде, действительно торчала мина. Это до такой степени напугало и удивило радиста, что он и спрашивать ничего не стал. Вот тебе и кулеш!.. Чудит капитан!.. А вдруг взорвется?..　

С вытаращенными глазами прибежал Пирогов ко мне.　

— Товарищ командир, Магомет какой-то опыт с миной устраивает, на костре варит.　

Я тоже забеспокоился.　

— Ну-ка, позови его сюда.　

Магомет явился в чрезвычайном возбуждении.　

— Дядя Петя, взрывчатка есть!　

— Где?　

Он показал мне тарелочку, на которой застыла темно-желтая масса, немного похожая на самодельные тянучки. Мирный, какой-то слишком уж домашний вид этой тарелочки разочаровал меня.　

— Это и все?.. Мало.　

— Нет это только начало. Теперь дело пойдет.　

Тут и я понял всю значительность этой крохотной порции, понял, что вопрос действительно решен.　

— Как вы сумели?　

И когда Магомет объяснил, я начал торопить его.　

— Налаживайте производство… Что вам потребуется?　

— Что?.. Кирпич — надо топки делать. Ну, и котлы какие-нибудь.　

— Откуда я вам возьму котлы? Может быть, бочки пригодятся? Железные, из-под горючего.　

— Можно и бочки.　

— Добудем. Сегодня узнайте, что есть у Анищенко,　а потом соберем во всех отрядах. Но учтите, чтобы в лагере больше никаких опытов не было — дело все-таки рискованное.　

— Учту… Дядя Петя, я бы хотел где-нибудь поближе к лагерю Крука. У него и снаряды собраны, и мастеровых много, их мы используем на производстве.　

— Добре. Приступайте к делу.　

Когда Магомет явился к Конищуку, Николай Парамонович со всегдашней своей ворчливой насмешкой сказал:　

— О, це дило — предприятие в отряде Крука. Що вы хочете, щобы люды говорылы: Мыкола Конищук мае свий завод, як той буржуй? Хочете мене капиталистом зробыть?　

На самом деле он, конечно, обрадовался — не зря же лежат собранные им снаряды — и принял горячее участие в строительстве, если можно назвать строительством сооружение кирпичной топки в полметра высотой, на которую водружена была железная бочка.　

Выплавили первую рапиду. Она была как настоящая, разве что цветом немного темнее.　

— Взорвем на пробу.　

И пока Магомет прилаживал взрыватель, счастливый Конищук ворковал, что скоро он, «як той буржуй», будет торговать взрывчаткой.　

Однако удача обернулась сначала разочарованием. Подожгли бикфордов шнур, прогнали в укрытие «болельщиков», пришедших из лагеря помогать и сочувствовать, и спрятались сами. Шнур догорел, хлопнул взрыватель, а рапида… рапида не взорвалась. Она просто раскололась на несколько крупных кусков.　

Не детонирует — вот так конфуз! Магомет был озадачен, Николай Парамонович потускнел. А кругом галдели «болельщики», давая самые разнообразные советы. Надо отдать им справедливость: все они ощущали эту неудачу, как свою, как нашу общую неудачу, но от советов их было мало толку.　

Для следующего опыта изобретатель попросил у Конищука двухсотграммовую толовую шашку, но Конищук уже не хотел верить в изобретение.　

— С цього козла молока не буде.　

И это словно подхлестнуло Льва Иосифовича.　

— Нет, буде, и молоко буде, и сметана!　

Получив наконец просимую шашку, он заложил ее на дно формы, в которую выливался тротил. Не особенно уверенный в успехе, он на этот раз для испытания рапиды отошел всего на двадцать метров от своей «кухни». А «болельщики» спорили: выйдет или не выйдет, и некоторых, недоверчиво улыбавшихся, трудно было отогнать от старого соснового пня, под которым заложена была Магометова взрывчатка.　

Глядя из укрытия на этот пень, они продолжали спорить и не сразу поверили своим глазам, увидев ослепительное пламя на фоне бурой прошлогодней травы. Грохнуло. Ветер взрывной волны. Свист летящих щепок.　

Все бросились к яме, оставшейся на месте пня. Радость! «Кухню» Магомета — кирпичи и бочку — смахнуло начисто. Но все равно радость, вдвойне дорогая после предыдущей неудачи. «Болельщики» шумели:　

— Здорово!.. Молодец!.. Качать его!..　

Тяжелого плечистого Магомета — добрых сто килограммов — подхватило сразу десятка полтора рук, и вот уж он взлетает в воздух раз!.. другой!.. третий!..　

Как раз в это время я возвращался из поездки в Езерцы и торопился, потому что на базе меня должна была дожидаться важная радиограмма от Черного. На открытом месте, немного не доезжая до лагеря, услышали мы отдаленный взрыв, и ясно было, что это у Конищука (расстояние — километров шесть). Забеспокоился. Что они там делают? Опять, наверное, Магомет! Не покалечил бы он людей с этими своими опытами.　

— Давайте галопом к Конищуку, — обернулся я к сопровождающим меня верховым. — Узнайте, в чем дело, и не задерживайтесь. Доложите на базе.　

Они прискакали к месту взрыва в самый разгар ликования, и через час примерно я уже знал о первой рапиде Магометова завода.　

Этот день, 15 марта 1943 года, стал не только для Магомета, но и для всех нас настоящим праздником.　

Магомет и Конищук немедленно восстановили свое предприятие, и оно начало работать, постепенно расширяясь. Лев Иосифович все еще называл его «кухней», а мы с некоторой гордостью в голосе — «заводом взрывчатки», хотя, по правде сказать, завод был довольно кустарный. Он состоял из трех цехов и лаборатории. Первый цех, самый опасный, пришлось отнести метров за триста от лагеря. Здесь из снарядов и бомб вывинчивались взрыватели. Дело тонкое, требующее большой аккуратности и точности. Выполняли его мастера, специально подобранные в том же цивильном лагере, главным образом часовщики. Магомет и военинженер Данильченко, служивший начальником боепитания в одном из артиллерийских полков, проинструктировали их, показали, как обращаться с этим непривычным для них материалом. И, несмотря на то что часовщики впервые брали в руки снаряды, а снаряды были ржавые, забитые песком и грязью, все обошлось благополучно. Даже на первых порах в опасном цехе не было несчастных случаев.　

Второй цех — плавильный. Здесь стояли сложенные из кирпича печи со вмурованными в них бочками из-под бензина. Снаряды подвешивались внутри этих бочек в специальных сетках. Трое стариков из цивильного лагеря подкладывали дрова и наблюдали за «процессом производства», ожидая, когда в снарядах расплавится тротил. Тогда поддевали сетку особыми крюками, вытаскивали из бочек и несли снаряды в третий цех — формовочный, чтобы вылить взрывчатку из стальной оболочки в специально сколоченные деревянные ящики, рассчитанные на шашки в два с половиной, в пять и десять килограммов тротила.　

Здесь необходимо сделать маленькое уточнение, что поможет понять, кстати, и первую неудачу Магомета. Тротил, которым начиняются артиллерийские снаряды, и тол, который в шашках по двести и четыреста граммов приносили нам самолеты с Большой земли, — одно и то же вещество. Но если прессованный тол в шашках детонирует от обычного взрывателя, то на переплавленный тол этот взрыватель уже не действует: для детонации необходим взрыв прессованного или порошкообразного тола. И нам приходилось в каждую форму закладывать предварительно двухсот- или четырехсотграммовую толовую шашку.　

Бруски, застывшие в ящиках формовочного цеха, сами по себе являлись простейшими рапидами различной мощности. Во время ночных диверсий мы взрывали их при помощи шнура, протянутого к чеке взрывателя. Но ограничиваться минами натяжного действия мы не могли: фашисты все строже охраняли дороги и старались пускать эшелоны с военными грузами только днем. Встал вопрос о минах нажимного действия. Над ним работала лаборатория нашего «завода». Забегая вперед, скажу, что основными типами таких мин стали у нас «мина-гребешок» и «мина-карандаш», в которых чеку взрывателя заменял хрупкий зубец от самой обыкновенной гребенки или еще более хрупкий карандашный графит. Они прекрасно выдерживали силу натяжения пружины взрывателя, но ломались, как только паровоз надавливал на рельс, под которым лежала мина.　

Были и более хитрые приспособления. Мы продолжали употреблять «мину-уголек», попадавшую куда следует в виде куска угля, и так называемые адские машинки с часовым механизмом. Они рвались в магазинах и учреждениях, на складах и предприятиях, а иногда даже в карманах фашистских чиновников.　

Понадобилось, например, нам взорвать Ковельскую нефтебазу. Посторонним проникнуть туда было невозможно, даже постоянных рабочих в проходной строго обыскивали, разрешая проносить с собой только пищу. Магомет и Борисюк воспользовались именно этим. Они сделали мину из буханки хлеба: вынули мякиш, а в пустые корки, как в футляр, положили взрывчатку, соединенную с часовым механизмом. Один из рабочих захватил эту буханку с собой «на завтрак» и, воспользовавшись удобным случаем, спрятал ее около самого крупного резервуара. Механизм, поставленный на двенадцать часов ночи, сработал исправно: бензин и нефть запылали как раз тогда, когда на нефтебазе никого не было.　

В другой раз такую же адскую машинку замаскировали сеном и подсунули крестьянину, который ехал с возом на продфуражный склад. Крестьянин и не подозревал об этом: приехал, свалил сено и отправился　домой. А ночью адская машинка взорвалась и склад загорелся.　

Для большей уверенности в том, что наши мины взорвутся, мы ставили в комбинированные мины по нескольку взрывателей: если один из них откажет или будет вынут, другой все-таки сработает. Однажды под Голобами гитлеровцы обнаружили такую мину. Офицер приказал снять ее. Все делалось по правилам: аккуратно и осторожно извлечен был взрыватель. Но мина все-таки взорвалась.　

Было и так. Немцам удалось снять нашу мину, связанную из нескольких кусков тротила. В Пинске, в фашистской казарме, офицер-сапер, проводя занятие, демонстрировал эту мину. Вынул первый взрыватель.　

— Чего вы боитесь? Вот она и безопасна.　

Разрезал веревки, снял один брусок, потом другой, но едва потянул третий, как сработал не замеченный им дополнительный взрыватель. Пятнадцать килограммов тротила ахнуло в казарме. От лектора ничего не осталось, шестнадцать солдат были убиты, остальные ранены.　

…Возвращаюсь к работе «завода». В первый день было выплавлено сорок килограммов тротила, во второй — сто, а через неделю средней суточной нормой выработки стало двести килограммов. Бывало и больше, и даже много больше. Помнится, в половине мая Бегма — секретарь подпольного Ровенского обкома и командир партизанского соединения — прислал ко мне с просьбой «взаимообразно или в порядке боевой дружбы» дать ему четыреста килограммов взрывчатки. Дело было срочное, наши мастера постарались и выплавили эти четыреста килограммов в один день…　

За все время существования «завода» мы выплавили семнадцать с половиной тонн тротила, использовав все свои запасы неразорвавшихся снарядов.　

Уже на второй день работы «завода», 17 марта, мы послали на операции семь боевых подрывных групп, вооруженных тротилом собственного производства. Для боевой проверки его действия с группами пошли полковник Григорьев, военинженер Тимошенко, инженер Шварак. Да и сам изобретатель не усидел на месте.　

Ночью группа Крывышко восточнее Маневичей взорвала первый поезд своей взрывчаткой. На этот раз не поскупились — положили двадцать килограммов. Паровоз отбросило в одну сторону, тендер — в другую; их уже нельзя было ремонтировать. Через два дня группа Василенко провела испытание взрывов по детонации, подложив под рельсы четыре пятнадцатикилограммовых заряда. Тут уж и вагоны разнесло вдребезги. Но это делалось только в порядке опыта; как правило, мы расходовали на эшелон одну десяти- или двадцатикилограммовую рапиду.　

Окончательно уверившись в надежности нашего тротила, я радировал на Центральную базу, что взрывчатка есть, что мы не только сумеем обеспечить ею свои отряды, но и ближайшим соседям — Сураеву и Каплуну — можем выделить для начала килограммов по пятьсот: пускай присылают связных. В ответ пришла связь от Каплуна во главе с начальником его штаба Гончаруком, который хотел не только получить взрывчатку, но и познакомиться с жизнью наших отрядов. Степан Павлович предлагал менять взрывчатку на спирт и для начала прислал пять фляг. Их он просил передать изобретателю в награду за его изобретение. Жаль, что это письмо Каплуна не сохранилось, но вот выдержка из следующего письма:　

Читатель, вероятно, догадывается, что под мылом здесь подразумевалась взрывчатка, куски которой действительно напоминают мыло. В данном случае Каплун посылал мне двадцать шашек толу, полученного с Центральной базы (он был нам необходим как детонирующее средство), а у меня просил сорок брусков тротила нашей выплавки.　

Опыт Магомета переняли в рейдовых отрядах, действовавших на значительном удалении от наших постоянных баз.　

Гудованый наладил выплавку тротила в Гуте-Степанской. Это оказалось довольно трудным делом — ведь специалистов-то не было. Первая операция — обезвредить снаряд, вывинтить взрыватель — требует умения и точности. Не зная, не берись. И не поручай кому попало. Хорошо, что Гудованый видел, как это делается, когда Магомет инструктировал своих мастеров, и сам под руководством Льва Иосифовича проделал несколько раз эту несложную, но опасную операцию.　

Когда собранные в лесу снаряды привезли в Гуту-Степанскую, Гудованый зашел к сельскому умельцу, механику-самоучке. Подобрал необходимые инструменты и сказал хозяину:　

— Пойдем готовить подарки гитлеровцам.　

Мастер, не раз уже помогавший партизанам, пошел, но, увидев подводу, груженную снарядами, взмолился:　

— Прошу пана, у меня — женка, матка.　

— Ничего, — успокаивал Гудованый. — Ты смотри, вовсе и не страшно. — И принялся показывать. — Вот видишь. Только, чтобы аккуратно, и ничего не случится.　

Мастер понял, страх его прошел, но, взявшись самостоятельно за первый снаряд, он все-таки перекрестился:　

— Пан Езус!.. Матка бозка!..　

Строить топку, хотя бы даже такую примитивную, как на Магометовой «кухне», Гудованый не стал: некогда искать кирпич, жаль время терять. Во дворе одного из зажиточных хозяев он заметил летнюю кухоньку, а в ней большую печь и плиту со вмазанным котлом. Должно быть, хозяева кипятили здесь воду и варили корм для скота. Плиту по распоряжению Гудованого растопили, и хозяйка помогала, думая, что хлопцы хотят помыться. А как увидела снаряды, которые партизаны осторожно опускали в котел, запричитала и убежала со двора. По всей улице поднялся шум. Соседи начали просить Гудованого, чтобы он пощадил их дома. И нелегко было убедить их, что опасность вовсе не так велика. Позднее они привыкли, и Гудованый　не одну сотню снарядов обработал в Гуте-Степанской.　

Но он не ограничился только этой плавильней.　

Однажды, возвращаясь с боевого задания, Гудованый остановился на ночлег в лагере Цуманского отряда. Утром, еще не успев проснуться как следует, услыхал беспорядочный шум и рокот удаляющегося немецкого самолета. Вскочил. По лагерю ползли клубы черного едкого дыма, и люди, спасаясь от него, бежали в болото, к озеру, сонно блестевшему сквозь утренний туман. Гудованый бросился за ними.　

— Что случилось?　

— Газы! — ответили ему.　

В полной растерянности люди падали на берегу, приникая лицом к земле, или прижимали ко рту смоченные водой тряпочки. Некоторые вошли в воду. Большой Роман — чудак, растерявшийся, должно быть, сильнее других, но не забывший скинуть сапоги и штаны, — залез в озеро по пояс и стоял там, закрыв лицо руками.　

Газы. Фашисты давно грозились выкурить партизан из лесу и, говорят, даже применяли где-то слезоточивые газы. Сейчас пролетел самолет, и поползли черные клубы дыма. Гудованый не сомневался: газы. Но где же его хлопцы? На болоте их не было. Неужели спят?.. И тут только он догадался, в чем дело. По дороге они нашли несколько неразорвавшихся снарядов и захватили с собой, уговорившись, что выплавят тротил где-нибудь на привале. Значит, они плавят. Плавят, не спросившись у командира. Плавят и по небрежности жгут драгоценную взрывчатку да еще выкуривают из лагеря хозяев.　

Так оно и оказалось. Паника улеглась. Черный дым рассеялся. И только командира группы цуманских партизан, который поднял тревогу, прозвали с тех пор «Газы».　

Выплавка взрывчатки на месте не только пополняла боеприпасы рейдовых отрядов, но и давала возможность использовать те неразорвавшиеся снаряды, которые нельзя было доставить к нашему «заводу». Это было особенно важно, так как фашисты в то время уже знали, что мы собираем снаряды, и, должно быть, понимали зачем. Специально организованные команды разыскивали и уничтожали все, чем мы могли бы воспользоваться.　

У Данильченко под Киверцами случилось следующее. Обнаружил он в лесу целый склад — более двухсот снарядов для 122-миллиметровой гаубицы — и решил выплавить из них взрывчатку. Однако сразу захватить с собой партизаны сумели только семьдесят штук, остальные можно было перевезти не раньше следующей ночи. А немцы тоже разыскали этот склад. И вот, чтобы уберечь его, партизаны пошли на хитрость: связали несколько снарядов парашютным стропом, а концы стропа закопали в землю, будто бы минировано, и сделали надпись на фанерке: «Берите, проклятые гитлеровцы, подарок партизан, он приготовлен на ваши головы и на голову Гитлера». И подпись: «Данильченко». Немцы действительно приехали на другой день за снарядами, но тронуть их побоялись и только на той же фанерке приписали: «На головы Гитлера, а вам, русским бандитам, на голова». Очевидно, переводчик был слаб и позабыл поставить впереди фразы «не». Партизаны посмеялись. Снаряды вывезли, а фанерку оставили, прибавив еще надпись: «Разбирайтесь, гады, сами, на чью голову». Тротил был выплавлен, а фанерка попала потом в луцкое гестапо, о чем мы получили сведения от Мартынюка, у которого были там связи.　

Чтобы наш «завод» продолжал работать, нужно было для него много сырья. Все, заготовленное поблизости, подходило к концу. Через своих связных мы начали розыски новых запасов и подвозку снарядов из дальних районов. В этом особенно большую роль сыграла помощь местных жителей. Самоотверженно, не пугаясь смерти, которая неминуемо грозила им в случае разоблачения, везли они за многие километры драгоценное сырье для нашего «завода», запрятав его в возе сена, соломы или навоза.　

Здесь в первую очередь надо упомянуть Теклю Евтихиевну Кухту, шестидесятичетырехлетнюю крестьянку, родом из Марьяновки, Голобского района. Ее, неграмотную женщину, тяжелая жизнь научила понимать, что хорошо, что плохо. Еще в панской Польше она помогала революционерам, а в 1939 году сразу же, как только Советская Армия освободила западные области Украины, начала деятельно участвовать в строительстве новой жизни: вступила в колхоз, выбрана была депутатом сельсовета. Такой же активной советской женщиной продолжала оставаться она и во время оккупации. Содействовала подпольщикам, прятала их от фашистов (у нее некоторое время скрывался Петр Харитонович Самчук, бывал Мартынюк и другие), а когда организовались партизанские отряды, выполняла их задания по разведке и связи.　

Когда мы начали собирать снаряды в отдаленных районах, Текля Евтихиевна вместе с сыном своим, Емельяном, который тоже постоянно помогал партизанам, возила снаряды из Сафьяновского леса. Путь был неблизкий, и особенную трудность представлял переезд через железную дорогу Ковель — Сарны, восточнее Павурска. Здесь стоял фашистский пост, следивший за всеми проезжающими, а иногда и обыскивавший крестьянские возы. Несколько подвод Кухте удалось доставить благополучно — охранники не интересовались навозом, наваленным поверх снарядов. Но в конце концов (это было уже в июне) Теклю Евтихиевну выследили и предали бульбаши. Часовой у переезда опустил шлагбаум.　

— Хальт!　

И вызвал начальство.　

Немцы и полиция окружили подводу.　

— Что везешь? Куда?　

Старуха не испугалась.　

— Не видите, что ли, — навоз на поле.　

— Вижу, что навоз. А под навозом что?.. Ну-ка!　

Штыками начали прощупывать воз. Звякнуло. Разворотили рыхлую бурую массу, тускло блеснул округлый бок снаряда.　

— Ага! Вот у тебя какой навоз!　

Старуху арестовали вместе с сыном, отвезли в гестапо, допрашивали, пытали, а она, не желая смириться, проклинала врагов. У нее вырезали язык, груди, полосами изрезали кожу и, только наиздевавшись вволю, убили и ее, и Емельяна.　

Много помогала нам также Татьяна Ивановна Лаховская, но, рассказывая о ней, я не могу не вспомнить и всю ее семью. Жили Лаховские в селе Колодницы, Ковельского района. Семену Лукичу, мужу Татьяны Ивановны, было далеко за сорок. Он прожил нелегкую жизнь, еще в 1922 году вступил в КПЗУ. Четыре года отсидел в тюрьме за революционную деятельность, но это не усмирило его: он так же активно продолжал борьбу против польского панства. С 1939 года работал слесарем-автоматчиком в Ковельском железнодорожном депо, тут его и застала война. С первых дней оккупации Семен Лукич начал подпольную работу в Ковеле и ближайших селах, установил связь с партизанами Самчуком, Хвищуком, доставал для них оружие и боеприпасы. В декабре 1941 года значительная группа подпольщиков, действовавших в этом районе, была арестована и посажена в Ковельскую тюрьму, но товарищи, оставшиеся на воле, сумели снабдить их инструментами, узники перепилили решетку и благополучно скрылись. Немалую роль в подготовке и организации этого побега сыграл Лаховский.　

До весны 1943 года он жил на легальном положении сначала в Ковеле, потом в Колодницах и выполнял многие наши поручения, а потом, когда это стало слишком опасно, ушел к партизанам, в отряд, возглавляемый Логиновым.　

^{Т. И. Лаховская}

Татьяна Ивановна делила с мужем все трудности его жизни, помогала в работе и растила ребят. Старшему, Феде, минуло восемнадцать лет. Серьезный, вдумчивый парень, он организовал в ремесленной школе подпольную комсомольскую группу. Сначала ребята распространяли антифашистские листовки и сводки Совинформбюро, собирали оружие. Потом перешли к более серьезным действиям: взрывы на Ковельской электростанции, в фашистской казарме и в автомастерских были делом их рук. Когда Федя рассказал об этом матери, она в первую минуту перепугалась, но поняла, что это единственно верная дорога для каждого честного советского человека — та же дорога, по которой идет и его отец. И еще она поняла, что и ей нельзя оставаться в стороне.　

^{Федя Лаховский}

Вернулся как-то Федя из Ковеля по-особенному молчаливый и мрачный. На расспросы матери ответил, что в ремесленной школе сегодня была облава, некоторых комсомольцев арестовали, остальным, и ему в том числе, удалось бежать через забор. Возвращаться в школу нельзя, придется уходить в лес. Татьяна Ивановна слушала немногословную, по-взрослому четкую речь сына, ей было и страшно, и радостно.　

— Федя, — спросила она вдруг, — а может быть, и я могу чем-нибудь помочь вам?　

Федя не удивился.　

— Конечно, можешь. — Подумал немного. — Связной можешь быть.　

И через три дня Татьяна Ивановна явилась в Ковель на квартиру к фельдшеру Евтушко, чтобы получить у него медикаменты для партизанского отряда, в который уже вступили Федя и его товарищи.　

Кроме группы Евтушко, она держала связь еще с группой инженера Кошелева и доставляла нам от ковельских подпольщиков не только медикаменты, но и оружие, боеприпасы и ценные сведения. Много хорошего сделала эта простая женщина, и партизаны любили ее, считали родной, молодые называли «мамой».　

Когда начал работать «завод взрывчатки», ковельские подпольщики помогали нам, чем могли, и Татьяна Ивановна приняла деятельное участие в перевозке снарядов.

Случилось ей как-то сопровождать две подводы, на которых под навозом лежали снаряды и тридцать винтовок для партизан. Она провела их через Ковель, проехала пост, где проверяли документы, доставила в сохранности в партизанский лагерь. А еще через день она шла той же дорогой — несла партизанам важные сведения, добытые ковельскими подпольщиками. На этот раз недалеко от Колодниц ее схватили фашисты и бульбаши, привели в Колодницы, допрашивали, мучили, издевались, требовали, чтобы она назвала имена подпольщиков, указала расположение партизан. Татьяна Ивановна ничего не сказала. Враги подожгли хату Лаховских и, связанную, бросили Татьяну Ивановну в огонь.　

Вместе с ней шел тогда младший сын — десятилетний Володя. Фашисты хотели и с ним расправиться, но он вырвался. За ним гнались, в него стреляли, но не попали, мальчику удалось скрыться в лесу.　

Я рассказал жестокую правду об этих двух семьях не только потому, что хотел сообщить читателям имена борцов за свободу и счастье Родины, но и потому, что эта жестокая правда показывает, как един был наш народ в борьбе с захватчиками, как партизаны на каждом шагу, в каждом своем деле пользовались помощью всех честных советских людей. Вместе с тем эти примеры говорят, с какими неимоверными трудностями и опасностями сопряжена была работа помогавших партизанам патриотов.