По ту сторону фронта (книга вторая)

Секретарь Волынского обкома

Утром я хотел ехать в Лобное, чтобы представиться Федорову-Черниговскому: ведь он секретарь обкома и старший воинский начальник на Волыни, вроде как начальник гарнизона. Собрался и не успел. Дежурный по первой бригаде доложил, что Федоров-Черниговский сам приехал к нам вместе со своим комиссаром Дружининым. Немного неловко получилось. Ну, что же поделаешь? Надо принимать гостей.　

В окно видно было, как они спешились у землянки комендантского взвода и направились к штабу. Я был знаком с Алексеем Федоровичем заочно, по радиограммам, но еще не встречался с ним. Чтобы не ударить в грязь лицом, подтянулся, разгладил складки своей десантной куртки, поправил ушанку и вышел, готовый представиться генералу, как это положено по уставу.　

Много мы наслышались о Федорове и его отрядах. Я, по правде сказать, ожидал увидеть в нем что-то необыкновенное. И не ошибся. На плотной широкоплечей фигуре его ладно сидела бекеша защитного цвета с полевыми генеральскими погонами, а белая островерхая папаха по-казачьи лихо и даже с каким-то щегольством была заломлена назад. Лицо суровое, строгое, с оттенком, как мне показалось, горделивости; брови густые, круто изогнутые, и под ними пронзительные, с едва уловимой хитринкой глаза; длинные черные усы по-запорожски опущены книзу. Во всем его облике, очень напоминавшем портреты гетманов старой Украины, чувствовалась большая внутренняя сила человека, уверенного в себе и не любящего возражений. Голос Федорова, по-особенному властный, подчеркнуто командирский, дополнял впечатление.　

Взглянув на его лицо и на генеральские погоны, услышав строгий голос, я приготовился к сухому и официальному разговору; возникло то чувство скованности, та напряженность, которую испытываешь на докладах у большого начальства. А разговор начался не с официального. Помимо деловой стороны нашей встречи, помимо наших общих партизанских интересов нашлась еще дорогая обоим, несколько сблизившая нас тема. Оба мы были кавалеристами, оба служили в казачьих частях: я в Чонгарской дивизии имени Буденного, он еще во время гражданской войны — в Кубанской. Сколько бы лет ни прошло с тех пор, кавалерист навсегда остается кавалеристом, то есть человеком, способным самозабвенно любоваться породистой лошадью и без конца вспоминать о скачках, рубке лозы, джигитовке, о лихих наездниках и о своих собственных подвигах. И, конечно, каждый кавалерист уверен, что его часть — та, в которой он служил или служит, — лучшая, единственная в целом свете и что то время, когда он находился в кавалерии, было временем наивысшего расцвета конного спорта.　

Так было и у нас, это оживило беседу, внесло в нее элемент дружеской откровенности. Я рассказал ему о себе и о нем узнал многое. Подкидыш, воспитанный днепровским лоцманом, он с ранних лет привык к тяжелому труду и еще до революции был кадровым рабочим. С начала гражданской войны — Красная Армия, а после нее — снова завод. Потом — профсоюзная работа, через некоторое время — партийная. Война застала его первым секретарем Черниговского обкома.　

^{Встреча с А. Ф. Федоровым. Слева направо: Хомчук,　А. Ф. Федоров, А. П. Бринский, Дружинин}

Незаметно разговор перешел на наши текущие дела. Я поблагодарил Алексея Федоровича за то, что он оказывал помощь нашим отрядам. Когда не хватало боеприпасов— это у партизан самое больное место, — обращались к нему. Приноровились посылать в Лобное Е. Г. Дармостук, которая еще раньше была знакома с Федоровым по Черниговской парторганизации. Знали ребята: генерал пожурит немного, но никогда не откажет. «Я пришла в обком, — говорила Екатерина Георгиевна, разыскав Федорова где-нибудь в лесу или в полуразрушенной деревеньке. — Кто же нам поможет, как не обком?» Алексей Федорович улыбался в ответ: «Черт! Хитрая! Знает, как подойти!» И действительно помогал. Спасибо ему за это!　

Алексей Федорович отмахнулся от благодарности и заговорил о другом, ведь он, само собой разумеется, приехал не затем, чтобы только познакомиться и поболтать с соседом: у нас было много общих дел… И когда начался этот деловой разговор, ко мне снова вернулось неприятное ощущение скованности, ощущение официальной напряженности. Невольно пришло в голову сравнение Федорова с Бегмой. О чем бы ни приходилось говорить мне с Василием Андреевичем, я чувствовал себя непринужденно. У него какое-то особенное умение располагать к себе собеседника просто как к человеку, независимо от звания и должности. А в деловом разговоре с Алексеем Федоровичем я очень остро чувствовал, что это строгий генерал. Да, разные бывают генералы и разные секретари обкомов.　

У нас с Алексеем Федоровичем много было общих дел — наши соединения рядом, плечом к плечу, боролись против захватчиков. И не только борьба — близкое уже восстановление мирной советской жизни в этих местах тоже являлось общей нашей заботой. Пора предоставить в распоряжение обкома товарищей, которые до войны работали на Волыни в партийных и советских органах. Их было немало, надо было установить, кто и где, и, прежде чем снимать их, подыскать им замену.　

Кроме того, всех пожилых партизан и женщин надо было подготовлять к отправке в свои районы по мере их освобождения.　

Разговор этот, начатый в штабе, продолжался и после, когда мы с Алексеем Федоровичем пошли осматривать наше хозяйство. А часам к пяти вечера хозяйственный Анищенко устроил в честь гостей нечто вроде банкета.　

За столом я представил гостю его однофамильца — Николая Петровича, и Алексей Федорович, помнится, шутливо сказал:　

— Еще один Федоров. Да, боевая это фамилия.　

А когда гости собрались уезжать, мы с Алексеем Федоровичем в память о нашей боевой дружбе обменялись маузерами.　

На следующий день мы с Каплуном и Маланиным поехали в Лобное, чтобы продолжить переговоры с Федоровым-Черниговским, а заодно и ознакомиться с его хозяйством. Кстати сказать, ознакомление с работой соседей вызывалось не простым любопытством, оно имело чисто практическую, я бы сказал, учебную цель: не имея никаких руководств по своей специальности, мы старались освоить опыт соседей. И чем шире становился размах нашей работы, чем сложнее становились ее условия, тем нужнее был этот обмен опытом.　

Поехали. На полпути встретились сани. И вдруг:　

— Стой!　

Остановились. Поднимаемся, оглядываемся. Из встречных саней выскочил широкоплечий человек с приметной раздвоенной, как ее называют, заячьей губой.　

— Товарищ Бринский, хиба ж вы не узнаете? — и, не давая времени для ответа, сам напомнил: — Шишмарев, бывший секретарь партячейки четвертого эскадрона.　

Я не мог не узнать однополчанина. Когда он был секретарем эскадронной ячейки, я был секретарем партбюро в Белоглинском полку.　

Обнялись.　

— Значит, вы теперь у Федорова?　

— У Федорова. Командую взводом. Да у нас тут еще шестеро белоглинцев… Вы к Алексею Федоровичу? Ну, там, неверно, встретите… Помните, Федька работал в оружейной мастерской — еще стрелял хорошо?.. Вот его… И потом еще этот…　

Я перебил:　

— А вы сейчас куда?　

— Задание. К Ковелю…　

…Лобное — крохотный хуторок, затерянный в лесу, и никакому штабу в нем не уместиться бы, но партизаны построили целый городок, в котором располагались и обком, и командование партизанским движением Волыни со всеми своими учреждениями и службами, и довольно многочисленные боевые подразделения. Если раньше партизаны выбирали такие хутора именно потому, что к ним по болотному бездорожью нельзя было подобраться, то теперь и дорогу устроили прекрасную — гать километра на два через болото.　

Алексей Федорович к моему приезду уже подготовил список людей, которых мы должны передать ему в первую очередь. В нем стояли фамилии Мартынюка, Бабича, Самчука, Лаховского, Пономарчука, Филюка, Дышко и других — всего человек пятьдесят, и все боевые, заслуженные партизаны. Жалко было расставаться с ними — ведь нам еще немало боев предстояло в Волынской области, но что же поделаешь? — приходилось соглашаться. И даже приходилось торопиться с этим делом, потому что при обкоме готовился семинар для работников, которые будут восстанавливать в этих районах советскую　жизнь. Не могли мы отдать только Анищенко — командира первой бригады (к слову сказать, не местного жителя), Мартынюка, возглавлявшего спецотряд под Луцком, да Филюка, назначенного командиром группы в отряде «Третьего Федорова». Отряд этот уходил на запад, и Филюк, хорошо знающий те места и польский язык, был незаменим. Тут уж Алексею Федоровичу пришлось пойти на уступку.　

Не менее серьезно пришлось говорить и о партийной работе — ведь Федоров был не просто «сильным соседом», как называл его Кратюк, но и секретарем подпольного обкома. Теперь, когда все наше соединение вместе со штабом дислоцировалось на Волыни, все партийные дела надо было согласовывать и утверждать здесь. В первую очередь это касалось приема в партию и восстановления в партии. Партийный комитет нашего соединения (секретарь Маланин) создан был еще в октябре 1943 года, но только теперь, на Волыни, по указанию Алексея Федоровича, начался разбор заявлений. Бюро обкома утверждало решения.　

Излишне объяснять, как это было жизненно необходимо. Ведь за два с половиной года борьбы мы не приняли в партию ни одного из тех героев, из тех беспартийных большевиков, которые сражались бок о бок с нами. А тут за два месяца (январь и февраль) приняли более пятнадцати человек. Кстати сказать, в числе их был и Перевышко.　

Многим во вражеском тылу не удалось сберечь партийные документы; с этими товарищами приходилось разбираться особо, учитывая всю сложность и трудность обстановки. Бюро обкома подтвердило партийность Каплуна, Гончарука, Парахина и других.　

Вновь принятым и восстановленным в партии товарищам билеты не выдавались: они должны были получить их после освобождения этих районов. Но, по согласованию с обкомом, выдавались справки.　

Помнится, как приехал в наш лагерь Каплун после заседания бюро обкома, на котором разбиралось его дело. Маланин сразу же написал ему справку, и Степан Павлович зашел ко мне, чтобы поделиться радостью.　

— Вот глядите!　

И я прочитал:　

— Как с плеч гора! — вздохнул Степан Павлович, аккуратно складывая бумажку и пряча ее в левый нагрудный карман. И мне показалось, что глаза у него стали моложе и лицо посветлело.　

Конечно, это было значительно позднее, но в беседе с А. Ф. Федоровым, о которой я сейчас рассказываю, был установлен порядок этой работы.　

Во второй половине дня хозяин решил показать нам свое хозяйство — и его стоило посмотреть. В Лобном было, кажется, все, что только может понадобиться партизанам. Не говоря уже о жилье, конюшнях, пекарне и кухнях, был там хорошо оборудованный радиоузел, была типография, регулярно выпускавшая патриотические и антифашистские листовки, были самые разнообразные мастерские: оружейная, плотницкая, сапожная, шорная, швейная. Партизаны все могли делать для себя сами, вплоть до саней и телег. Даже лыжи изготовлялись в особой мастерской — аккуратные лыжи, пожалуй не хуже динамовских. Деготь партизаны гнали тоже сами. А в лобненском госпитале, достаточно вместительном и снабженном всем, что требуется, лежали и партизаны нашей первой бригады: как всегда бывает в боевых условиях, сосед помогал соседу.　

Встретил я в Лобном и тех бывших своих сослуживцев, о которых говорил Шишмарев, и не только их: кроме белоглинцев, были тут бойцы других полков Чонгарской дивизии. И если раньше они гордо называли себя чонгарцами, то теперь с неменьшей гордостью говорили: «мы — федоровцы».　

Вернулись мы в свой лагерь только к ночи, и после этого посещения взаимоотношения наши с Лобным наладились.　

С Алексеем Федоровичем виделись мы довольно часто — он регулярно навещал наш лагерь. Передача людей по его списку потребовала немало времени. Кроме того, мы передали ему некоторых наших разведчиков, связали его с рядом подпольных организаций, работавших по нашим заданиям. Проводили мы вместе и некоторые боевые операции.　

Помню: приехал он как-то к нам в феврале. День был солнечный, теплый; снег начал подтаивать, бойко звенела капель — совсем, как в марте. В такую погоду не усидишь под крышей, и мы с Алексеем Федоровичем вышли на волю.　

У землянки комендантского взвода сгрудилась большая толпа. С запада, из-за Буга, куда Логинов уже перебросил часть своего отряда, пришла группа связи. В ней было человек сорок, к тому же со всего лагеря сбежалось немало свободных от заданий и нарядов людей — охотников поговорить, расспросить, разузнать новости. Хомчук знакомился с пришедшими. Маланин также беседовал с ними, записывая что-то в свой блокнот.　

Был тут и Сенька — начальник нашей радиосвязи. Я удивился, увидев, как он после короткого разговора бросился обнимать какого-то незнакомого партизана из тех, что пришли со связью. Сенька всегда держался с подчеркнутой строгостью, не допускал никакого панибратства и только в исключительных случаях проявлял свой горячий юношеский темперамент. А тут вдруг полез обниматься и жестикулирует, совсем не по-военному, объясняя что-то товарищам. Мало того, заметив нас, он по-ребячьи ухватил за рукав незнакомца, с которым обнимался, и потащил его к нам. Красный от возбуждения, блестя глазами, он заговорил так торопливо, захлебываясь и глотая слова, что мы сначала ничего и разобрать не могли.　

— Товарищ командир, — брат!.. Товарищ дядя Петя, две похоронные получили… Погибший ведь!..　

Федоров коротким движением руки остановил его:　

— А ты не спеши, товарищ капитан, как цыган к вареникам. Говори толком.　

Строгий тон и генеральские погоны возымели действие. Сенька вытянулся, перестал махать руками:　

— Извиняюсь, товарищ генерал-майор. Необыкновенное дело. Товарищи из Польши пришли. Я подошел — интересно поговорить, и вижу знакомое лицо, на моего брата похож. Но я знаю, что брат убит: мы уж две похоронные получили. Все-таки спрашиваю, откуда он. «Из Ростова», — говорит. «Адрес?» Он адрес наш называет. Я все-таки никак не могу поверить. «А сестра у вас есть?» — говорю. «Есть. Надя». — «Ну, значит, верно. Значит, ваша фамилия Скрипник, а зовут вас Александром». — «Точно». — «А я, — говорю, — Сенька, твой брат». Вот и все.　

^{Братья Скрипники}　

Алексея Федоровича не удовлетворил этот рассказ.　

— Позволь, а почему ты сразу не мог назвать фамилию?　

— А ведь я и сам-то не верил, проверял боковыми вопросами.　

— Да что вы — не родные, что ли? Не узнать брата — ведь это надо!　

— Нет, мы — родные. — Сенька словно оправдывался от возводимых на него обвинений. — Но ведьмы долго не виделись. Восемь лет. Он служил на Дальнем Востоке. Уехал — я мальчишкой был, школьником. И с тех пор только я и видел, что письма да фотографии. На фотографиях — офицер, как полагается, а тут, смотрю, — вон какой дядька. Не узнаешь…　

Все улыбнулись последней Сенькиной фразе, даже брат, о котором он так непочтительно отозвался. Наверное, его и в самом деле трудно было узнать. Мы смотрели на их обоих: похожи — и не похожи. Пожалуй, если бы не сказали, мы бы и не приняли их за родных. Оба были стройны, но Сенька — по-юношески тонок, а старший брат — плотен и плечист. Было какое-то сходство в лицах, у обоих одинаковые серые глаза, и только. И, конечно, теперешний «дядька» мало напоминал довоенного офицера. Скулы заросли давнишней щетиной, на голове неуклюжая, не русская кепка, на плечах гражданский пиджак, видавшие виды брюки заправлены в неудобные польские сапоги с высокими задниками.　

Немало пришлось перенести ему. Тяжело раненный, попал он в плен, выжил только благодаря своему железному здоровью, бежал, партизанил в Польше и, встретившись с нашими товарищами, присоединился к ним. А теперь стоял перед нами, улыбался горячности младшего брата и, как бы тоже оправдывая себя и его, говорил:　

— Я бы совсем не узнал Сеньку. Какой он был! А теперь — мужчина. Офицер.　

Случай был действительно из ряда вон выходящий. Алексей Федорович решил, что такое событие надо запечатлеть для памяти. С ним всегда ездил фотограф — щупленький и необычайно подвижной молодой человек. По распоряжению своего начальника он поставил братьев друг против друга, примерился, снова переставил их, обежал вокруг, отгоняя любопытных.　

— Посторонитесь. Дайте фон.　

И два раза щелкнул лейкой:　

— Благодарю вас. Завтра проявим.　

У меня до сих пор хранится маленькая, помутневшая от времени карточка, на которой во весь рост стоят так необычно встретившиеся братья.　

Мне уже приходилось упоминать о Перевышкином мотоцикле. Я не разбираюсь в иностранных марках, но знаю, что мотоцикл был хороший. Захватили его среди прочих трофеев в Олевске, и с тех пор Перевышко предпочитал его всем остальным способам передвижения. Чуть только понадобится куда-то ехать, мой начштаба выводит свою машину, сажает в коляску Генку Тамурова (они обычно ездили вместе) и с отчаянным треском на бешеной скорости скрывается среди деревьев — только струйка дыма вьется позади.　

Федорову-Черниговскому приглянулся этот мотоцикл (ну, еще бы — с коляской!), и он предложил мне обменять его на свой — тоже трофейный. Не помню, чем он мотивировал свое предложение, но я, зная страсть Перевышко ко всяческим обменам, согласился. А Перевышко узнал об этом только тогда, когда Алексей Федорович прислал нам свой мотоцикл с запиской:　

Сашка, прочитав эту записку, помрачнел и заворчал, — должно быть, не понравилось, что сделка состоялась без его участия.　

Я рассердился:　

— Что же ты, иногда последнюю рубашку готов махнуть, а тут уперся?　

— Да ведь, дядя Петя, мотоцикл-то какой!　

— И у него тоже мотоцикл.　

— Да ведь наш с коляской!　

— Ну, это мелочь. И все равно теперь уж неудобно отказываться… Или, может быть, тебе бензину жалко?　

Это был верный ход. Сашку даже передернуло.　

— Мне? Жалко?.. Да я вам еще целую бочку, если хотите…　

— В чем же дело? Махнем?　

— Чего уж тут! — Сашка разошелся. — Не махнем, а подарим. Не возьму я ихнего. У немцев еще много мотоциклов. Отправляйте им оба.　

Оба мотоцикла и тридцать килограммов бензина тут же были отправлены в Лобное.　

К слову сказать, фраза Перевышко насчет бензина была не пустым хвастовством. Тот бензин, которым мы располагали, добыт был им, и притом совершенно необычным способом. Еще в октябре Черный просил прислать ему 60–70 литров бензина. Ни у меня, ни даже у хозяйственного Каплуна бензина тогда не оказалось. Я　радировал в первую бригаду, и Перевышко ответил: в наличии нет, но достану. Дожидаться, пока подвернется где-нибудь на дороге фашистская машина с бензином, он не стал, а попросту написал немецкому коменданту Рафаловки грозное письмо, требуя срочно доставить в указанное место бочку бензина и сто метров мануфактуры (это он прибавил от себя — для нужд первой бригады). Если требуемое не будет доставлено в срок, партизанам придется самим явиться в Рафаловку и забрать бензин силой. Требование было, по меньшей мере, дерзкое, но время, когда партизаны прятались, прошло. Комендант не посмел отказать: явившись в условленное место, посланные Перевышко люди нашли бочку бензина и записку, в которой комендант извинялся, что мануфактуры он в настоящее время прислать не может. Долго эта записка хранилась в нашем архиве, а партизаны смеялись, что уж теперь немцы сами снабжают своих врагов, да еще извиняются.　

Тридцать литров из этой самой бочки и отправлены были Алексею Федоровичу вместе с мотоциклами.