По ту сторону фронта (книга вторая)

Первый подпольный обком Западной Украины

Еще в начале февраля, в Мульчичах, когда Ковпак рассказывал, как он был на приеме в Кремле, я задал вопрос об уполномоченных ЦК. Каковы на этот счет указания Москвы? Ведь в Белоруссии во многих местах уже работают эти уполномоченные. Мне приходилось встречаться с ними, и я знаю, что они объединяют партизанские силы, связывают их с Москвой, играют большую роль в руководстве движением. У них выпускаются не только листовки, но и газеты, налажена как следует партийная работа и даже прием партизан в партию. А у нас, в западных областях Украины, все еще нет уполномоченных ЦК.　

Я увлекся, рассуждая об этом, а Сидор Артемьевич недовольно возился на стуле, слушая меня, и ответил упреком:　

— А вы тут кто — не уполномоченный? Пришей кобыли хвист?　

Руднев и Сыромолотников, присутствовавшие при разговоре, переглянулись и улыбнулись. Я возразил, что меня никто не уполномачивал осуществлять партийное руководство, я солдат.　

— Но вы и солдат партии. Вы — коммунист. Старый коммунист. Вам, что же, особый мандат нужен, чтобы фашистов бить? Боитесь в уклон попасть? Вам с первого дня войны выдан этот мандат. Бейте, и чем больше, тем лучше, и ни в какой уклон не попадете.　

Трудно было спорить со стариком. В чем-то я был неправ. Но ведь ему легко говорить: он побывал в Москве, получил указания, у него комиссар Руднев, с ним уполномоченный ЦК Сыромолотников, а мне каково?.. Всего этого я, конечно, не сказал, а просто ответил, что ни о каких уклонах вовсе не думал.　

— Ну ничего. — Сидор Артемьевич немного смягчился. — Не обижайтесь. Но я страшно не люблю людей, которые боятся ответственности.　

Он бы еще долго журил меня, если бы на выручку мне не пришел Руднев, рассказавший, что и у нас в некоторых областях уже имеются уполномоченные. Создаются и подпольные обкомы. Взять хотя бы Ровенщину: ведь Бегма, о котором я уже слышал, прибыл во вражеский тыл не только в качестве уполномоченного ЦК, но и в качестве секретаря Ровенского обкома. Сейчас он у Сабурова, подбирает людей для организации Ровенского партизанского соединения. В ближайшее время он появится и в наших местах, и тогда я могу связаться с ним.　

Нельзя сказать, что я был удовлетворен этим разговором, но, вернувшись в лагерь, подробно рассказал о нем нашим командирам, не скрывая и того, что Сидор Артемьевич пробрал меня.　

19 февраля к нам явился Базыкин, остававшийся в отряде Фомина в качестве его заместителя. Он передал мне донесение Корчева и письмо от Бегмы, который уже прибыл в Сварицевичи с отрядом Федорова-Ровенского.　

— Что там делается, дядя Петя! — сказал Базыкин. — Ну, да вы сами прочтите. А я пока только за себя доложу: заместитель командира расформированного отряда прибыл в ваше распоряжение,　

— А что Фомин?　

— Нет его.　

Я уже рассказывал историю Фомина — бывшего белогвардейца, коменданта Высоцкой полиции, который был вынужден перейти вместе со всеми своими подчиненными на сторону партизан. Мы и тогда не обманывались в нем, не забывали его преступлений, понимали, что он идет к нам не с чистым сердцем. Деваться ему некуда: если бы он остался в Высоцке один из всей полиции, немцы все равно расстреляли бы его. Сознавая, что идем на большой риск, что рано или поздно белогвардейское нутро Фомина скажется, мы все же приняли его и даже оставили командиром, чтобы не оттолкнуть от себя других, обманутых или насильно завербованных фашистами, — таких в Высоцкой полиции было много. Надо было показать этим людям, что мы доверяем тем, кто искренне хочет искупить свою вину. В отряд Фомина влилась группа испытанных наших товарищей, заместителем командира назначен был Базыкин — этим обеспечивалось руководство;　бывшие полицаи неплохо выполняли наши задания. А старый белогвардеец так и остался белогвардейцем. Партизанский отряд был для него чем-то вроде промежуточной станции. Он знал, что народ не простит его злодеяний, и выбирал, куда бы податься. Зашевелились националисты, и сразу же он завел с ними шашни, вероятно, хотел переметнуться к ним, перетянув за собой большую часть отряда. Нехитрая политика его была разоблачена, и неудавшийся заговор против партизан стал последним преступлением матерого бандита. Фомина расстреляли, отряд его был расформирован, ненадежных отсеяли, надежных перевели в другие отряды…　

— Ну что же, — сказал я, выслушав краткое сообщение Базыкина, — этого и следовало ожидать. Волк остается волком. Могло быть и хуже… Посмотрим теперь, что пишет Бегма…　

Бегма писал, что ЦК КП(б)У, отправляя его в фашистский тыл, поставил перед ним задачу не только развернуть массовое антифашистское движение в Ровенской области, но и превратить северные и северо-западные районы ее в сплошной партизанский край. Основным костяком Ровенского партизанского соединения является сейчас отряд И. Ф. Федорова и Л. Е. Кизи, переданный Бегме Сабуровым, но по решению ЦК в подчинение организованного уже Областного штаба партизанского движения входят и все местные партизанские отряды. В связи с этим Бегма просил передать ему и наши отряды, действовавшие на Ровенщине, — Корчева, Мисюры и другие. Он предлагал и мне со всем нашим хозяйством перейти в подчинение Областного штаба и подпольного обкома. Независимо от того, как я отнесусь к его предложениям, он считал, что нам необходимо встретиться, и приглашал меня, если найдется время, приехать к нему в Сварицевичи.　

Письмо это смутило меня. Командир не обладает в своем партизанском отряде или соединении неограниченной властью; он тоже военнослужащий и, как всякий военнослужащий, подчинен своему начальству. Если бы я и захотел перейти в подчинение Ровенского областного штаба, я мог бы это сделать только с разрешения нашего Московского центра. А центр не разрешил бы. Во-первых, потому, что мы, не ограничиваясь одной областью, посылаем свои боевые группы по всей Волыни, и　в Пинскую, и в Брестскую области, и за Буг, обслуживая коммуникации далеко не областного масштаба. Во-вторых, потому, что наши отряды (они так и называются — отряды особого назначения), кроме обычной партизанской работы выполняют ряд специальных заданий, и в этом смысле сфера нашей деятельности еще более расширяется.　

Полномочия Бегмы распространяются на все местные отряды Ровенщины. Я не мог, да и не имел права, считать себя ни ровенским, ни местным. А Корчев? А Мисюра? Бегма считал их отряды местными, потому что они возникли в Ровенской области, базировались в ней и состояли процентов на пятьдесят из местных жителей. Доводы довольно убедительные. И само собой разумеется, молодое, только что организованное соединение надо поддерживать и укреплять… А как же наша работа?　

Эти рассуждения — не ведомственная казуистика и не игра мелкого самолюбия. Дело в специализации партизанских отрядов, в тех особых заданиях, которые выполняют наши партизаны. И в конечном счете вопрос сводится к одному: как будет лучше для общего дела? Крепко пришлось мне подумать над этим.　

Лично выехать в Сварицевичи я не мог, но на другой же день написал Бегме о своем согласии (хотя и не хотелось мне этого!) передать Областному штабу наши ровенские отряды.　

К сожалению, ни первое письмо Бегмы, ни мой ответ ему не сохранились, но отрывки из его второго письма я могу здесь привести. Они показывают нашу деловую связь с новым боевым соседом и с первым подпольным обкомом Западной Украины.　

Судя по письмам и по тому, что я за это время слышал о Бегме, с ним можно хорошо сработаться. Он с первого дня энергично взялся за дело. Чувствуется хватка настоящего хозяина и организатора. Говорят, даже место для аэродрома выбирает где-то возле Дубровска, чтобы непосредственно принимать самолеты с Большой земли. Это правильно, это и нам поможет. А о новых его предложениях стоит серьезно подумать: может быть, действительно разгрузить наши отряды, оставив только необходимых нам «орлов», как он выражается. Это сразу не решить, да я и не вправе решать это самостоятельно — надо будет запросить Черного. А с Бегмой придется еще о многом поговорить. Жалко, что я сам не могу сейчас поехать в Сварицевичи. Но командиров и политработников, которых он просит, можно и сейчас отправить к нему.　

Весть о прибытии Бегмы быстро разнеслась по Ровенщине и по Волыни. Его здесь все знали, еще бы — первый секретарь обкома, депутат Верховного Совета СССР! Радовались: нас помнят в Москве, заботятся, вот каких людей посылают! Но наряду с этим у многих волынян появилось что-то вроде ревнивой зависти. Крестьяне при встречах спрашивали: «Колы прыбуде наш уповноваженный вид ЦК?» Да и не только простые крестьяне. Такие видные организаторы борьбы с захватчиками, как Борисюк, Самчук, Конищук, ворчали: «Это еще вопрос, где раньше началось партизанское движение. На Волыни-то, пожалуй, раньше. К нам бы и надо в первую очередь прислать уполномоченного». Пришлось поправить товарищей, объяснить им, хотя, по правде сказать, они и сами прекрасно понимали, что эта их областническая обидчивость совсем неуместна в нашем общем деле, и, конечно, им тоже радостно было слышать, что в соседней области работает подпольный обком партии.　

Заглянули мы в это время мимоходом к нашему знакомому деду на Мульчидких хуторах, к тому самому, который рассказывал, как Гитлер собирался жениться. Старик жил теперь лучше — партизаны помогли. Была у него корова, был хлеб. Он обрадовался нашему приходу и угощал нас молоком и своими забавными разговорами.　На этот раз главной темой было появление за Стырью Бегмы, которого старик лично знал, слышал на предвыборном собрании в 1940 году и выбирал в Верховный Совет. Фантазер, прирожденный творец легенд, дедушка со всеми подробностями рассказывал, как всесоюзный староста Калинин собрал всех депутатов оккупированных фашистами областей и спросил их: «Почему вы в Москве, а те, что вас выбирали, страдают под Гитлером? Идите и вместе с ними прогоняйте германа, восстанавливайте Советскую власть». Вот и приехал Бегма, Василий Андреевич. И не один, а со всем обкомом. И в другие области скоро приедут. Теперь все пойдут в партизаны.　

Старуха у печки прислушивалась к словам мужа и посмеивалась:　

— Що ты плэтэшь, старый баляба! Ты тэж повынен идти в партизаны.　

Старик не смутился:　

— И я. И ты тэж, стара. Дадуть тоби ось таку пательню (он показал на мой автомат), и пидешь, и будешь хрицив быты.　

В феврале мне так и не удалось увидеться с Бегмой. Ему все время было некогда: организация соединения, налаживание работы подпольного обкома, устройство аэродрома, прием грузов с Большой земли, отправка раненых, подготовка областной конференции партизан, десятки и даже сотни более мелких, но таких же неотложных дел, которыми неминуемо сопровождается всякое большое начинание, занимали все его время. Я тоже был по горло занят: кроме повседневной текущей работы немало времени отнимала забота о взрывчатке, собирание снарядов, «завод», первые опыты по выплавке тротила. К тому же началась реорганизация отрядов в бригады, да еще Черный дал ряд дополнительных заданий. И, конечно, ни на час не прекращалась боевая наша работа. Словом, крутился как белка в колесе. Но письменную связь с Василием Андреевичем все время поддерживал, и наши представители почти постоянно были у него, а его представители — у нас.　

В половине марта Бегма сообщил мне, что намеревается провести партизанскую конференцию, собрав на　нее не только ровенских партизан, но и представителей Волыни и южных районов Пинщины. Особое внимание предлагал он обратить на выбор делегатов. «В отрядах ваших, — писал Василий Андреевич, — есть много старых партизан, пришедших с вами из Белоруссии, есть и местные бывалые люди — первые организаторы партизанского движения в районах Западной Украины». Такие вот «старички» и должны будут поделиться на конференции своим опытом. Другим и, пожалуй, не менее важным вопросом было обсуждение практических задач, вытекающих из решения ЦК КП(б)У о создании партизанского края в северной части Ровенщины и Волыни и приказа № 95 Главнокомандующего от 23 февраля 1943 года, в котором, между прочим, сказано было: «…не давать отступающему врагу сжигать наши села и города…». Впервые на партизан возлагалась обязанность не разрушать, а охранять.　

Конференция в тылу врага — мероприятие, по меньшей мере, необычное. Заманчивым казалось широко и по-деловому обсудить основные наши вопросы. Но и риск был большой: ведь все это должно было произойти под самым носом у фашистов, в той самой области, главный город которой является столицей душителя Украины — Коха! Гитлеровцы через своих агентов могут узнать о времени и месте конференции, могут двинуть туда сильную карательную экспедицию. Правда, им не удастся застать нас врасплох — нам заблаговременно сообщат об этом, но конференции они помешают. И еще хуже — фашисты могут подвергнуть место конференции жестокой бомбежке с воздуха, как не раз уже они бомбили партизанские деревни, как, между прочим, 16 марта бомбили и Сварицевичи.　

Было над чем призадуматься. Недаром секретарь ЦК КП(б)У Коротченко, узнав о намерении Бегмы, радировал:　

Но отменять конференцию было уже поздно, приходилось рисковать. И рискнули, приняв, конечно, все меры предосторожности.　

Конференция, открывшаяся в Дубровске 26 марта, организована была основательно. Участвовало в ней 120 делегатов. Всем им выданы были мандаты по такой форме:　

Я присутствовать на конференции не мог. Нашу делегацию возглавил Картухин, делегацию каплуновских отрядов — начальник штаба бригады Гончарук. Возвратившись из Дубровска, Картухин на собрании командиров подробно рассказал о конференции.　

Проходила она в просторной дубровской школе. Сначала делегаты были несколько разочарованы тем, что товарищ, открывший конференцию и председательствовавший на ней, назвался просто представителем обкома, непосредственно связанным с секретарем. Делегаты рассчитывали увидеть самого секретаря. Однако это не помешало им с интересом прослушать выступившего с большим докладом И. Ф. Федорова. Иван Филиппович командовал теперь всем Ровенским соединением, у него, старого сабуровца, был богатый боевой опыт и продиктованные этим опытом соображения по поводу того, как надо дальше развертывать борьбу, как лучше вовлекать в нее широкие массы населения. Он говорил о новых партизанских отрядах, о подпольных организациях во всех без исключения селах, о группах сельской самообороны.　

Первым в прениях выступил старый наш знакомец Мисюра.　

— Насчет подпольного обкома я приветствую, — сказал он. — Бегму, Василия Андреевича, я хорошо знаю. Встречался с ним вот так… — Тут он повернулся к столу президиума. — Вот так, как с вами, товарищ представитель обкома. Передайте ему, что Мисюра… — И на полуслове удивленно замолк. В чем дело? Федоров　смеялся самым невежливым образом, и еще кто-то вторил ему в зале. В президиуме перешептывались и улыбались. Преодолев недоумение, оратор закончил: — Мисюра не подведет. Мисюра будет бить гадов по-партизански.　

В это время вбежал один из работников Областного штаба.　

— Василий Андреевич, — обратился он к председательствующему, — самолеты с Большой земли.　

Заседание было прервано, хотя никто и не объявлял об этом. Все бросились к выходу, один лишь Мисюра, в крайнем смущении, топтался на месте: только теперь он понял, что самому Бегме хвалился знакомством с Бегмой.　

Василий Андреевич заметил его смущение.　

— Ничего, товарищ Мисюра, бывает. Не стоит огорчаться… А за работу вашу спасибо… Идемте-ка, посмотрим, что там за гостинцы из Москвы…　

…Результатом работы конференции явилось воззвание партизан Ровенщины к населению. Документ этот, «надрукованный в друкарне «Червоный прапор» — собственной типографии обкома, привожу полностью:　

После того как молодое ровенское соединение успешно провело несколько боевых операций против фашистов, Бегма решил двинуть его в рейд по северо-западным районам области, очищая их от гитлеровских властей, демонстрируя свои силы, вовлекая население в борьбу. Во время этого рейда я и встретился с ним в Рафаловском районе, граничащем с Волынью.　

Солнечным мартовским днем переправились мы с Картухиным, Бельтюковым и еще пятнадцатью спутниками через Стырь по наплавному мосту, построенному партизанами. После половодья река уже входила в берега, зеленевшие первой нежной травкой, деревья покрылись мелкими листочками, которые были еще по-весеннему прозрачны. Копыта лошадей гулко процокали по настилу моста, а на влажной весенней дороге их стало почти не слышно.　

На заставе ровенских партизан, немного не доезжая Гуты-Сопачевской, нас окликнули, но не задержали — и тут оказались старые знакомые. На окраине села мы встретили Корчева.　

— Ну, Михаил Сергеевич, как ваше новое начальство?　

— Да знаете…　

Пока мы проходили улицей, Корчев говорил не переставая. Кажется, он знал о Василии Андреевиче все, начиная с детства. Бегма — сын одесского литейщика.　Лишившись отца в четырнадцать лет (это было в 1919 году), он сам пошел работать литейщиком на Херсонский завод имени лейтенанта Шмидта. В партии — с 1927 года. Прошел путь от секретаря заводской комсомольской организации до первого секретаря Ровенского обкома партии. На этом посту и застала его война. На фронте он был членом Военного совета армии. Опытный партийный работник, чуткий и внимательный товарищ. Знает дело, знает людей, умеет вовлечь, убедить, вдохновить и направить.　

— Что еще сказать?.. Ну да сами увидите…　

Около хаты, где помещался Бегма, стояли еще двое наших знакомых — И. Ф. Федоров и Л. Е. Кизя. Поздоровались.　

— Василий Андреевич дома?　

— Нет.　

— Где же он?　

— Наверно, на речку ушел.　

— Подождите здесь, — сказал Корчев, — я схожу.　

Мы остались во дворе. Грачи горланили в тополях;　

сырой мартовский ветер нес запахи оттаявшей земли и раскрывшихся почек. Один из бойцов, приехавших со мной, Примак по фамилии, снял шапку и подставил голову этому ветру. Взъерошились, сбились набок легкие и светлые, как спелая пшеница, волосы, а он прищурил глаза и, не то глубоко вдыхая в себя воздух, не то вздыхая, уронил случайную, но многозначительную фразу:　

— Пахать бы уж надо!　

С другого конца улицы появился Корчев и с ним человек в военной форме. Неторопливая походка, высокая и плотная фигура его показались мне необыкновенно знакомыми… Неужели Чепыженко — давнишний мой друг и учитель?.. Он приближается, а сходство не пропадает. Знакомое открытое лицо с крупными чертами. И даже форма полкового комиссара старая: без погон, со «шпалами» на воротнике и красными звездами на рукавах — такая, какую носил Чепыженко.　

И только когда они подошли к воротам, я понял, что это вовсе не Чепыженко, что это и есть Бегма — новый, впервые встреченный мной человек. Но чувство какой-то странной близости к нему так и осталась. И он протянул мне руку, как старому знакомому.　

^{Первый секретарь Ровенского подпольного обкома КП(б)У Бегма В. А.}

— А, наконец-то Бринский! А то уж я собирался завтра к вам ехать. Ну заходите в хату.　

Поднимаясь на крылечко, сказал:　

— Вот на реку ходил. Благодать какая! Воздух весенний… — И неожиданно добавил: — Только бы вот фашисты не отравляли нам этот воздух.　

Должно быть, думая о Чепыженко, я смотрел на Василия Андреевича как-то по-особенному, поэтому в самом начале разговора он спросил:　

— Что вы меня так разглядываете? Возможно, мы с вами встречались?　

— Нет, другое. — И я объяснил ему, в чем дело.　

— Ну что же, бывают такие совпадения. Но давайте говорить по существу.　

^{Второй секретарь Ровенского подпольного обкома КП(б)У и комиссар соединения Кизя Л. Е.}

И я заговорил по существу. Прежде всего меня интересовал вопрос о нашем взаимодействии с обкомом и о руководстве обкома. Надо было оформлять парторганизации отрядов, утвердить секретарей, налаживать с помощью и по указаниям обкома партийно-массовую работу.　

До сих пор ответственность за проведение бесед, политинформаций и т. д. лежала у нас на командирах отрядов, но зачастую они проводили эти мероприятия не сами, а поручали кому-нибудь из своих подчиненных. Для работы с населением выделяли специальных агитаторов. Кстати сказать, у нас почти каждый боец становился агитатором. Даже те, кому до войны ни разу не приходилось выступать на собраниях, считали теперь своим долгом беседовать с крестьянами, рассказывать им правду о войне, о международном положении, призывать к борьбе с врагом. Но специальных людей, которые руководили бы политико-воспитательной работой, — комиссаров или замполитов — у нас почти не было. Когда-то еще в Березинских лесах выполнял обязанности комиссара Корниенко, а потом Батя оставил его у Минска командиром отряда. С тех пор и обходимся, хотя положение это явно ненормальное.　

— Выходит — полное единоначалие, — усмехнулся Бегма.　

— Выходит — так.　

— И у вас тоже нет комиссара?　

— Пока нет. Хотел вот я поставить Михаила Сергеевича на эту должность, но ведь вы его теперь не отдадите.　

— Ни в коем случае. Вы и так богаты кадрами, поищите и найдете. Да еще и мне поможете.　

— Будем искать.　

Другой вопрос — обстановка на Волыни и состояние наших отрядов. Многое Бегма уже знал по моим письмам, по докладам Корчева и Мисюры, по выступлениям наших представителей на партизанской конференции, но в личной беседе я мог ему полнее и яснее обрисовать положение.　

Кое-что в нашей работе, в наших взаимоотношениях несколько удивило его.　

— Что-то я не пойму. Корчев командовал отрядами. Не отрядом, а отрядами. И вы тоже командуете отрядами. А Черный, — кто же он такой?　

— Тоже командует отрядами. Всеми. У него штаб и радиоузел. Там — Центральная база.　

— Но у вас тоже есть Центральная база?　

— Да, есть.　

— Как же тут разобраться? Нет ли тут лишних ступеней? Как именуются у вас командиры отдельных отрядов — ну, вот, например, товарищ Картухин?　

— Мы считаем их командирами подотрядов, а в центре их считают командирами групп.　

— Да-а! — протянул Василий Андреевич. — «Считаем» и «считают», словно на разных языках говорят. Отряды, подотряды, группы. А в каком составе, какой у них штат? У Картухина сотни две с гаком, это тоже группа? Разберись попробуй. Нет, у вас что-то недоработано.　

— Это было. И действительно, Василий Андреевич, разобраться было трудно. Но сейчас мы переходим на бригадную систему. У Каплуна, за Горынью, вторая бригада, у нас, на Волыни, под Ковелем, первая бригада особого назначения.　

— Значит, по белорусскому образцу. На Украине, насколько я знаю, еще не бывало бригад.　

— Да… примерно.　

И я рассказал ему, как строились раньше наши отряды и как они будут выглядеть теперь. Раньше не было никаких штабов, никаких канцелярий: командир, и все. У меня были заместители, был начальник штаба, а канцелярия моя умещалась в планшетке, в общей тетради, куда я записывал результаты нашей работы коротко, в одной и той же привычной формулировке: «Группа в составе Крывышко, Есенкова, Зайцева, Билыка, Илясова 22 февраля 1943 г. взорвала вражеский поезд с танками между станциями Павурск и Трояновка. Разбито 3 вагона и 8 платформ. Простой дороги — 20 часов». Упомянув, к какому отряду принадлежала группа и каковы ее потери, если они были, я передавал эти сведения на Центральную базу.　

Это все, что от нас требовалось, и все, что разрешалось нам. Учет людей поставлен был плохо. В целях конспирации Батя запретил вести списки личного состава и вообще какую бы то ни было письменную документацию. Даже дневники запретил. Правда, подпольно кое-какие записи все же велись. У Семенюкова, Анищенко и Гиндина были личные дневники. На Выгоновском озере Анищенко завел и списки, и даже книгу приказов, но Батя об этом не знал, и, когда нас вызвали на Центральную базу, мы всю свою канцелярию закопали под сосной, недалеко от кладок, что ведут от　Хатыничей на Борки. Там она, наверное, и до сих пор лежит.　

На Украине у командиров отрядов тоже были списки, а у некоторых — и книги приказов, но опять это делалось тайком от Центральной базы.　

Я не спорю о том, что партизанам лучше обходиться без лишней бумаги, без канцелярии: приказы — на словах, список бойцов — в памяти командира. Но когда отряд разрастается, разделяется на несколько отрядов, такой учет в уме становится невозможным. Поэтому и нарушали Батины запреты, поэтому в конце концов и проведена была реорганизация.　

В приказе, полученном от Черного, было предусмотрено все, до штатного расписания включительно. В отрядах, насчитывающих свыше сотни бойцов, должны быть и начальник штаба, и трое заместителей (по разведке, по политчасти, по диверсиям), и старшина. С таким штабом работать будет легче, тем более что и Батины запреты были сняты: нам не только разрешалось, но и вменялось в обязанность завести списки личного состава, книги приказов и т. д. — все, что полагается в настоящей воинской части.　

Корчев, тоже принимавший участие в беседе, сказал между прочим:　

— Товарищ полковой комиссар, есть такое стихотворение, оно, наверное, у дяди Пети с собой. Там очень правильно отражена обстановка в наших районах.　

Василий Андреевич вопросительно поднял брови.　

— Вы и стихи пишете?　

— Нет, — ответил я, — не поэт. Другие пишут. И мы эти стихи используем в агитационных целях. Это написал политрук Иванов.　

— Интересно послушать.　

Я достал из своей планшетки листочек и передал Корчеву.　

— Читайте, Михаил Сергеевич.　

Он откашлялся и начал читать о том, что «шумит в борьбе Советское Полесье в тылу врага, как разъяренный рой, смывая кровью вражеской бесчестье…» И дальше:　

Да, полесские и волынские леса действительно шумели, как разъяренный рой. Крестьяне не хотели больше мириться с властью захватчиков, и нередкими стали открытые столкновения населения с гитлеровцами. Люди перестали подчиняться немецким приказам, не платили налогов, не выходили на трудповинности. Старосты в этих местах не могли уже отправлять молодежь в Германию, а в ряде сел крестьяне сами ликвидировали фашистские органы самоуправления.　

Обострились отношения немцев с полицаями, дело доходило до рукопашных схваток, кое-где ненадежные полицаи были арестованы, а в некоторых местах распущены. А мы продолжали свою работу по разложению полиции и шуцмановских батальонов.　

Зато усилилась опасность со стороны украинских буржуазных националистов. Из верных источников мы знали, что в Луцке и в Ковеле руководители националистических организаций, очевидно напуганные нашими успехами и подъемом антифашистского движения, вели переговоры с представителями гестапо о совместной борьбе против народных мстителей. Фашисты втихомолку вооружали националистов, и те уходили в леса на север Волыни и Ровенщины под видом «украинских партизан». С немцами они, конечно, не воевали, но к старому своему лозунгу борьбы за «самостийную Украину» прибавили новый лозунг — сохранить силы для борьбы с Советской Армией. «Курени» их располагались вдоль железнодорожных линий и поблизости к городам, чтобы поддерживать фашистские гарнизоны и не допускать партизан к железным дорогам. Во имя «Украины для украинцев» они продолжали раздувать национальную рознь, призывая к поголовному истреблению всех людей неукраинского происхождения (за исключением, конечно, немцев). Переходя от слов к делу, они убивали мирных жителей, сжигали польские хутора, ловили бежавших из гетто евреев. Поляки уже не раз обращались к нам за помощью, и мне пришлось выделить часть наших сил для охраны польского населения.　

Я долго рассказывал об этом Василию Андреевичу, приводил десятки примеров, а он слушал внимательно, задумчиво и время от времени поднимался со стула, чтобы пройтись взад и вперед по комнате, заложив руки в карманы.　

— Да, — сказал он, когда я кончил, — фашисты, начиная войну, рассчитывали на разобщенность народов, особенно славянских. Они, видите ли, избранная нация, а мы не сумеем против них сорганизоваться. И ясно, что теперь, когда миф об их непобедимости рассеян, избранная нация особенно нажимает на то, чтобы разобщить народы. Фашисты видят свое поражение. И украинские националисты видят их поражение и всеми силами стараются помочь своим хозяевам, хотя и знают, куда ведет их болтовня о «самостийности». Гитлер их за людей не считает. Он сам проговорился. Вот… — Василий Андреевич открыл записную книжечку в черном переплете и начал читать: «Я выкую…» — Это из выступления Гитлера. — «Я выкую стальное ядро новой империи, которая будет нерушимой. Австрия, Чехия и Моравия, Польский запад…» — Так. Дальше: «Вокруг этого блока прежде всего конфедерация Восточной Европы — Польша, Балтийские государства, Венгрия, Балканские государства, Украина, Поволжье, Грузия. Это будет, без сомнения, федерация, но ее члены не будут, конечно, равноправными немцам. Союз второстепенных народов, не имеющих армий, не ведущих самостоятельной политики, не имеющих собственной экономики, — вот чем будет эта федерация».　

— Откровенно, — закончил Бегма, закрывая свою книжечку. — К этому и ведет болтовня о «самостийности»… Но, конечно, кое-кому эти самостийники затуманят головы. Надо принимать серьезные меры.　

Деловой разговор наш не был таким сухим, как это может показаться в моем изложении. Василий Андреевич сумел создать атмосферу товарищеской непринужденности, откровенности. А когда важнейшие темы были исчерпаны, мы заговорили о Большой земле, вспоминали общих знакомых, делились впечатлениями.　

— Значит, вы с самого начала войны в тылу врага, — задумчиво сказал Бегма. — Я тоже хотел остаться. Не позволили. Я спорил, но Бурмистенко, секретарь ЦК, сказал так: потом, когда обстановка изменится, не исключена возможность, что и вас тоже пошлют в свою область поднимать народ на борьбу, а пока — на фронт. Назначили в двенадцатую армию членом Военного совета. И с этой армией я прошел от Киева до предгорий Кавказа. Испытал все, что выпало на долю солдата в самые трудные дни. Два года ждал, и вот только теперь добрался…　

Из дальнейшего разговора мне показался интересным и запомнился рассказ Василия Андреевича о встрече его с Ковпаком — ведь самолет, которым Бегма прилетел с Большой земли, приземлился на ковпаковском аэродроме.　

Прилетевшие вышли из самолета и сначала, окруженные партизанами, здоровались и обнимались со всеми, знакомыми и незнакомыми — все равно. Потом Бегма начал высматривать Ковпака или Руднева. Их поблизости не оказалось. Спросил у Вершигоры — начальника ковпаковской разведки, распоряжавшегося разгрузкой.　

— Сидора Артемьевича? — ответил Вершигора. — Здесь. И товарищ Руднев здесь. Вот видите первый большой костер? Прямо на него и идите.　

У костра было трое. Старика в длинной шубе, сидевшего на бревне и сосредоточенно выгребавшего из золы печеную картошку, Василий Андреевич узнал сразу.　

— Здравствуйте, товарищ Ковпак.　

Но тот даже глаз не поднял и ответил холодно:　

— Здравствуйте.　

— Что-то не тепло вы встречаете нас, Сидор Артемьевич.　

— Да что вас встречать? — Ковпак был явно раздражен. — Разве нам это надо? Я просил у Строкача, чтобы он прислал патронов, автоматов, толу. А он посылает целые бригады людей… Что вы там привезли в ящиках?　

— Неприятный разговор, — невесело улыбнулся Бегма. — Конечно, вам боеприпасы нужнее, но эти ящики, которые я привез, предназначены вам, а не мне.　

— А что в тех ящиках? — Сидор Артемьевич наконец обернулся.　

— Да вот Михаил Иванович Калинин поручил мне, как депутату, вручить вашим партизанам награды. Из вашего соединения около пятисот человек, в том числе и вы, и Руднев. Да еще не по одной. Вам одному — четыре награды, Сидор Артемьевич.　

Ковпак, должно быть, почувствовал себя неловко, но не хотел признаваться в этом. Тогда заговорил стоявший неподалеку и молчавший до сих пор Руднев.　

— Что ты, Сидор Артемьевич, разве так можно? Товарищ Бегма такой же солдат, как и мы с тобой. Только что с фронта и прямо в немецкий тыл. Немного секретарей обкомов в тылу противника. Скажем, вот я знаю: Федоров, Куманек из Сум и вот он — ровенский секретарь… Да что ты стоишь, Василий Андреевич? Садись, грейся. Печеную картошку любишь?　

— Кто ее не любит? Это у каждого с детства…　

Разгрузка самолета закончилась, а дружеский разговор у костра, несмотря на все старания комиссара, не наладился. Ковпак был мрачен и ворчлив, словно его обидели прилетевшие с Большой земли люди. Но когда Руднев пригласил Бегму к себе — надо было отдохнуть с дороги, — старик обиделся в самом деле.　

— Куда он с тобой пойдет? К кому он приехал? Ко мне. Разве я его так отпущу?.. Ты, Василий Андреевич, напрасно думаешь, что я на тебя рассердился. Обстановка такая сложилась, понимаешь?..　

Ужинали втроем, а Сидор Артемьевич продолжал ворчать. Бегма передал ему посылку — подарок от тов. Строкача, в которой было что выпить и чем закусить, да еще ватные брюки, фуфайка и валенки (все знали, что Ковпак любит тепло). Но даже это не смягчило старика.　

— Подумаешь, копченая селедка!.. Вот гляди, Василий Андреевич… — Ковпак указал на посудину с мелкой рыбешкой, вроде хамсы, стоявшую на столе. — Это мы сами ловим, сами засаливаем. Попробуй. Чем она хуже твоей селедки?　

Рыбешка была, конечно, хуже и на вид, и на вкус, но никто не стал спорить.　

Проводив Руднева, улеглись спать, но Бегме не спалось, да и Сидор Артемьевич — слышно было — кряхтел и вздыхал. Может быть, мешала луна, ярко светившая в окна?..　

Тяжело заскрипела старая деревянная кровать. Василий Андреевич приоткрыл глаза. Ковпак, недовольно бормоча что-то, натягивал подаренные брюки. Потом надел и фуфайку, и ватник. Похоже было, что он собирается куда-то, но он через Бегму, прикинувшегося спящим, шагнул к облезлому шкафчику, стоявшему в уголке. Пронзительно взвизгнула дверца.　

— Ах, черт бы его побрал с такой мебелью! — выругался Ковпак, оглянувшись на гостя. — Ты, что Василий Андреевич, не спишь?　

Притворяться дольше было нельзя.　

— Да, не спится.　

— Ну тогда вставай, будем завтракать.　

В руках у Сидора Артемьевича были поллитра из полученной сегодня посылки и копченая селедка.　

Только теперь вот, за полуночным завтраком, по-настоящему разговорился с Бегмой этот своенравный, но, в сущности, добрейшей души человек.　

И не только разговорился — подружился. Не хотел отпускать: «Может быть, ты с нами останешься? Мы бы тут такие дела развернули!..»　

Торжественно вручив ковпаковцам правительственные награды, Бегма повез и сабуровцам ящик орденов и медалей. Там с командиром соединения у него тоже произошел не лишенный интереса разговор. Когда Василий Андреевич собрался ехать на Ровенщину, Сабуров спросил:　

— А где людей возьмешь? Одному ехать нельзя.　

— Ты дашь.　

— Я?.. Это подумать надо.　

— Дашь, дашь. Знаешь, на Кавказе есть такой обычай: гостю ни в чем отказывать нельзя.　

— Так ведь это на Кавказе… А у меня и людей маловато…　

— Все же придется дать. Вот читай. — И Бегма показал приказ Украинского штаба партизанского движения о передаче ему партизанского отряда, возглавляемого Ивановым.　

Сабуров рассердился, заспорил.　

— Приказ, приказ! Да ведь это — лучший мой отряд! Взять у меня Иванова — это все равно, что правую руку отрубить.　

Видя, что Сабурову действительно трудно расстаться с товарищем, с которым не один пуд соли съели, одной шинелью укутывались, с которым вместе поднимали людей на борьбу, Василий Андреевич пошел на уступку.　

— Ну, ладно, не хочешь дать Иванова — давай Федорова. Но уж больше уступать не стану.　

Сабуров согласился и даже подарил ему на прощание пару добрых коней. Наверно, хотел показать, что и наши обычаи не хуже кавказских. Бегма, в свою очередь, подарил Сабурову казачью бурку.　

Так отряд Ивана Филипповича Федорова стал первым отрядом Ровенского партизанского соединения.　

^{Партизаны у газетной витрины}

…Слушая рассказ Бегмы, я невольно вспомнил о своем.

— Должно быть, отряды Мисюры и Корчева тоже были переданы вам по закону кавказского гостеприимства? Так ведь? Хочешь — не хочешь, а дари.　

— Так, — ответил Василий Андреевич, — и вы сами должны согласиться, что это к лучшему.　

В результате этой встречи решено было организовать ряд новых отрядов на Волыни и усилить помощь польскому населению, вовлекая его в то же время в борьбу с фашистами. Договорились мы и о разъяснительной работе среди крестьянства. В этом деле Бегма мог оказать нам большую помощь. Кроме листовок и газеты «Червоный прапор», регулярно издававшейся теперь Ровенским обкомом, он обещал прислать мне своих лекторов, помогать в подготовке наших агитаторов.　

Чтобы закончить эту главу, возвращусь к вопросу о комиссарах. Подыскать их для всех наших отрядов оказалось не так-то легко: не всякий политработник справится с этим делом в партизанских условиях. И мы тщательно искали людей, считая это одним из важнейших моментов нашей работы.　

Только Логинов подошел к этому вопросу по-своему— попросту. Был у него в отряде Петька Камардин — заместитель политрука, веселый парень, затейник, песенник и сочинитель стихов на злободневные темы. Логинов обратился к нему.　

— Ты где учился?　

— Окончил финансовый техникум в Воронеже.　

— Ого! И Маркса знаешь? «Капитал» изучал?　

— Изучал.　

— Такого нам и надо!　

И, не долго думая, объявил перед строем:　

— Вот он, Петька Камардин, будет теперь моим комиссаром. Он «Капитал» изучал, и стихи составляет, и… Ну да вы его знаете. Будете теперь его слушаться/　

С ближайшей связью к нам на Центральную базу пришло логиновское донесение о том, что комиссара к нему можно не назначать, что у него уже имеется образованный комиссар, который даже стихи сочиняет.　

И некоторое время Камардин действительно выполнял обязанности комиссара, пока мы не назначили на это место старшего политрука Киселева.