По ту сторону фронта (книга вторая)

Столинцы

Через несколько дней я снова задержался у Каплуна, встретив там Генку Тамурова, который был теперь заместителем по политчасти в отряде Христофорова. Пока мы со Степаном Павловичем в землянке слушали его доклад, жена Ивана Бужинского, строгая и властная женщина, возилась на кухне. Мимоходом я сказал ей: «До обеда еще далеко. Вы бы хоть картошки сварили». Она знала: я люблю приготовленную по ее рецепту картошку — с каким-то соусом, с какими-то приправами. Вероятно, в этой картошке было все то же, что и обычно употребляли наши повара, но, должно быть, большую роль играло умение вовремя заложить все это в котел, вовремя снять с огня, чтобы не перепрело, не перекипело, не перестоялось.　

К концу нашего разговора картошка была уже на столе, и Бужинская, с лицом, раскрасневшимся не то от кухонного жара, не то от удовольствия, величественно выслушивала похвалы своему искусству.　

Мы еще не кончили обедать, когда дежурный доложил:　

— Пришел Борейко.　

Степан Павлович вопросительно посмотрел на меня.　

— Разрешите?.. Небольшое задание.　

— Давайте. Заодно и я посмотрю, какой он такой, Борейко. Я уже слышал о нем.　

Действительно, осенью 1942 года, когда мы организовали Хочинский отряд, крестьяне рассказывали, что в Столине есть молодежная антифашистская группа. Главным заводилой ее называли комсомольца Борейко. Позднее Сидельников связался с этой группой, а в середине 1943 года столинские подпольщики стали партизанами… Интересно познакомиться с этим Борейко!　

К удивлению моему, в землянку вошел человек далеко не комсомольского возраста. Правда, стариком его нельзя было назвать, но видно было, что ему за сорок. Он был высок и хорошо сложен. Лицо смуглое, немного цыгановатое и, пожалуй, суровое. Про такого говорят, что улыбка у него дорого стоит. Он вошел и вытянулся.　

— По вашему приказанию командир взвода Борейко…　

Не помню, какое задание дал ему Каплун — что-то по разведке; я смотрел на него и думал: «Это — не тот. Но ведь тоже Борейко и тоже из Столина. Надо поговорить с ним».　

Для начала спросил:　

— Товарищ Борейко, вы тоже были в столинской подпольной организации?　

И был озадачен ответом.　

— Я ею руководил.　

— Как? Молодежной?　

Степан Павлович улыбнулся и, кажется, хотел поправить его, а Борейко ответил серьезно и даже с некоторой строгостью:　

— Нет, молодежью руководил мой старший сын — Сашка.　

— Значит, была и другая организация?　

— Была. Но работали мы вместе.　

Каплун объяснил:　

— Дело в том, что молодой Борейко ушел в партизаны раньше. И отрядом командует он. Вот вы и знаете только про него.　

— И отец у него в отряде?　

— Да, командиром взвода.　

— Ну и как же, товарищ Борейко, должно быть, это не особенно приятно— быть в подчинении у сына?　

— Нет, почему же? Я его слушаюсь, а он меня слушается, когда надо. Одно дело делаем… А у меня во взводе еще один сын, младший.　

— Вы что же, всей семьей партизаните?　

— Почти. Приходится. Сами знаете, какое положение.　

Время у него еще оставалось — на задание идти вечером, но он был неразговорчив и сослался на молодежь: они тоже активно работали, они все знают, да и расскажут они лучше. Вот хотя бы Ободовский. Правда, сам-то он не так молод, но учитель, все время с молодежью. Он сейчас здесь, его можно позвать.　

— Можно позвать, — подтвердил Каплун. — Познакомитесь. Он у нас, как Маяковский: хочет, чтобы стих был на вооружении наравне с винтовкой.　

Я и сам знал, что Ободовский пишет стихи: они доходили до нас, и мы использовали их в своих листовках. Но автор на первых порах несколько разочаровал меня: совсем не похож на Маяковского — невысок, худощав, белокур. И только после беседы с ним я почувствовал, что под внешней его незаметностью, под наружностью скромного работяги-учителя таятся незаурядные способности и горячее, порывистое сердце.　

А еще через несколько дней, встретившись с Борейко-сыном, я сразу узнал его по сходству с отцом: такой же он был высокий и стройный, такой же чернявый и смуглый, такие же смелые глаза и густые брови, чем-то напоминавшие крылья. Разговор с ним как бы подытожил все то, что я знал до сих пор о столинских подпольщиках вообще, и в частности о партизанской семье Борейко.　

Отец, Иван Михайлович, — старый Борейко, как называли его в отряде, — столинский крестьянин, бедняк из бедняков, рос без отца, учился только четыре зимы и вдоволь хлебнул горя в панской Польше. С 1930 года он уже вел подпольную работу, подвергался преследованиям, сидел в тюрьме. Вздохнул полной грудью только в 1939 году, а в 1941-м новые захватчики заполонили Полесье, и снова пришлось начинать подпольную работу.　

Старший сын его, Сашка, — молодой Борейко — ко времени фашистского нашествия был семнадцатилетним комсомольцем. Немцы наступали, в городе готовились к эвакуации, и Сашка решил уходить на восток вместе с отступающей Советской Армией. В конце июня, когда советские учреждения начали уже выезжать из города, его вызвал секретарь райкома комсомола Лехт.　

— Здравствуй. Садись. — Указал на диван и сам сел с ним рядом.　

Разговор начался с самых обыденных по тому времени вопросов — о войне, о трудностях, об эвакуации, но Сашка сразу догадался, что его ждет какое-то серьезное поручение. И в самом деле, Лехт сказал, что есть решение оставить Александра Борейко в Столине для организации подпольной комсомольской работы.　

С этого и началось. В городской школе провели первое собрание будущей подпольной группы, наметили задачи, распределили обязанности. В то же время создана была и группа старших товарищей, которую возглавлял старый Борейко. Когда фашисты пришли, обе группы действовали согласованно, а иногда и вместе.　

Молодой Борейко еще мальчишкой обучался у цирюльника, овладел этим ремеслом и теперь устроился в парикмахерскую. Здесь, в самом центре Столина, и сосредоточено было руководство работой молодежной группы. Здесь, во время стрижки или бритья обменивались товарищи условными знаками и условными фразами. Сашка, наклоняясь к намыленной щеке клиента, шепотом передавал ему указания, незаметно совал в карман записку или листовку.　

Фашисты сожгли все библиотечные фонды города, а молодые подпольщики собирали, где могли, советские книги и давали их читать своим соседям и знакомым, а те — своим, а те — опять своим и т. д. Конечно, это не заменяло библиотек и только в ничтожной степени удовлетворяло потребности читателей, но и это нужно было делать. Это было первым этапом агитационной работы. Следующим этапом были листовки. Подпольщики тайком слушали советские радиопередачи и на маленьких клочках бумаги, вырванных из обычных школьных тетрадей, рассказывали правду о войне, призывали людей к борьбе с захватчиками. Белые листки расклеивались ночью на стенах домов, и утром, прежде чем полицаи сорвут, многие из жителей успевали прочесть их.　

Вот текст одной из таких листовок, расклеенных по городу в половине 1942 года:　

Не ограничиваясь агитацией, молодые подпольщики собирали оружие, готовясь создать свой партизанский отряд, и вместе со старшими товарищами практически боролись против всех фашистских мероприятий.　

В начале 1942 года стало известно, что гитлеровцы отобрали у местных жителей более 200 откормленных свиней, около 100 коров и оставили их на станции Горынь в ожидании эшелона. По заданию руководства подпольных групп (в данном случае — обеих) несколько товарищей (старый Борейко, младший сын его — четырнадцатилетний Ваня, Прилуцкий, Резанович и др.) подожгли обширное помещение, в котором содержался скот. Поднялась паника. Подпольщики, воспользовавшись ею, сумели угнать коров и свиней в лес, а потом роздали их крестьянам ближайших деревень.　

Там же, на станции Горынь, сталинские подпольщики сожгли амбар с зерном, подготовленным немцами к отправке, а несколько позднее — склад горючего. Были и еще не менее удачные диверсии, и столинское начальство уже знало, что народ вокруг и даже в самом городе поднимается против фашизма.　

Листовки с призывами к борьбе, с угрозами захватчикам и предателям не только расклеивались на стенах домов, но иногда путями, известными только самим подпольщикам, попадали в фашистские учреждения. Так, например, столинский районный голова — бывший белогвардеец Корнелюк вошел утром в свой служебный кабинет и увидел на столе два листка бумаги, четко исписанных печатными буквами. На одном было воззвание подпольной антифашистской организации, на другом — стихотворение, озаглавленное: «Предателям, подлизникам, трусам и спекулянтам». Написали это стихотворение подпольщики Ободовский и Сологуб. Привожу его полностью:　

Корнелюк прочитал и пришел в исступление. Трудно сказать, чего тут было больше — ярости или страха. Подумать только: в его кабинете, в запертой на ключ и строго охраняемой комнате, побывали эти… как их там?.. одним словом, враги. Злейшие, беспощадные, неуловимые! Есть от чего потерять голову. В бешенстве выскочил он из кабинета и, собрав всех служащих управы, орал на них не своим голосом:　

— Большевики! Партизаны! Скоро уж вы и бомбы бросать будете! Вон! Вон! Всех вон!　

С тех пор и в кабинет свой он входил с опаской — дверь отворял пинком и заглядывал внутрь, вытянув шею.　

Напуган был подпольщиками и гебитс-комиссар Опиц. Куда бы он ни шел, он никогда не шел первым —　впереди него всегда шагал телохранитель, а сбоку трусила огромная овчарка.　

…У столинских подпольщиков была густая сеть разведчиков и связных по селам и деревням района и даже за пределами его. Через них наладилась связь с Хочином — с Пидпильной Спилкой, а потом и с партизанами. Но еще до того, как организован был Хочинский отряд, фашисты арестовали молодого Борейко.　

В конце сентября 1942 года поздним вечером возвращался он домой. На углу Ленинской и Карла Маркса (несмотря на запрещение, столинцы продолжали называть улицы по-старому) встретились ему двое патрульных— немец и полицай.　

— Хальт! Хенде хох! — скомандовал немец, и оба угрожающе подняли оружие.　

Обыскали, ничего не нашли, привели в жандармерию, переговорили там о чем-то и, не допрашивая, потащили в тюрьму. «Наверное, напали на след, — подумал Борейко. — Теперь все силы, всю волю надо будет собрать, чтобы не выдать каким-нибудь случайным словом товарищей и отца».　

В камере, куда его втолкнули, в дальнем углу, сидел, поджав ноги, обросший и оборванный человек. Очевидно, нездешний. Сашка не знал его и на его участливые вопросы отвечал короткими, ничего не значащими фразами. А тот, видимо, стосковался по живому собеседнику и сразу рассказал ему всю свою историю. Бежал из плена, пробирался на восток, но в деревне Белоуша его схватили, привезли сюда, и вот уж два месяца он сидит в этой камере.　

Борейко слушал его и думал о своем: «Неужели нас предали? Кто? — Начал перебирать товарищей. — Нет, не может быть, все они проверенные люди… Но если фашисты ничего не знают, зачем было арестовывать мирного парикмахера?.. А завтра начнутся допросы, издевательства, избиения. Все жилы вытянут. Уж лучше умереть…»　

Так пришла мысль о самоубийстве. Оно показалось молодому человеку единственным выходом из сложившегося положения.　

Сосед его по камере встал и, разминаясь, ходил из угла в угол. Гимнастерка и штаны висели на нем лохмотьями, а на ногах старые калоши подвязаны были веревками, замотанными вокруг голеней, как оборки у лаптей. Веревки! Борейко решил заполучить эти веревки и предложил поменяться обувью, объясняя, что ботинки, хорошие, прочные, но жмут ему ноги. Сосед сначала не соглашался, но Борейко настаивал, а ботинки действительно были неплохие. В конце концов обмен все-таки состоялся.　

Когда сосед заснул, Сашка сделал из веревки петлю, подтянувшись на руках, привязал ее к оконной решетке, просунул голову в петлю и отпустил руки…　

Очнулся он, лежа на полу, и над ним стоял, ругаясь, его товарищ по камере.　

— Рехнувся, дурню? Чи ты сказывся, чи що? Повисыться хотив — не згадав, чого робыты. Виддай мине мои калоши.　

Оказалось, что веревка не выдержала. Борейко всей тяжестью свалился ему прямо на ноги, и он, проснувшись, понял, зачем придуман был обмен обувью…　

Утром повели на допрос. В тюремном дворе за столом сидел сам шеф жандармов Гасман, толстый рыжий немец, и с ним еще два офицера.　

Спрашивали: «Зачем поздно ходишь по городу?.. Это ты наклеиваешь листовки на дома?.. Кто пишет листовки?..» По этим вопросам Сашка догадался, что фашистам еще ничего не известно о подпольной организации, это придало ему бодрости. «Нет… Нет… не знаю…» — упрямо отвечал он.　

Гасман вскочил и накинул на шею арестанта петлю.　

— Говори, а то повешу!　

Дернув за конец веревки, свалил его с ног и потащил по земле, непонятно ругаясь по-немецки. Веревка стягивала горло, Сашка хрипел, иногда мутилось сознание, и, если бы даже хотел, он не мог отвечать.　

Гасман, должно быть, устал. Бросил веревку.　

— Шляге!　

И по этой команде жандармы и полицаи, подняв арестанта, начали избивать его резиновыми палками. Он упал, его молотили сапогами. Отливали водой, когда он терял сознание, и снова били:　

— Говори!　

В камеру приволокли его без памяти. А на другой день опять избивали. А соседа куда-то перевели. «Умрешь, и никто не увидит, — думал узник, — и некому слова сказать, и товарищи не узнают». С трудом повернувшись к стене, он долго и старательно выцарапывал на ней ногтем:　

А потом под видом арестованного к нему подсадили агента, но Сашка знал, что это за птица, и, конечно, не проговорился.　

Фашисты ничего не смогли добиться от молодого подпольщика, а товарищи его продолжали работать, и листовки, снова и снова появлявшиеся на стенах домов, служили как бы доказательством его невиновности. Так это и поняли немцы и, прекратив наконец допросы, перевели Сашку в так называемый арбайтслягер. Как показывает само название, заключенные в этом лагере должны работать, и действительно, их каждый день гоняли под конвоем на работу, поощряя их усердие нагайками. Это было не сладко, но все же лучше, чем в тюрьме, и, главное, здесь у молодого Борейко появилась надежда убежать.　

Сначала лагерь размещался в фашистских имениях, а в декабре был переведен в Столин, где для него освободили здание бывшей ремесленной школы на самой окраине города.　

С переводом поторопились, помещение не успели подготовить, и даже колючей ограды с постовыми вышками— обязательной принадлежности каждого фашистского лагеря — здесь еще не было. Этим и воспользовался Александр Борейко. Когда его выводили в уборную, он высмотрел, где стоят часовые, и бежал. Это было не так просто, как может показаться. Двое товарищей, которые вместе с ним готовились к побегу, в последний момент испугались трудностей и опасностей, и он один пополз по лагерному двору, сквозь непроглядную темень, сквозь мокрую метель, по рыхлому, подтаявшему снегу.　

Караулы не заметили беглеца, и часа через два он был в деревне Струга, где жил один из связных столинской подпольной группы — Тропец.　

А столинские подпольщики к тому времени не только еще теснее связались с партизанами, но и приняли боевое крещение — впервые участвовали в открытой схватке с гитлеровцами. Во второй половине декабря фашисты ослабили свои гарнизоны в этих местах, двинув значительные силы на прочесывание Езерецких лесов. А в тылу у карателей совершали свой рейд сабуровцы. Я уже　рассказывал, что они разгромили Морочно. Разгромили они и столинский гарнизон. В этом активную роль играли местные подпольщики. Агей Миронович из группы молодого Борейко подобрался к дзоту у почтово-телеграфной конторы и забросал его защитников гранатами. Это дало возможность сабуровцам захватить телеграфную станцию. К сожалению, Миронович был ранен в бою, и ему пришлось ампутировать ногу.　

Сабуровцы ушли. Фашисты вернулись в город, начались розыски «подозрительных» и аресты. Правда, захватчикам не удалось обнаружить подпольную организацию, но молодому Борейко все-таки нельзя было возвращаться домой — враги его знали. Да и некуда было возвратиться — гитлеровцы сожгли маленький домик Борейко. Сашка скрывался некоторое время в деревнях, а потом, когда связные сообщили, что на Хочинских хуторах вновь появились партизаны (это пришел с Червонного озера Каплун), молодой Борейко вступил в Хочинский отряд.　

А старый Борейко долго еще продолжал работать в Сталине, поддерживая постоянную связь с партизанами, искусно скрываясь от немцев и от полиции. О нем, конечно, тоже знали и в гестапо, и в гебитс-комиссариате, его ловили, но не могли поймать. Спасал его опыт бывалого подпольщика и пистолет, с которым он никогда не расставался. Надо сказать, что стрелял он виртуозно — всякий, кого он брал на мушку, заранее мог считать себя покойником. Под самым носом у врагов он организовал отправку советских людей в лес, вел разведку, доставал оружие и боеприпасы.　

Александр Борейко проявил себя в отряде хорошим партизаном, дельным командиром, ловким разведчиком. И связей со Столином он не потерял. Весной 1943 года Каплун поручил им двоим — отцу и сыну — организацию нового отряда на базе сталинских подпольных групп.　

Подпольщики в большинстве своем были уже готовы к выходу в лес. Почти все приходили в новый отряд со своим оружием. А иные добывали оружие, пускаясь на всякие хитрости. У Павла Добринца не было ни винтовки, ни пистолета — одна только граната, да и та без взрывателя.　

— Запишись в полицию, — посоветовали ему, — там выдадут.　

Добринец обиделся:　

— Шутки шутите… Имя свое марать!..　

Тогда ему приказали. Он взял свою гранату, явился в городской парк, отыскал там шефа полиции и протянул ему гранату. Тот сначала испугался, схватился за пистолет, но в жесте парня не было ничего угрожающего.　

— Вас? Кто ти ест? — спросил шеф.　

— Вот гранату нашел.　

— Нашоль?.. Гут. Ти ест… ти будешь один добри шуцман.　

Добринца записали в полицию, а он на другой же день сбежал, захватив с собой и свою винтовку, и винтовку одного из своих соседей по казарме.　

Охотников идти в партизаны было много, но принимали тех, кого хорошо знали. Остальные должны были выполнить какое-то серьезное боевое задание, и только после этого их записывали в отряд. Пришел, например, Сергей Максимчук — молодой парень, как будто энергичный и серьезный. Был у него домик на улице Ворошилова, в домике этом после его ухода никого не осталось. А партизаны уже знали, что дома всех, уходящих в лес, тщательно обыскиваются фашистами и предаются разграблению. Вот командир отряда и предложил Максимчуку заминировать свой собственный дом. Тот согласился. Его проинструктировали, снабдили всем необходимым. Он поставил мину так, что она должна была взорваться, когда откроют дверь, а сам вылез в окошко и шепнул соседу, чтобы он распространил слух об уходе Максимчука в лес.　

Пятеро немцев приехали на другой день к пустому дому. Поднялись на крыльцо, сунулись в дверь, и мина взорвалась. Два фашиста было убито, два ранено и только один остался цел.　

Привольно раскинулся на берегу Горыни тихий городок Столин. Много было в нем зелени, домики все больше одноэтажные, и только на центральной улице купцы средней руки да местная знать настроили домов в два этажа. Предприятия города типичны для Полесья — лесозаводы, мебельная фабрика. Была еще в Столине солидная тюрьма, сохранившаяся от царских времен.　

То ли наличие этих предприятий, то ли тюрьма побудили фашистов остановить свой выбор на Столине, но они сделали этот малозаметный городок центром одного из своих «гебитов», присоединив к нему со стороны Белоруссии Давид-Городокский район, Пинской области, и со стороны Украины — Высоцкий район, Ровенской области. Вероятно, создавая этот гебит, смешанный украинско-белорусский, да еще с польской прослойкой, гитлеровцы рассчитывали, что национальная рознь не позволит населению объединиться против захватчиков, и просчитались. Конечно, националисты орудовали и здесь, но работа столинских подпольщиков, тесно связанных с украинской Пидпильной Спилкой, а потом Столинский партизанский отряд, вошедший в нашу вторую бригаду, как нельзя лучше показывали всю нерушимость дружбы народов Советского Союза.　

Кроме старого и молодого был в отряде имени Кирова еще меньшой Борейко — второй сын Ивана Михайловича — Ваня, худенький, курносый, веснушчатый паренек. Старший брат — командир отряда — готовил из него разведчика, но остерегался давать ему опасные поручения. Ваня буквально по пятам ходил за братом-командиром, со слезами на глазах напрашивался на серьезное дело.　

Мальчика сначала посылали на разведку в Столин и на станцию Горынь, он хорошо справлялся с этим. Потом подвернулось более сложное и рискованное задание.　

Среди поляков, которых довольно много было в Столине, с самого начала оккупации господствовали антифашистские настроения. А ксендз — их духовный пастырь — водился с фашистами, поселил у себя несколько немецких офицеров и в проповедях своих без зазрения совести восхвалял гитлеровский «новый порядок», громил непокорных, грозил им божьей карой, призывал помогать оккупантам. Не довольствуясь словами, он организовал группу польских националистов, которые под его влиянием пошли на службу к фашистам и не раз участвовали в карательных экспедициях.　

Партизаны через своих разведчиков следили за всеми «подвигами» столинского ксендза. Чтобы укротить его неуместную активность, Макс и Бужинский написали ему　строгое предупредительное письмо от имени польских патриотов. Каплун передал письмо командиру столинского отряда, распорядившись доставить по назначению и получить ответ. Александр Борейко поручил выполнение этого задания младшему брату.　

Ваня дошел до квартиры ксендза, но стучаться не стал, зная, что там немцы. Пришлось дожидаться на улице, пока хозяин пойдет в костел, и идти сторонкой за этим тощим, с поджатыми губами стариком. До самого костела не представилось случая вручить пакет — сделать это можно было только без свидетелей. Мальчик переждал, пока отойдет богослужение, пока разойдутся прихожане, и на обратном пути улучил момент — отдал письмо. Ксендз сразу же вскрыл его, прочел, глянул на Ваню, стоявшего поодаль, снова перечитал и опять посмотрел на Ваню. Лицо его сморщилось в улыбку.　

— Идзь тутай, хлопчику.　

Ваня подошел, а старик неожиданно быстрым движением схватил его за плечо. И так же неожиданно быстро исчезла ксендзова улыбка, сменившись выражением беспощадной жестокости. Ваня все понял, рванулся, вывернулся и что было мочи побежал вдоль улицы. Ксендз кричал что-то, Ваня не слышал. Задание свое он выполнил: письмо передано.　

Через некоторое время мальчику дали другое серьезное задание. Незадолго перед этим разведчики сообщили, что столинская мебельная фабрика получила срочный военный заказ из Днепропетровска на казематные койки, на черенки для молотков, лопат и других инструментов. Заказ был связан с большими работами по укреплению берегов Днепра: фашисты торопились подготовить там новый оборонительный рубеж. Чтобы сорвать выполнение этого заказа, одному из рабочих фабрики — партизанскому связному Алексею Джигану — поручили организовать на фабрике взрыв, снабдили его взрывчаткой и арматурой, назначили срок. Срок прошел, а взрыва не произошло. Надо было выяснить, в чем дело. Может быть, диверсия не удалась? Может быть, Джиган арестован?　

Кроме того, — и это было не менее важной задачей — требовалось разузнать подробности о новом госпитале, только что открытом в Столине. Были слухи, что это привилегированный госпиталь для немцев, тяжело раненных, нуждающихся в продолжительном лечении. Если это　верно, значит, и снабжается он хорошо. Нельзя ли поживиться там медикаментами?　

Объясняя брату задачу, командир все-таки колебался — посылать ли: очень уж все это сложно и опасно.　

— Справишься? — спросил он мальчика. — Не боишься?　

— Конечно! — ответил тот тоном взрослого. — О чем разговаривать. Можешь на меня положиться.　

Положиться можно, но ведь кто знает!.. Александр проводил брата далеко за лагерь, говорил об осторожности («ты теперь не мальчишка»), стоял, глядя вслед, пока не исчезла из виду худенькая фигурка, — и кошки скребли на душе. Успокоился только утром, когда Ваня — аккуратно, в назначенный срок — опять появился в лагере.　

Поручение было выполнено. Вечером, когда начинало темнеть, мальчик разыскал Джигана. Все в порядке: диверсию пришлось отложить на несколько дней, но фабрика будет взорвана.　

Потом отправился к госпиталю. Туда, как раз в это время, подошли две груженые машины. «Медикаменты!» — догадался разведчик и спрятался за изгородью соседнего огорода в густой картофельной ботве. Слышал, как офицеры и двое солдат, сопровождавшие машины, громко говорили о чем-то, видел, как они вошли в освещенную дверь госпиталя. Пользуясь темнотой, подкрался к задней машине — борт ее был уже открыт — и, тихонько стащив один из ящиков, оказавшийся не слишком тяжелым, спрятал его в картошке.　

Можно было и возвращаться, но мальчишка всегда остается мальчишкой — не зря старший брат беспокоился за него. Ване захотелось побродить по темным закоулкам города, потом, когда увидел, что люди идут в кинотеатр, захотелось и самому побывать в нем. Пролез, нашел свободное место и просмотрел с начала до конца пропагандистский фильм о том, как наступают в Африке войска фельдмаршала Роммеля.　

Из кинотеатра — снова к госпиталю, захватил спрятанный на огороде ящик и благополучно добрался до лагеря. В ящике действительно оказались медикаменты.　

Командир похвалил брата за смелость и сметливость, но тут же со строгой улыбкой добавил:　

— А вот в кино ходить к фашистам — это уж лишнее.　Мог попасться. Как же я буду давать тебе важные поручения, если ты по кинотеатрам бегаешь?..　

Джиган не подвел: вскоре весь город вздрогнул от взрыва на мебельной фабрике. Срочный военный заказ был сорван.　

Следующее задание, которое получил Ваня, было, пожалуй, самым серьезным экзаменом на звание партизана. В столинской бане больше месяца скрывался от фашистов один из членов подпольной организации. Больной, истощенный, сам он не сумел бы выбраться из города — надо было его вывезти и, конечно, днем, потому что ночью улицы строго патрулировались. Кого же послать, как не Ваню? Запрягли ему лошадь, и, как любой деревенский подросток, ни у кого не вызывая подозрения, въехал он в город. Это было сравнительно просто. Нетрудно было и отыскать партизанского связного, работавшего при бане. А вот вывезти больного товарища из его убежища, уложить на подводу, забросать соломой, сделать все это так, чтобы никто не заметил, не подумал чего-нибудь лишнего, — вот это было действительно трудно и требовало совсем не детской выдержки. Сердце так стучало, что, казалось, выскочит из груди, а Ване, усевшемуся на солому в телеге, надо было с самым равнодушным видом погонять неторопливую лошадь и не замечать случайных взглядов полицейских и фашистов.　

Вернувшись в лагерь, Ваня разыскал брата-командира и доложил:　

— Задание выполнил, — и добавил, давая волю своей мальчишечьей обиде: — А еще ты сомневался, не хотел пускать меня на задание. Все еще вы не считаете меня настоящим партизаном.　

Командир принял строгий вид.　

— Вот теперь я тебя зачисляю в отряд. Теперь будешь считаться настоящим.　

Отряд имени Кирова почти целиком состоял из столинцев и поддерживал тесную связь со Столином, с оставленными там членами подпольных групп, а те, в свою очередь, имели связи во всех учреждениях, управлявших Столинским «гебитом». Поэтому и мероприятия, затеваемые фашистами, сразу же становились известны　партизанам. Так, в половине мая узнали они о том, что шеф жандармерии Гасман (недоброе знакомство с которым все еще помнил Александр Борейко) отдал распоряжение горынскому гарнизону построить большой дот около станции для защиты моста через Горынь от партизанских нападений. К работе приступили немедленно и выгоняли на нее целые толпы крестьян из окрестных деревень. Торопились — и закончили в какую-нибудь неделю.　

Партизаны вели наблюдение за строительством. А когда оно подходило к концу, разведчики из Столина сообщили, что 23 мая сам Гасман приедет в Горынь осматривать оборонные сооружения.　

«Вот удобный случай, — подумал молодой Борейко, — одним ударом и дот уничтожить, и расквитаться с этим рыжим садистом».　

Той же ночью тайком пришел он в Горынь и постучал в хату, где жил партизанский разведчик Долинный. Хозяин встревожился:　

— Как ты пробрался? Ведь могли заметить!　

— Спокойно, — ответил Борейко, — значит, не заметили. Только огня не зажигай. Есть очень важное дело. Позови сюда Кленова.　

Втроем обсудили они план Борейко: поставить в новом доте мину нажимного действия.　

— А как быть с полицаем, который там караулит? — спросил Долинный.　

— Надо выбрать момент, когда он отойдет. Надо отвлечь его как-нибудь. Ты ведь знаком со здешними полицаями.　

— Знаком. Только ведь… — Долинный подумал. — Если выпивкой поманить — еще не знаю, согласится ли. Скажет: подожди, пока сменюсь… Ну, тогда я вот что… я с ним закурю, а уж там разговор найдется — я ведь все их сплетни знаю… Только уж вы не зевайте. И — тихо.　

— Правильно.　

Помолчали, заговорил Кленов — он, должно быть, уже прикинул в уме, как придется действовать.　

— Я мину поставлю, не прозеваю. Но тебя, товарищ Борейко, попрошу, чтобы ты постоял там у стены. Чтобы на всякий случай был готов.　

— Хорошо, постою. Так, значит, решено?　

— Решено.　

Вечер выдался темный. Около дота неясно маячил силуэт часового. Долинный пошел на него. Беспокойный оклик и лязганье затвора. Спокойный ответ, и разговор начался. Чиркнула спичка. Красные точки сигарет отодвинулись немного в сторону. Полицай смеется над какой-то шуткой Долинного, а Кленов уже проскользнул внутрь дота. Борейко считает секунды. Пистолет и граната наготове… И, кажется, целая вечность прошла, прежде чем Кленов снова подкрался к нему. Шепот, как шелест:　

— Готово.　

Борейко подает сигнал расходиться.　

А утром из Столина прикатили три легковые машины. Веселые и важные, вылощенные, начищенные, вылезли из них немецкие офицеры и пошли к доту. Гасман — впереди. Но едва он скрылся в отворенной двери, дот содрогнулся от взрыва. Началась паника.　

Шеф жандармерии, которому оторвало ноги, ползал по земле.　

— О майн готт!.. Доннерветтер!.. Партизан, партизан!..　

Еще два фашиста были тяжело ранены.　

Суетились солдаты, бежали санитары с носилками, на станции стучал телеграф. Через час самолет, приземлившийся на соседнем лугу, принял на борт и унес наказанных народными мстителями палачей.　

Подобным же методом кировцы уничтожили несколько позже на станции Видибор одного из офицеров 36-го мадьярского полка.　

В Столине был крупный лесозавод, отдельные цеха которого фашисты приспособили и переоборудовали для военных целей: тут были ружейная мастерская и мастерская по ремонту танков. Мысль о них не давала покоя молодому Борейко. В начале июня, беседуя с Каплуном, он предложил:　

— Дайте нам килограммов пятнадцать взрывчатки — мы выведем из строя эти мастерские.　

Комбриг расспросил его, как это будет сделано, и согласился.　

Вернувшись в свой лагерь, Борейко потребовал у разведчиков списки всех рабочих завода и через день получил их. Просмотрел. Бросились в глаза фамилии знакомых и друзей, но требовалось только двое. Выбор пал на Еремея Бруцкого и Максима Глиняницу — за них Борейко мог поручиться. Агей Миронович, потерявший ногу во время налета сабуровцев на Столин и оставленный в городе связным, должен был организовать командиру встречу с ними. Однако они не скоро согласились, потому что гестаповские агенты пустили тогда слух о разгроме партизанского отряда и гибели командира. Только в ночь с 9-го на 10 июня явились они в условное место — урочище Коса, километрах в полутора от Столина. Операция была детально разработана, взрывчатка передана рабочим.　

Срок назначили на 13 июня. В час дня гудок возвестил начало обеденного перерыва, рабочие повалили из цехов, а Бруцкий и Глиняница задержались, чтобы закурить, и этой же спичкой подожгли кончик бикфордова шнура. Во дворе нагнали остальных товарищей, вышли из проходной и были уже метров за двести от завода, когда за их спиной загремели взрывы.　

Через два часа оба участника диверсии пришли в партизанский лагерь и остались там. И не раз еще выполняли они серьезные боевые задания, проявляя находчивость и отвагу.　

Я привел только некоторые эпизоды из истории партизанского отряда имени Кирова, рассказанные мне Ободовским и двумя Борейками, эпизоды, которые показались мне наиболее интересными и характерными. Теперь, забегая немного вперед, хочу дополнить эту историю тем, что произошло после моего возвращения с Большой земли.　

Прежде всего — о взорванных мастерских. Они были так умело выведены из строя, что восстановить их немцам удалось только в сентябре. А 26 сентября группа столинских партизан, в составе которой был, между прочим, тот же самый Бруцкий, предприняла смелую вылазку в город, сняла охрану у лесозавода и сожгла все цеха. С тех пор и до самого конца оккупации завод так и оставался полуразрушенным.　

В то же примерно время, во второй половине сентября, прибежал в лагерь связной Чуманович из Бухличей и рассказал, что гитлеровцы, числом более сотни, сожгли два хутора неподалеку от их деревни и направились к деревне Ворони, в двух километрах от которой расположен был партизанский лагерь. Нельзя было допустить, чтобы и Ворони подверглись той же участи, а людей в лагере оставалось мало — большинство разошлось на задания. Молодой Борейко собрал всех, кого мог, — семнадцать человек — и с ними вышел навстречу фашистам. Выбрали удобное место и едва успели замаскироваться по обе стороны дороги, как из-за поворота — безбоязненно, без разведки, без охранения показалась немецкая колонна. Семнадцать человек против сотни — это, конечно, неизмеримо мало, но партизаны привыкли к такому арифметическому неравенству сил и спокойно подпустили врага метров на семьдесят. Командир дал сигнал. Дружный огонь столинцев был меток, а главное, фашисты не ожидали его. Хотя они и пытались отстреливаться, но выдержать долго не могли — бой продолжался всего сорок минут.　

Отличился в этом бою старый Борейко. Заметив, что один из немцев, растерявшись, отползает в сторону от других, Иван Михайлович перебежками от куста к кусту начал преследовать его. Нагнал, навалился, скрутил ему руки, вскинул на спину и, как барана, приволок к своим.　

Фашист был здоровенный, на лбу у него сочилась кровь — царапнула кожу партизанская пуля.　

К слову сказать, этот прием поимки «языка» голыми руками старый Борейко использовал и позднее. Понадобилось как-то добыть пленного — это было распоряжение Каплуна, — Иван Михайлович прокрался ночью в Столин, выследил прямо на улице вооруженного полицейского и так же вот, скрутив ему руки, приволок на спине в лагерь.　

Было и так. Начальник станции Горынь собирался торжественно отметить знаменательную дату — свое собственное сорокалетие. На банкет приглашены были важные персоны не только из Горыни, но и из Столина. Разведчики сообщили об этом молодому Борейко, и тот решил, что партизаны тоже должны поднести юбиляру «подарок». Для подготовки серьезной диверсии времени уже　не оставалось, а поэтому и «подарок» подготовили скромный: две гранаты тут же переданы были партизанским разведчикам Долинному и Кленову.　

Поздним вечером, когда пиршество, на которое собрались пятнадцать немцев и семеро предателей, служивших в фашистских учреждениях, было в полном разгаре, когда звенели бокалы и пьяные голоса величали Гитлера, Долинный и Кленов, подкравшись к окнам, бросили в комнату гранаты. Взрывами убиты были два немецких офицера, трое немцев и пять предателей отделались более или менее серьезными ранениями.　

А когда хоронили убитых, мрачная торжественность церемонии снова нарушена была взрывами: партизаны успели заминировать кладбище. Снова были убитые и раненые.　

Само собой разумеется, что в отряде имени Кирова не забывали и основной нашей задачи — подрывать немецкие эшелоны. Действовали там не только группы подрывников. При помощи железнодорожников партизаны ставили на поезда магнитные мины, взрывавшиеся через определенный промежуток времени. Так, например, мина, поставленная на эшелоне с горючим еще в Горыни, взорвалась в Лунинце во время стоянки. Весь состав был уничтожен, да и станционному хозяйству нанесен был немалый ущерб.　

Очень хорошо работала у кировцев разведка. В Столине, Лунинце, Видиборе, Давид-Городке были у них свои люди, а если требовалось, они и сами проникали туда, переодетые, с подложными документами. Много важных сведений добыли они, много сложных заданий командования выполнили.　

Вот один из сохранившихся документов:　

Задание было выполнено. Кировцы, побывав в Лунинце, представили комбригу не только подробные сведения о штабе второй немецкой армии, но и схему расположения штаба.　

Другой документ, примерно того же времени, — служебная записка начальника штаба бригады капитана Гончарука:　

Речь здесь идет о мадьярских частях, которые начали тогда появляться в наших районах. Сведения были действительно очень серьезные и действительно нуждались в уточнении.　

Несколько дней спустя группа разведчиков отряда им. Кирова во главе с Резановичем остановилась на дневку в Столинских хуторах, около города, в километре от железной дороги. Крестьяне, свои люди, предупредили кировцев, что на хутора пришло двое вооруженных мадьяр.　

«Только двое! — подумал командир группы. — Вот бы их и захватить! Сами в руки идут!»　

Но поднимать шум так близко от сильного фашистского гарнизона было бы безумием, надо было взять мадьяр не силой, а хитростью, без единого выстрела.　

Первым идти на это рискованное дело вызвался Демчук. Оставив оружие товарищам, он вооружился литровой бутылью самогонки, которую удалось ему достать у хуторян. Остальные партизаны спрятались в сарае, а он вошел в хату, где сидели мадьяры, и поставил литровку перед ними на стол.　

— Кушайте. Хозяйка, достань-ка стаканы.　

Не надо знать языка, чтобы понять, что вас угощают. И мадьяры не отказались от угощения. А уж выпивши, подобрели и разговорились при помощи знаков и малопонятной смеси венгерских, немецких, польских и русских слов. В хату вошел еще один партизан — Н. Мельник. Он тоже был без оружия и тоже был принят за мирного и простоватого крестьянина. Захмелевшие мадьяры расхвастались своими подвигами и даже принялись показывать невежественным собеседникам, как надо обращаться с винтовкой и автоматом. Партизаны улыбались с самым наивным видом, и как-то так получилось, что винтовка и автомат оказались у них в руках. В это время и ворвался в хату Резанович с остальными своими товарищами.　

— Руки вверх!　

И опять не надо было знать языка, чтобы понять это требование, сопровождаемое клацаньем затворов. Сразу протрезвившиеся и оробевшие мадьяры мгновенно подняли руки и на том же малопонятном и путаном языке начали объяснять, что они не фашисты, а социал-демократы и что они вовсе не совершали никаких подвигов.　

Той же ночью их доставили в штаб второй бригады, и они сообщили все, что знали о составе, передвижении и назначении двух мадьярских дивизий, появившихся в наших местах. После допроса их отпустили, но фашистское командование не пощадило возвратившихся пленников: оба были расстреляны.