По ту сторону фронта (книга вторая)

Бегма у волынских партизан

Через несколько дней Бегма и сам приехал к нам, в лагерь первой бригады, в урочище Кухов-Груд. Он хотел ознакомиться с жизнью наших партизан и должен был, как депутат Верховного Совета СССР, вручить награжденным медали «Партизану Отечественной войны».　

К его приезду Анищенко выстроил бойцов на поляне около лагеря. В строгих шеренгах стояли и старики, и молодые, и женщины и даже мальчики. Темные гражданские пиджаки и свитки чередовались с солдатскими шинелями, фуражки и кепки — с ушанками и папахами. Разные люди, пестрые шеренги — на взгляд военного. Но все, как один, глядели на подходившего начальника штаба.　

А веселое весеннее небо голубело над лесом, комочками белой ваты плыли легчайшие облака.　

— Сми-и-ирно! Равнение на середину.　

Все замерли. Короткий рапорт.　

— Здравствуйте, товарищи.　

Ответили не особенно стройно, но радостно и громко— так, что даже птиц спугнули с соседних деревьев.　

— Прежде всего, — начал Бегма, — хочу передать вам привет от секретаря ЦК КП(б)У товарища Хрущева…　

— Уррра!.. — словно взорвалось над поляной и раскатистым эхом прошло по лесу.　

Говорил Василий Андреевич недолго, но вопросов к нему было много, и прежде всего:　

— А колы до нас прибуде уповноваженный?　

— А колы на Волыни буде свий обком?　

— Скоро, товарищи, скоро. ЦК готовит своего представителя для Волынской области… Но самое главное, партизаны и подпольщики Волыни должны усилить удары по врагу…　

В то время мы еще не знали, что ЦК уже решил двинуть на Волынь одно из крупнейших партизанских соединений, о действиях которого было известно по всей Украине, — Черниговское, во главе с секретарем обкома А. Ф. Федоровым.　

Потом — награждения. К столику, покрытому красной материей (у нас все было, как полагается) первым вызвали Логинова. Невысокий, но аккуратно заправленный и подтянутый, четко промаршировал он перед строем и громко ответил на поздравление Василия Андреевича:　

— Служу Советскому Союзу!　

Не у всех получалось так четко, партизаны, не бывшие в армии, смущались. И особенно смутился самый молодой из награжденных — пятнадцатилетний Митя Крысак. Когда Бегма, пожимая ему руку, с отеческой теплотой сказал: «Поздравляю и благодарю, юный мститель», Митя по гражданской привычке ответил: «Не мае за що».　

— Как это понять? — улыбнулся Василий Андреевич. — Зря наградили?　

— Та ни! — Митя вспыхнул. — Я борюсь за свободу, яку принесли нам з Востоку. Це — мой обовьязок.　

— Ну, а кому ты служишь?　

Митя спохватился — он ведь знал, как надо отвечать, — и выкрикнул ломким юношеским голосом:　

— Служу Радянському Союзу!　

В числе награжденных был и Гудованый. Вручив ему медаль, Василий Андреевич сказал, словно продолжал давно начатый разговор:　

— Вот видите, я и до вас добрался. — И объяснил, обернувшись ко мне: — Это старый знакомый. Он еще в декабре на ковпаковском аэродроме интересовался, когда будут награждать ваших товарищей.　

Награждения кончились. Скомандовали:　

— Разойдись!　

Но хотя строй нарушился, никто не хотел уходить. Сгрудились вокруг Бегмы. Многие его знали до войны, и всем хотелось поговорить с ним, услышать ответ секретаря обкома на массу волнующих их вопросов. В оживленной беседе Бегма старался обстоятельно ответить каждому.　

Несколько неожиданный в партизанской обстановке вопрос задал Примак:　

— Как быть с посевной? Весна — скоро сеять надо.　

Товарищи посмотрели на него удивленно. Послышались смешки.　

— Нашел время о чем спрашивать!　

Но Примак настаивал:　

— Чего смеетесь? Вы лучше подумайте. Вот товарищ Бегма передавал нам наказ Никиты Сергеевича Хрущева, чтобы в северных наших районах был партизанский край. Это что значит? Значит надо создавать свою власть. А власть без хозяйства не бывает. О хозяйстве надо позаботиться,　

Василий Андреевич потихоньку спросил меня:　

— Наверное, это голова сельрады?　

Он не ошибся: Примак был действительно председателем Полицкого сельсовета Камень-Каширского района. И вопрос, поднятый им, заслуживал серьезного внимания. В этих местах земля, отобранная в 1939 году у помещиков и розданная крестьянам, вновь была отнята у них гитлеровцами. На месте панских имений образовались фашистские государственные хозяйства, в которых бывшие помещики стали управляющими. Крестьяне должны были обрабатывать землю в барщинном порядке своим тяглом. Мы ликвидировали фашистские хозяйства, а земля… с землей действительно надо было что-то делать.　

Василий Андреевич ответил:　

— Вы правы, товарищ Примак. В партизанском крае мы сами обязаны позаботиться о посевной. Чтобы все было в порядке и чтобы земля не пустовала. Это — наш хлеб.　

Василий Андреевич захотел посмотреть, как у нас выплавляют взрывчатку. Поехали к Конищуку. Магомет повел Бегму по цехам, давая объяснения, а Николай Парамонович — он тоже чувствовал себя хозяином — весь так и сиял, сопровождая приехавших.　

Сначала осмотрели второй цех, плавильный, не в порядке последовательности производственного процесса, а просто потому, что он был ближе к лагерю. Здесь, словно толстые закопченные трубы, торчали железные бочки, а под ними поблескивали огнем приземистые топки. Цивильный старичок, раскрасневшийся от жары, подкидывал в одну из этих топок кривые поленья, а еще двое волокли тяжелый стальной корпус снаряда, чтобы вылить из него расплавленный тротил в формы, выложенные неподалеку. Рукава у кочегаров были засучены, бороды растрепались, и на гостей они почти не обращали внимания — некогда.　

Василию Андреевичу понравилось, глаза у него разгорелись.　

— А у вас тут весело, как в настоящей литейке!.. Ведь я потомственный литейщик… Обязательно пришлю своих командиров — пускай поучатся.　

И тут же, присмотревшись к работе, дал несколько дельных советов насчет устройства топок и насчет формовки.　

Побывал он и в лаборатории, где уже изготовлялись в то время мины-гребешки, мины-карандаши и хитроумные адские машинки с часовым механизмом.　

Первый цех находился в стороне от лагеря, в лесу. И если плавильный своими топками, бочками и формами действительно напоминал промышленное предприятие, то о первом цехе этого сказать было нельзя. Никакого оборудования, никаких приспособлений, кроме гаечных ключей и клещей. Вооружившись этими инструментами, бывшие часовщики и механики своими умелыми руками вывинчивали из снарядов взрыватели. Был еще у них керосин — он отъедает ржавчину. Вот и все. И работали они не вместе, а поодиночке, поодаль друг от друга. Дело требовало предельной внимательности и сосредоточенности, да и осторожность была необходима: на грех, как говорят, мастера нет. Всего несколько дней тому назад Данильченко… Но уж если приходится говорить о нем в последний раз, надо говорить подробнее.　

В армии Иван Данильченко был начальником боепитания артиллерийского полка, а у нас, как специалист своего дела, явился одним из главных помощников Магомета при организации завода взрывчатки. Но не в этом было его призвание — он чувствовал себя строевиком, настоящим боевым командиром и любил, чтобы его называли капитаном (что соответствовало его званию воентехника первого ранга) или еще лучше, по-партизански, — «дядей Ваней». Будучи и в самом деле отличным командиром, он говаривал в шутку, но не без　гордости: «Э, дядю Ваню в Берлине чувствуют, а в Варшаве о нем песни поют». Неудержимо смелый был человек и в то же время отличался исключительной выдержкой и находчивостью. Еще в 1942 году, когда он, убежав из лагеря военнопленных, скитался по деревням, полиция арестовала его. Он сопротивлялся, и полицаи доложили об этом коменданту. Тот рассердился:　

— Чего же с ним канителиться! Расстрелять.　

Полицаи готовы были выполнить приговор, но Данильченко и глазом не моргнул, словно не о нем шла речь. Он уже слышал кое-что от крестьян об этом коменданте и возразил ему:　

— Подожди. Вот у твоего батьки молотилка второй год стоит, а я могу ее отремонтировать. Зачем же ты меня будешь расстреливать?　

— А сумеешь?　

— Сумею.　

И арестованного направили на ремонт кулацкой молотилки.　

Уйти от полицаев было легче, чем из лагеря, и вскоре после этой истории Данильченко посчастливилось встретиться с партизанами. Показал он себя неплохо. Мы знали, что ему ничего не стоит, надев на рукав повязку полицейского, отправиться куда угодно: в Рафаловку, в Колки, в Маневичи — хоть к черту на рога — и выполнить любое самое сложное задание.　

Последнее время, командуя рейдовым отрядом в Колковском районе, он наладил у себя выплавку тротила. Неразорвавшихся снарядов было там много. Партизаны использовали их не только для добычи взрывчатки, но и для усиления взрыва обычных рапид и для минирования дорог, по которым каратели гонялись за партизанами. Поэтому в обозе отряда всегда имелось про запас несколько снарядов.　

Однажды остановился Данильченко в хуторе Городище, у хаты нашего связного Сазона. Хозяин, видя снаряды в повозке, спросил:　

— Хиба ж вам не страшно их возыты?　

— А чего их бояться? Надо уметь обращаться с ними.　

И тут же, желая продемонстрировать это, Данильченко взял снаряд, уселся на краю ямы, из которой недавно брали глину, снаряд поставил на дно ямы и, вытащив из кармана ключ, вывинтил взрыватель.　

— Вот и все. — Взрыватель полетел в болото. — Давай топор.　

Топор дали, а хозяин отошел в сторонку.　

Данильченко колотил по снаряду обухом.　

— Видишь, и ничего нет… Теперь гляди, в чем дело… Дайте-ка еще снаряд…　

Ему подали, осмелевший Сазон подошел поближе, и Данильченко продолжал объяснять:　

— Вот эта головка, в ней вся опасность. Это взрыватель. Стоит хотя бы слегка ударить…　

А топор все еще был у него в руке, и, забывшись, он действительно легонько ударил…　

…Товарищи сразу же привезли истекающего кровью командира на Центральную базу. У него были оторваны руки и ноги, все тело избито осколками. Страшно было смотреть на его лицо, искаженное смертной мукой. Прожил он немногим более часу.　

Сазону взрывом оторвало ступню, он тоже умер через два дня.　

Данильченко сказал перед смертью:　

— Простите, дядя Петя, — виноват.　

Он заплатил за свою ошибку жизнью и, конечно, был виноват. Вина его усугублялась тем, что он лучше всякого другого понимал опасность небрежного обращения со снарядами. Что тут сыграло роковую роль — рассеянность, забывчивость, неосторожность — не знаю. Но мы были обязаны принять все меры, чтобы этого больше не повторялось. Из осторожности первый цех был удален от лагеря, мастеров рассадили поодиночке, каждому из них вырыли неглубокий окопчик, чтобы можно было сидеть, спустив туда ноги и поставив между ног очередной снаряд. Если бы случайно произошел взрыв, осколки из окопчика не разлетелись бы по горизонтали.　

И сейчас вот, ведя в первый цех гостей, Магомет тоже из осторожности приказал прекратить работу, а по дороге мы рассказали Василию Андреевичу о гибели Данильченко.　

Когда мы пришли, мастера отдыхали или тряпками, смоченными в керосине, протирали ржавые снаряды. Василий Андреевич беседовал с работниками цеха. Один из них, усевшись на свое рабочее место, с ключом　и клещами в руках взялся показывать на уже безопасном снаряде, как он работает: вот так… вот так…　

— Так… так, — повторял вслед за ним Бегма. — Ну что же, сложности особой нет. Но ведь это снаряд без взрывателя. А вот, скажите, пока взрыватель на месте, наверное, страшно? Одно неточное движение — и сразу смерть.　

Обиженный мастер так и вскинулся:　

— Вы говорите — смерть? Пхе! Зачем я буду делать неточное движение? Нехай Гитлер делает неточное движение. Нехай фашистам будет та смерть. Мы таки видели, какая она бывает… Вы знаете, что такое гетто?.. А я там всех своих оставил. Умерли. Вот. Один… — И старик поднял вверх желтый костистый палец. — Один. Спросите, почему я живу? Я делаю смерть. Фашистам… Зачем я буду делать неточное движение?..　

Примерно так же смотрели на дело и остальные мастера: зачем делать неточные движения? Это может показаться странным, но я уже давно обратил внимание на то, что тихие, забитые, робкие люди, теряющиеся при бомбежке, пугающиеся дальнего обстрела, бесстрашно работали с тротилом, который каждую секунду мог разнести их в куски. Они сознавали всю меру опасности, но опасность эта была в их руках, зависела только от их ловкости и аккуратности.　

— Хорошо, когда люди уверены в себе, — сказал Василий Андреевич. — Это не бахвальство. Но охрана труда — здесь самое важное. Вот ямы вырыли, место выбрали, посадили отдельно… Обязательно пришлю своих командиров.　

Позднее, когда мы уже подходили к лагерю, он вдруг припомнил:　

— Да, вы знаете Диковецких?.. Так вот, Николай Диковецкий совсем было отравился тротилом. Самогоном отпаивали.　

Диковецких я знал, еще лучше знал их Корчев, и мы разговорились об этой богатырской семье — всю ее историю вспомнили, пока ехали до Центральной базы.　

Начали с декабря 1942 года. Корчев навестил тогда сварицевичского священника Ивана Ивановича. В конце беседы священник спросил:　

— Желаете, я вас познакомлю с богатырями доблестного войска русского?　

Для старика характерна была торжественная витиеватость фразы, а «богатырями доблестного войска русского» он в виде похвалы называл всех, кто борется с фашистами, без разбору — и военных, и гражданских.　

— Познакомьте.　

И через несколько дней Корчев встретился с небольшой самостоятельно действовавшей партизанской группой, гордо именовавшей себя отрядом имени Александра Невского. Возглавлял эту группу бывший лесной объездчик — старый Диковецкий. Двое сыновей были его ближайшими помощниками. Младший — Николай — комсомолец, прирожденный агитатор, считался его правой рукой, вроде комиссара. Старший — Андрей — спокойный, уравновешенный, выполнял обязанности начальника штаба. И никакой семейственности не было в этой командовавшей отрядом семье. Командир был справедлив и строг. К сыновьям, пожалуй, относился даже строже, чем к остальным бойцам.　

Интересна история возникновения отряда. В июле 1941 года, когда началась эвакуация Столина и бои шли недалеко от города, а в небе поминутно мелькали немецкие самолеты, лесной объездчик Диковецкий увидел, как от одного из самолетов оторвались пять черных фигурок и пять парашютов поплыли над кронами деревьев. Немецкие парашютисты (старик проследил за ними) собрались на лесной поляне и, сверившись с картой, пошли к Горыни. Нетрудно было догадаться, что они намеревались разрушить мост через реку, имевший, в связи с эвакуацией и отходом советских войск, громадное значение.　

Диковецкий прибежал домой, схватил дробовик и кликнул сыновей:　

— Ондрий, Микола, берите вилы и айда за мной!　

Узнав, в чем дело, вместе с Диковецким бросилась к реке целая толпа вооруженных как попало односельчан.　

Поспели вовремя. Пятеро диверсантов возились под мостом, подготовляя взрыв.　

— Сдавайтесь! — крикнул Диковецкий, направляя на них свой дробовик.　

Фашисты увидели толпу и, хотя вооружены они были лучше, не осмелились сопротивляться. В тот же день　они переданы были командованию ближайшей воинской части.　

А еще через неделю гитлеровцы заняли Столин. Угрожающие приказы, аресты и расстрелы ознаменовали начало оккупации. Тюрьма оказалась мала, школу обратили в тюрьму. В нее-то и посадили Диковецких, а с ними еще несколько человек, участвовавших в поимке фашистских диверсантов. Нашелся предатель — донес. Если и были сначала какие-то сомнения в этом, они рассеялись при первом же допросе. Немцы допытывались, где парашютисты, так жестоко, так настойчиво, что старого объездчика еле живым приволокли в камеру, в которой заключены были все, взятые по так называемому «делу Диковецких». Сыновья бросились помогать отцу, а он, тяжело опустившись на нары, только и сказал:　

— Жалко, что оружие мы сдали вместе с теми бандитами, — теперь бы оно пригодилось.　

— Все равно бы отобрали, — отозвался один из его товарищей по камере. — Еще хуже. С оружием бы сразу расстреляли.　

— Молчи уж. Смерть любит, кто ее боится.　

— А ты вот не боишься — что ты сделаешь?　

— Уйду.　

Загремел замок, заскрипела дверь, новую жертву погнали на допрос.　

Допросили, избили всех, но никто ни в чем не повинился, и каждому из арестованных стало ясно, что они обречены: еще допросы, еще побои, еще пытки, а потом расстрел. И только старый Диковецкий, ворочавшийся на нарах, скрипя зубами от боли, упрямо повторял:　

— Уйду! И вас уведу.　

Ночью, когда все стихло, он объяснил товарищам свой план и начал отчаянно колотить в дверь.　

— Вас? — послышался недовольный, голос из коридора. — Фердаммт! Что есть там?　

Старик жалостливо застонал.　

— Ой, пан! Ой, герр зольдат!.. живот… баухшмерц… Ой, пан!..　

Услышав какое-то подобие немецкой речи, тюремщик смилостивился и открыл, а Николай Диковецкий, стоявший наготове, как кошка, бросился на него и вцепился в горло. Отчаяние придало ему силы, товарищи помогли, и в несколько секунд с тюремщиком было покончено.　

Так же быстро, пользуясь темнотой, разделались и с часовым во дворе. Школа не была еще оборудована по всем правилам фашистской тюремной техники — ветхий заборчик да колючая проволока в один кол ненадолго задержали беглецов. А потом знакомыми закоулками ночного города им удалось скрыться от врагов и уйти в лес.　

Эта группа ушедших от смерти крестьян, все вооружение которых ограничивалось сначала двумя автоматами убитых тюремщиков, и положила начало партизанскому отряду имени Александра Невского. Командиром единогласно выбрали старого Диковецкого. Оно и понятно: старик руководил поимкой диверсантов, помог товарищам выбраться из тюрьмы; и назвать отряд именем князя-воителя, прославленного победой над немецкими захватчиками, предложил тоже он. Старый Диковецкий гордился этим названием и немного обиделся, когда, присоединившись к Корчевскому отряду в декабре 1942 года, оказался просто командиром какого-то взвода. Бегма, узнав историю Диковецких, восстановил отряд в прежнем составе и возвратил ему старое название.　

Николай Диковецкий был парень инициативный и энергичный. В отряде не хватало взрывчатки, и мысль о том, что ее можно добывать из неразорвавшихся снарядов, не давала ему покою. Он применил способ, который приходил в голову и нашим изобретателям — выдалбливать взрывчатку из снарядов. Взялся за дело сам. Долбил, долбил, да и надышался мелким раздробленным в пыль тротилом. Должно быть, это сильный яд: молодой и здоровый человек свалился замертво. А врача, как на грех, куда-то вызвали. Думали, и не выживет парень. Но старик Диковецкий обратился к несколько неожиданному в наше время средству — крепкому деревенскому самогону. Так, бывало, запорожцы лечились — один яд выгоняли другим. Не знаю, сколько влили в Николая этого снадобья, но, во всяком случае, немало. Началась рвота. Больной выздоровел.　

Разговором о Диковецких скоротали мы недолгий наш путь. А день был хороший, теплый, с шепотом ветра в листве деревьев, с неумолчным гомоном птиц. Лес　вдоль дороги, не сосновый с его суровостью и теснотой, а смешанный, просторный и кудрявый, навевал какие-то по-особому радостные мысли.　

И как бы в ответ на свои раздумья, услышали мы далекую песню. Пели в лагере. Сначала что-то торопливое и веселое слышалось в ней, а потом, когда подъехали ближе, полился плавный напев на мотив «Раскинулось море широко». Слова были «самодельные».　

— Здорово получается, — обернулся ко мне Бегма. — Кто это запевает?　

— Сначала Анищенко, а теперь вот Камышанский, главный наш певун.　

Сквозь деревья уже видно было поющих. Целая толпа, человек тридцать, собралась на поляне вокруг гармонистов. Были тут и наши, и бегмовцы, хор получился дружный, слаженный, хотя бегмовцы, вероятно, не знали слов.　

Выехав на поляну, мы спешились и остановились немного в стороне. Интересно смотреть, как поют люди: одни радостно улыбаясь, другие сосредоточенно, словно выполняют какую-то неимоверно сложную работу. Камышанский, полузакрыв глаза, весь отдавался звукам и даже как-то вытягивался, беря высокие ноты, словно собирался улететь. Анищенко, перебирая лады, хитро поглядывал то на одного, то на другого певца. Василенко приник щекой к инструменту, словно прислушивался. Но всех интереснее был, пожалуй, Крывышко. Он и минуты не мог посидеть спокойно — вскакивал, приплясывал,　срывал с головы шапку. Он не просто пел, он показывал песню. Показывал, как пугается фашист, как бежит, как хватается за разбитый нос…　

А песня широко плыла над лесом, грозила, издевалась, звала.　

Наших ребят взбудоражил вновь поднятый Бегмой вопрос о партизанском крае. Анищенко, любивший во всем точность и аккуратность, добивался четкого определения: что же такое, в конце концов, партизанский край? Но Василий Андреевич ответил не сразу, он хотел втянуть в разговор всех.　

— Решайте сами, — сказал он, — вам самим придется создавать партизанский край… Вот вы, — обратился он к Конишуку, — как вы себе это представляете?　

Вопрос был задан врасплох.　

— Я… я… — замялся Николай Парамонович. — Я гадаю, шо партизанский край — це такий край, де германцив немае.　

— А вы как думаете, товарищ Анищенко?　

— Как сказать… На мой взгляд… — И Анищенко начал уточнять. — Не должно быть фашистской власти, должна быть советская власть. Школы должны работать. Все население вооружено и готово отстаивать свой край от немцев. Полностью. Говорят, в Брянской, в Смоленской областях — там сплошной партизанский край. Полностью.　

— Полностью, это едва ли, — усомнился Василенко.　

— А если не полностью, — вмешался Перевышко, — так ведь и у нас на Витебщине тоже был вроде партизанский район. Помните, дядя Петя? Свои были партизанские деревни, свои запасные базы, народное ополчение.　

— Это что! — перебил Гиндин. — Когда мы возвращались с Выгоновского озера, до самого Червонного озера шли партизанскими местами. Туда немцы и не показывались.　

Анищенко, который тоже участвовал в этом походе, начал перечислять встреченные по дороге партизанские отряды, вспоминать партизанские заставы и комендатуры, выполнявшие там функции органов советской власти.　

Василий Андреевич слушал улыбаясь и наконец задал новый вопрос:　

— А что у вас в этих вот местах? У вас свои мельницы, свои заводы, свои мастерские и тоже заставы и комендатуры, что у вас?　

— По-моему, у нас партизанский район, — ответил Анищенко.　

Бегма как бы подвел итог:　

— Видите, вопрос проясняется… А ведь из районов и создается край.　

— Який тут край, колы в Обзыре полиция, — не согласился Николай Парамонович. — Тут ще школы треба видкрываты… Ни! Треба германа выгнать, а вже тоди и школы, тоди и край.　

— Выгоним! — выкрикнул кто-то. — Откуда хошь выгоним!　

В разговор вступил Примак:　

— Дуже ты швидкий!.. Партизанский край, вин тоже не везде може буты. Вот на степу — там хвашисти зараз ликвидирують той край своей техникой.　

— А у нас-то не степь. У нас и машины не пройдут, да и танки не пролезут. Самолеты летают — они над лесом, словно слепые. Сколько бомб сбросили, а нам ничего.　

— Говоря по-ученому, географические условия нам благоприятствуют, — объяснил Бегма.　

— Не знаю, як по-вченому, — сказал Конищук, — але наши леса и болота дуже гарны для партизан и непидступны для хвашистив.　

— Вот и давайте организовывать, — заключил Василий Андреевич.　

На этом и кончился разговор.　

Бегма уехал, но мы не забыли, что создание партизанского края является одной из основных задач, в какой-то степени определяющей всю нашу деятельность. Провели по этому поводу беседу, для которой подобран был интересный и убедительный материал. Как того добивался Анищенко, прежде всего точно определили те признаки, по которым данную местность можно назвать партизанским краем. Это, во-первых, большое количество партизан, объединенных в отряды или группы местной самообороны, способные противостоять карательным экспедициям фашистов; во-вторых, активная поддержка со стороны населения не только моральная, но и поддержка делом; в-третьих, полная ликвидация в этих местах военных и полицейских формирований врага и органов его власти. И само собой разумеется, что организация партизанского края возможна только там, где географические условия благоприятствуют партизанам.　

Как же обстоит дело у нас?..　

Была у нас большая, метра в полтора, карта Западной Украины. Все к ней привыкли, потому что политрук Иванов пользовался ею во время политзанятий и докладов о текущем моменте. Вот на ней-то мы и отметили красными кружками наши отряды и группы. Далеко протянулись они с востока на запад, а вокруг них — зеленое море лесов и голубые штрихи болот. Под Ковелем, между Турьей и Стоходом, — отряды Логинова и Самчука, группы Мартынюка и Смирнова; между Стоходом и Стырью — партизаны Анищенко, Конищука, Макса, Бельтюкова, Гудованого, Данильченко, Зубкова; между Стырью и Горынью — группа Рыбалко и отряды Ровенского соединения; за Горынью — Каплун, а еще дальше — соединение Сабурова. Это — лесной партизанский фронт, обернутый лицом к югу, к железным дорогам, на которых идет наша борьба с фашистами. С тылу нас защищают почти непроходимые леса и болота по берегам Припяти, слева и справа — тоже леса и болота и многочисленные водные рубежи.　

Словом, географические условия самые подходящие. Для немецкой техники места эти почти недоступны, больших гарнизонов фашисты держать здесь не могут: солдаты нужны на фронте. А партизан здесь много. Еще в конце 1942 года в четырнадцати отрядах одной только нашей бригады насчитывалось более 1500 вооруженных партизан. С тех пор отряды выросли, теперь у нас не меньше двух тысяч бойцов. Да у Бегмы примерно столько же. У Каплуна шестьсот с лишком человек. И население не только сочувствует, но и содействует нам, принимая сплошь и рядом активное участие в операциях. Один за другим освобождаются от оккупационных властей населенные пункты Высоцкого, Домбровицкого, Ракитненского, Рафаловского, Владимирецкого, Морочненского, Любешовского, Камень-Каширского и других районов.　

Эти районы и должны составить будущий партизанский край. А может быть, не будущий — возможно, он уже есть? В самом деле, наиболее существенным признаком партизанского края является то, что его партизанский гарнизон вместе с населением способен противостоять карательным экспедициям врага. Вспомним факты. Хотя от январской облавы мы вынуждены были уйти в Сварицевичи, но ведь каратели-то были разгромлены. Отряды Каплуна в феврале отбились от многочисленных облав, не покидая своей основной базы. И Ровенское соединение в апреле и мае успешно выдержало жестокие бои с гитлеровцами. Ровенчане не только оборонялись, но и переходили в контратаки, нанося тяжелые удары врагу.　

Можно ли назвать это партизанским краем? Не знаю. Беседуя, мы называли свой партизанский край «будущим», но работать начали так, как будто он был уже организован.　

Еще до отъезда Бегмы вызвали Борисюка, выполнявшего обязанности моего помощника по работе с населением. Он назначен был председателем Земельного комитета, в состав которого вошли также Примак, Краток, политрук Иванов и Пономарчук. Задачей этого комитета было вернуть крестьянам отобранную у них фашистами землю и добиться того, чтобы она была засеяна, оказывать помощь семенами и тяглом семьям красноармейцев и партизан, вдовам и беднякам. Крестьяне должны убедиться, что мы подлинные представители советской власти, что мы чувствуем себя настоящими хозяевами и заботимся не только о победе, в которой твердо уверены, но и о будущем страны, где нам жить, хозяйствовать, строить.　

Комитет составил и распространил обращение к крестьянам, чтобы они засевали всю ту землю, которая у них была до войны. Командиры отрядов, начальники партизанских застав и комендатур получили указания принять непосредственное участие в этом деле.　

Может показаться, что мы брали на себя слишком много, что мы не справимся с тем, что наметили. В начале нашей партизанской борьбы так бы оно и было: где бы мы взяли столько зерна и столько лошадей? Но теперь мы были опытнее и располагали большими возможностями. Ликвидируя фашистские имения и сжигая склады, мы раздавали зерно крестьянам, а часть его вывозили в лес, на свои базы, или в те села, где стояли наши заставы и комендатуры. Лошадей у нас тоже было достаточно — все из тех же фашистских имений.　

И работа пошла. Крестьяне выходили в поле, поднимали черные пласты земли и знали, что это — своя земля; бросали в нее зерно и знали, что это — свое зерно, свой хлеб, что скоро вернется своя, народная власть.　

Вскоре приехали к нам командиры ровенских партизанских отрядов. Их не только познакомили со всеми подробностями выплавки тротила, но и практически проработали с ними первую, самую опасную, стадию производства — вывинчивание взрывателей. Результаты не замедлили сказаться: в большинстве ровенских отрядов тоже налажена была добыча взрывчатки.　

Приказ Штаба партизанского движения Ровенщины № 53, изданный, насколько помню, в июне, показывает, каких успехов добились ровенчане.　

«Советские партизаны сильны беспредельной энергией, инициативой и самоотверженностью. Фашистские стервятники, нападающие с воздуха и убивающие женщин, стариков и детей, разрушающие школы, церкви, больницы и села, не предполагали, что бомбы, сброшенные ими, будут бить их же самих — фашистских варваров… Многие бомбы, сброшенные противником на мирные села, не разорвались. Партизаны извлекают эти　бомбы из земли, обезвреживают их, а вынутые взрывчатые вещества используют против врага…　

Партизанские отряды им. Александра Невского, Суворова, Ворошилова, Богдана Хмельницкого, Кутузова, обезвреживая вражеские бомбы, извлекли до двух тонн взрывчатых веществ. Большое количество этих ВВ уже использовано для взрывов вражеских поездов, мостов и других военных объектов…»　

Командирам и комиссарам этих отрядов объявлена была в приказе благодарность.　

Далее подробно перечислялись меры предосторожности, которые обязаны были соблюдать все работающие со взрывчаткой, начиная с того момента, когда неразорвавшиеся снаряды и бомбы будут найдены. Узнав о такой находке, командир отряда обязан установить наблюдение за этим местом во избежание несчастных случаев. Перевозить снаряды, вывинчивать из них взрыватели и выплавлять тротил можно только по определенным правилам. Контроль за выполнением этих правил, инструктаж работающих с взрывчатыми веществами возлагались на начальника спецслужбы штаба.　

Командирам отрядов вменялось в обязанность учитывать количество выплавленной взрывчатки и заносить его в личные партизанские счета наравне с участием в боевых операциях. Тех, кто работал наиболее продуктивно, рекомендовалось представлять к награде.　

Я уже упоминал, что деятельность Бегмы не ограничивалась только Ровенской областью — влияние Ровенского обкома и штаба в той или иной степени, в той или иной форме чувствовалось и на Волыни, и на Пинщине, и в Брестской области. Газета «Червоный прапор», пользовавшаяся большой популярностью у партизан и у населения, распространялась даже за Бугом, польские патриоты также видели в ней луч правды, упавший в беспросветную темень оккупации.　

Нам теперь не надо было перепечатывать на машинке сводки Совинформбюро и сочинять свои листовки: мы получали их готовыми от Ровенского обкома. Одной из таких листовок явилось обращение Бегмы к людям, пославшим его в качестве своего депутата в Верховный Совет. Вот оно:　

Это сухое перечисление фактов — не больше, но в нем, как нельзя лучше, отразилась довоенная жизнь области. Дальше таким же языком фактов характеризовалась жизнь оккупированной фашистами Ровенщины: сожжение гитлеровцами десятков городов и сел, уничтожение тысяч невинных жертв, угон советских людей на каторгу в Германию, превращение школ в казармы и тюрьмы, бесправие, террор… Жестокое сопоставление этих фактов не требовало никаких объяснений, и, как естественный вывод из него, звучал призыв к борьбе:　

Это обращение обсуждалось во всех партизанских отрядах и группах; во многих селах его зачитывали на общих собраниях и митингах; обращение расклеивали на заборах и стенах домов даже в тех крупных населенных пунктах, где стояли фашистские гарнизоны.　

Большое впечатление произвел этот документ на советских людей. В нем видели не только призыв к борьбе, но и начало восстановления на Западной Украине советской власти.