По ту сторону фронта (книга вторая)

Приказ о женихах

Это было в конце марта или в начале апреля.　

С Езерецкой заставы сообщили, что пришла делегация от поляков. Я невольно вспомнил все те долгие и безрезультатные переговоры, которые приходилось нам вести с делегациями польских политиканов, и ворчливо спросил:　

— От каких поляков? Опять ксендзы?　

— Нет, простые. Из Гуты-Степанской.　

И верно, это были простые крестьяне. Без дипломатии, без хитростей, без каверзных условий просили они у партизан помощи. Старая история! Фашисты искусно натравливают поляков и украинцев друг на друга, помогают формированию бульбовских и бандеровских шаек, подбадривают «деятелей» Польской Организации Войсковой, обещают поддержку и тем, и другим. Начинается братоубийственная резня. Страдают ни в чем не повинные мирные крестьяне, главным образом польские, потому что польские националисты в наших местах слабее. Фашистам это на руку: под предлогом защиты польского населения Западной Украины они вербуют в полицейские батальоны легковерных людей не только здесь, но и за Бугом. Гонят эти батальоны сюда, но не в польские села, нет, их ставят на охрану железных дорог и бросают на борьбу с партизанами. А резня продолжается. На том и стоит гитлеровский «новый порядок».　

Мы, партизаны, не можем, не имеем права смотреть на это равнодушно. Ровенский обком ведет большую разъяснительную работу, открывая глаза обманутым людям, разоблачая истинных виновников их бедствий: печатаются специальные статьи в «Червоном прапоре», издаются листовки, проводятся собрания в селах. Снимать с оперативной работы значительные силы мы не можем, но выделили все же несколько небольших отрядов для защиты польских деревень. Это, само по себе, неплохая агитация. Нам верят, на нас надеются. Поэтому и прислали делегатов польские крестьяне.　

В Гуте-Степанской много поляков — и свои, и пришлые; целыми семьями бегут люди от бульбашей. Неподалеку, в Степанских лесах, базируется отряд Гудованого (Дорошенко — по партизанской кличке), один из наиболее активных наших отрядов. На него и рассчитывают делегаты, просят, чтобы «пан полковник» (так они называли меня) приказал Гудованому занять Гуту-Степанскую и оставаться там: партизанский гарнизон обеспечит безопасность жителей.　

Выбор был сделан неплохой: Гудованый знает людей, умеет обходиться с ними, сорганизовать их, несмотря на строгость и прямоту, он всегда пользовался авторитетом и у бойцов, и у населения. И в личной жизни его можно поставить в пример любому: кристально честен, водки не пьет, женщинами не увлекается, по-солдатски безраздельно предан нашему общему делу. Словом, кандидатура подходящая. Но ведь основное наше дело — война, не защита, не оборона, а наступление. Гудованый — боевой командир, смелый, исполнительный, обладающий бесценным партизанским опытом. На его счету десяток одних только взорванных эшелонов, а хитрым его выдумкам в боевой обстановке и счету нет. Он необходим на своем участке. Отряд его обслуживает Здолбуновский железнодорожный узел, и мы не можем допустить, чтобы на путях, разбегающихся от этого узла, прекратились хотя бы на день наши взрывы. Но и Гуту-Степанскую все-таки нельзя бросить на произвол судьбы.　

Все это пришлось мне обдумать, пока я беседовал с делегатами, взвесить, поспорить с самим собой. Выходило, что Гудованому надо перебираться в Гуту-Степанскую и на некоторое время взять на свой отряд двойную нагрузку. Дела у него там будет по горло. Не так просто прекратить начавшуюся уже резню, вырвать крестьян из-под влияния националистических агитаторов, разоблачить и обезвредить скрывающихся среди них агентов гестапо. Не так просто, но необходимо, чтобы украинские и польские крестьяне не бросались друг на друга с оружием и не шли в полицейские батальоны, думая, что защищают этим свои семьи. Нужно добиться, чтобы за счет их пополнялись ряды партизан, чтобы в самой Гуте создан был новый отряд народных мстителей и чтобы вокруг Здолбуновского узла продолжали греметь наши взрывы.　

Об этом я и написал Гудованому, а через несколько дней пришло от него донесение:　

В конце донесения Гудованый просил прислать Макса, чтобы тот по-настоящему разобрался с поляками, и опытного пропагандиста для работы с украинским населением. Главное — Макса. Я и сам без напоминания прислал бы его еще раньше, если бы он не был занят. Ему удалось связаться с двумя польскими полицейскими батальонами, присланными из-за Буга. В результате его бесед среди полицаев началось брожение. Нельзя было отрывать Макса от удачно начатой работы.　

Только тогда, когда распропагандированные батальоны сняты были, как ненадежные, и переброшены куда-то в другие места, только тогда явилась возможность отправить Макса в Гуту-Степанскую и отряд Гудованого освободить от двойной нагрузки. Он выполнил свое дело, пускай теперь все внимание сосредоточит на Здолбуновском узле. На его место вместе с Максом отправилась небольшая группа партизан, возглавляемая капитаном Сенцовым и батальонным комиссаром Мисником. Они должны вовлечь поляков в активную борьбу с фашистами. Макс вернется на Центральную базу, а они останутся в Гуте-Степанской, как ядро нового партизанского отряда.　

Капитан Сенцов, появившийся в наших отрядах в феврале 1943 года, не прошел суровой партизанской школы первых годов войны, на его счету не было еще взорванных эшелонов. Но среди других партизан его выделяло то, что был он кадровым командиром. Подвижной, ладно сложенный, он сохранял в любых условиях щеголеватую выправку, старательно тянулся в струнку, бойко щелкал каблуками. Это хорошо в командире, хотя у него было как-то слишком подчеркнуто. И лицо его, тонкое, приятное, было красиво какой-то не мужской, а скорее женской красотой. Это чисто внешнее впечатление несколько беспокоило меня. Однако, зная, что Сенцов — строевик, что он исполнителен, что у него есть опыт штабной работы, я преодолел　свое недоверие и назначил его в Гуту-Степанскую. Я даже пренебрег старым нашим правилом назначать на командные должности только испытанных партизан. Хороший офицер должен справиться с отрядом, который, к тому же, и организовывать он будет сам.　

Сыграло тут роль и то обстоятельство, что старые кадровики в нашем штабе — полковник Григорьев, майор Целлермейер и еще кое-кто — были недовольны тем, что отрядами командуют люди, не имеющие военного образования: капитан или майор должен выполнять приказы какого-нибудь гражданского или просто солдата. До известной степени они были правы: дело не в так называемой «чести мундира», а в том, что знания военных специалистов необходимо было использовать. Я учитывал эти настроения и, как только предоставлялась возможность, старался направить кадровых военных на работу по их специальности. Назначенные на командные должности, они, как правило, хорошо справлялись со своими обязанностями. Но с Сенцовым, который был направлен в Гуту-Степанскую тоже как военный специалист, получилось совсем плохо, хотя и комиссар у него был, как мне казалось, надежный: Мисника я знал еще задолго до войны.　

Понадеялся я на них — и покаялся!..　

Гудованый дождался Сенцова и ушел в лесной лагерь, переключив все свое внимание на Здолбуновский узел. Макс дней через десять вернулся на Центральную базу. И мы считали, что в Гуте-Степанской все идет добрым порядком. А на самом деле Сенцов, предоставленный самому себе, торжественно объявил себя начальником гарнизона и… словно с цепи сорвался. Откуда что взялось!.. Трудно сейчас установить, как говорят медики, историю болезни, но, должно быть, под внешностью примерного офицера скрывалась у Сенцова червоточинка — мелкое честолюбие и сластолюбие. И не было у него достаточной силы воли (а может быть, и желания не было) противиться всевозможным соблазнам.　

Этим и воспользовались местные заправилы и ксендз, тот самый «старый ксендз», о котором так неодобрительно упоминал в своем донесении Гудованый. Они увивались вокруг «пана капитана», создали ему роскошные по военному времени условия, начиная с квартиры　и кончая «коханкой» — женщиной, с которой слабовольный человек действительно может забыть обо всем на свете. Не было недостатка и в напитках, и начальник гарнизона отдавал им должное, совершенно забыв, зачем он сюда прислан, помня только одно, что он — начальник. До работы ли тут? Об организации партизанского отряда и не думалось. Бойцы, пришедшие с Сенцовым, обратились просто в охрану, в аппарат, обслуживающий начальника. Может быть, они и протестовали против этого, но Сенцов умел прикрикнуть на любого, прикрываясь своим командирским авторитетом. Мисник пытался одернуть зарвавшегося товарища, напомнить о долге командира. Сенцов не обращал внимания на его уговоры, а прибегнуть к более решительным мерам Мисник не сумел или не осмелился. Видимо, сказались те полтора года, которые он провел в деревне, скрываясь от фашистов после тяжелого ранения. Его самого начало засасывать болото бездельной и привольной жизни.　

Первые сведения о том, что у Сенцова неблагополучно, получили мы в половине апреля от Сивухи, который останавливался в Гуте-Степанской, идя на задание. Сивуха писал:　

Сивуха никогда не был аскетом: не отказывался при случае от чарки, не упускал возможности приволокнуться за смазливой хозяйкой и даже завести роман. Считал все это в порядке вещей. Но то, что увидел он в Гуте-Степанской, слишком противоречило всем нашим обычаям и привычкам. Возмущенный, он потребовал, чтобы Сенцов прекратил это безобразие. Так и сказал ему: «безобразие».　

Сенцов вскинулся:　

— Да как ты смеешь? Ты кто? Кто тебе дал право?　

— Право старого партизана.　

— Нет таких прав. Это не должность. А я — начальник гарнизона.　

— Гнать надо такого начальника.　

Прогнать Сенцова Сивуха, конечно, не мог, но, встретившись на другой день с Гудованым, рассказал ему обо всем, намекнув при этом, что он, Гудованый, отвечает за Гуту-Степанскую.　

^{Командир отряда И. А. Гудованый}

Гудованый вернулся в Гуту и резко поговорил с Сенцовым. Сенцов опять за свое: «Я — начальник гарнизона».　

Гудованый и слушать не стал.　

— Я тебя отстраняю.　

Представляю, как посмотрел он на самозванного начальника гарнизона сверху вниз своими пронзительными глазами, как жестко сжались его тонкие губы, как шевельнулись желваки на его скулах.　

И Сенцов обмяк под этим пронзительным взглядом, стих, подчинился.　

Узнав о поведении Сенцова, я приказал ему вернуться на Центральную базу, а Гудованого оставил в Гуте-Степанской, послав ему в помощь Макса и того самого поручика, о котором упоминал в своем письме Сивуха. Это был действительно поручик польской армии, украинец по происхождению, наш партизан. С его помощью и был организован в Гуте-Степанской отряд, состоявший главным образом из поляков.　

Отставленного «начальника гарнизона» я встретил на дороге, километрах в двенадцати от нашей базы. Небольшой отряд его очень растянулся. На первой подводе — Сенцов и женщина, на второй — Мисник и еще женщина. Увидев нас, повозочные придержали лошадей. Сенцов соскочил с подводы, подбежал ко мне, вытянулся и щелкнул каблуками:　

— Прибыл по вашему приказанию.　

Но и в словах, и в движениях его не было, как мне показалось, прежней легкости.　

Подошел и Мисник.　

— Что это за женщины? — спросил я.　

— Это партизанки, — ответил Сенцов.　

— Связные, — добавил Мисник.　

И оба старались не смотреть мне в глаза.　

— Куда же вы их везете — связных?　

Они не ответили.　

— Эх, товарищ Мисник, — сказал я, — не ждал я от вас такого безответственного отношения к делу.　

Он хотел возразить что-то, но я оборвал его на полуслове.　

— Добре. Езжайте! Завтра явитесь с докладом.　

Зло меня разбирало. Я махнул рукой, дал шпоры лошади и — с места взял в галоп, оставив их стоять на дороге.　

…На другой день они докладывали. Но Сенцову не о чем было докладывать. Он только жаловался, что Сивуха наговаривает на него, что Гудованый придирается и подрывает его авторитет, будто бы это и являлось причиной… Причиной чего? Того, что Сенцов не работал, а пьянствовал? Того, что Мисник занял такую соглашательскую, примиренческую позицию? Кстати, и Мисник тоже говорил об авторитете; он, дескать, не хотел подрывать авторитета начальника гарнизона. Это меня взорвало:　

— Какого авторитета? Откуда вы его взяли? Да он никому и не нужен, этот дутый авторитет. Вреден даже. Авторитет нельзя навязать сверху. Кто вас будет уважать, если вы пьете водку и живете с первой попавшейся женщиной, а дела не делаете? Авторитет приобретается работой и образцовым поведением. Командир должен показывать пример, а вы — какой вы пример показывали? Вы сами подрываете авторитет. И не только свой, но и наш общий авторитет. Обоих вас за такое отношение к своим обязанностям расстрелять надо.　

Потому что и вы, Мисник, со своей мягкотелостью способствовали развалу работы.　

Мисник молчал. Окончательно растерявшийся Сенцов бормотал только, что его подвели, что больше этого никогда не повторится, что он запомнит это на всю жизнь.　

— Кто вас подвел? Кто может подвести командира, который знает свою задачу и хочет ее выполнить?.. А как вы поняли свою ошибку, это мы еще посмотрим…　

В наших отрядах еще с той поры, когда мы воевали на Витебщине, укоренилась по инициативе Бати суровая запорожская традиция. Партизанам категорически запрещалось жениться и тем более заводить временных, так называемых «военных жен». Черный неукоснительно следовал этой традиции. Мы жестоко боролись с нарушителями, и это было нелегко. Соблазн какого-то подобия семейной жизни и, наряду с ним, подленькая мыслишка о том, что «война все спишет», преследовали некоторых наших товарищей. Пресловутый вопрос о «женихах» всплывал снова и снова.　

Любовь, конечно, возникает и живет где-то в стороне от официальных приказов и распоряжений, не хочет подчиняться им и не может регулироваться ими. Но поведение людей мы можем и должны регулировать, и чем труднее время, тем строже.　

Незадолго до изложенных в этой главе событий Черный прислал письмо, в котором, между прочим, говорилось: «В отрядах и цивильных лагерях много девушек и женщин; смотрите, а то придется организовать роддом и детские ясли. Нужно еще раз напомнить людям, что мы находимся в особых условиях и не время думать о женитьбах и новых семьях». Очевидно, он получил какие-то тревожные сигналы. А у нас — история с незадачливым начальником гарнизона. Это — тоже сигнал.　

Надо было принимать какие-то меры. Так родился приказ, который наши ребята окрестили «приказом о женихах». Я сказал исполнявшему тогда обязанности начальника штаба первой бригады майору Целлермейеру, что в этом приказе надо дать политическую оценку дела Сенцова, и, когда Целлермейер попросил подробных указаний, принялся растолковывать ему. Я говорил, а Целлермейер с блокнотом в руках записывал, переспрашивал и снова записывал.　

Опуская вступление, где в общих чертах дана была характеристика переживаемого нами момента, трудностей борьбы с фашизмом и наших партизанских задач, приведу самую суть приказа теми словами, какими я говорил это Целлермейеру.　

Так я говорил, а Целлермейер записывал. А потом он, не исправляя, не редактируя, отдал эту запись на машинку и представил в виде готового приказа. Так и отправили его в отряды. И, несмотря на корявые, может быть, не совсем точные формулировки, «приказ о женихах» сыграл свою роль. Правда, некоторые командиры отыскивали всевозможные лазейки, прося оставить им «военных жен» под видом писарей, медсестер или связных, но сами по себе эти ходатайства показывали, что приказ поняли точно и уклониться от выполнения его не осмеливались. А Логинов, всегда отличавшийся аккуратностью, первый прислал донесение: «Приказ получил и выполнил, всех разженил. Не думайте, что наши партизаны променяют дело Родины на юбку».