По ту сторону фронта (книга вторая)

Мусорский отряд

Однажды в половине марта, когда я возвратился в лагерь после удачно проведенной боевой операции, Картухин доложил мне, что в мое отсутствие приходили связные от партизанского отряда, базирующегося где-то далеко на западе, в так называемых Мусорских лесах. Отряд там небольшой, работать трудно, партизаны хотят перебраться сюда и присоединиться к нам. Картухин нашел это вполне естественным, подробно расспросил посланцев, согласился с их предложением и отправил обратно. Он думал, что я обрадуюсь этому росту наших сил.　

Я развернул карту, отыскал: вот они, Мусорские леса, за Ковелем, северо-западнее Владимир-Волынского. Показал Картухину и набросился на него с упреками:　

— Как вы не догадались! Нам надо организовывать там отряды, а не уводить оттуда. Ведь вы же присутствовали на совещании — как раз в тех местах мы и намечали развертывать работу. Уж лучше бы задержали их до моего прихода… Вернуть их нельзя? Давно они ушли?　

— Третий день. Теперь не догонишь. Пошли связные к Жидаеву, я их вместе и отправил.　

— Да, сплоховали вы. Какую возможность упустили!..　

И тут, как это часто бывает, мысль моя перенеслась с конкретного виновника неудачи к общему положению — к неблагоустроенности нашей связи.　

И ведь можно было бы поправить дело, если бы у наших там радия была. А то вся связь по способу пешего хождения.　

Картухин, конечно, поддакивал:　

— Да, да… Сколько раз обещали, а на все отряды одна только рация.　

Нам действительно обещали. Еще улетая на Большую землю, Батя хотел добиться, чтобы нам дополнительно прислали несколько радиостанций, и, наверное, не сумел. Черный, считая наш участок не только самым дальним, но и самым трудным, прислал нам лучшего радиста, но лишней радиостанции и у него не оказалось. И вот сейчас (близок локоть, а не укусишь!) мы не могли перехватить по дороге ушедших от нас мусорских связных, хотя в районах, по которым они идут, действуют наши рейдовые отряды: Жидаева, старшего лейтенанта Смирнова, Логинова и Самчука.　

Надо ждать. А люди — целый отряд! — будут двести километров пробираться лесами, преодолевая трудности и опасности, и потом их же придется послать обратно, чтобы они снова восстанавливали нарушенные связи и заново налаживали свою прерванную работу.　

В начале апреля Мусорский отряд явился, и опять была допущена ошибка. Надо было принять их на «пятой базе», но мы с Василенко понадеялись на Картухина, а он не подумал, не предупредил кого надо, и Мусорский отряд пришел прямо в его лагерь.　

Узнав об этом, я мысленно выругался и тотчас же поехал к Картухину. Вновь прибывшие мылись в бане, только в общем бараке застал я четырех женщин, одетых по-крестьянски, и маленькую девочку, спавшую рядом с ними на нарах.　

Поздоровался.　

— Устали?　

— Немного устали, — ответила старшая, смуглая и черноглазая, с мелкими, едва заметными рябинками на правильно очерченном волевом лице. Остальные три, совсем молодые, молчали, и видно было, как трудно досталось им это «немного».

— Больше всех, наверное, натерпелась вот эта, — указал я на девочку.　

— Ничего, она с первого дня войны привыкает.　

— Нелегко привыкнуть… Какое время!.. И все пешком?.. И еще ее нести надо!　

— Да уж и вели, и несли, и везли. Но как переправились через Турью и встретились с партизанами, все время на подводах.　

— Много было стычек с фашистами?　

— С немцами только один раз — еще за Ковелем, когда железную дорогу переходили. А с бандеровцами часто приходилось встречаться.　

— Та-ак… Ну, будем знакомиться. Я дядя Петя. Кто у вас за главного?　

Вопрос был излишен: я уже понял, что моя собеседница и есть главная у них. А она посмотрела на меня как-то странно, будто бы недоверчиво.　

— Дядя Петя?.. Ну, а я тетя Катя. А это дочки — Нина, Шура и Казя. И вот еще маленькая Аллочка.　

— Рановато вам таких больших дочерей иметь.　

— Так ведь я уже не молоденькая. — Она как-то очень по-хорошему улыбнулась. — А скажите, вы настоящий дядя Петя? Настоящий?　

— Ясно, что не поддельный.　

— Ну да. Конечно. — Она смутилась. — Но ведь мы думали, что, если дядя, значит старик, вот с такой бородой… А вы вон какой.　

— Стало быть, разочаровались?.. Придется бороду отпускать.　

Они засмеялись.　

— Вы не обижайтесь.　

— Что мне обижаться?.. А как вас зовут все-таки? Не стану же я вас тетей Катей величать.　

— Дармостук, Екатерина Георгиевна.

^{Секретарь парторганизации 1-й бригады Е. Г. Дармостук}

— Гм… Неудачная фамилия.　

Она вспыхнула:　

— Не я ее выдумывала.　

— А вы тоже не обижайтесь.　

И снова все засмеялись.　

Разговор стал непринужденным, как у давно знакомых людей, и затянулся надолго. Я расспрашивал, Екатерина Георгиевна рассказывала, Нина и Шура дополняли. И вовсе они не были ей дочерьми. Нина Батоговская и Шура Дорошенко встретились с ней только во время войны, в отряде, и общая работа породнила их.　

В самом начале разговора по тону первых фраз мне показалось, что Екатерина Георгиевна — человек, много перенесший и много повидавший. Так оно и было на самом деле. Жизнь с детства не баловала ее. Родилась она в семье киевского рабочего-пекаря. Отца взяли в солдаты, служил он денщиком у какого-то полковника в Бессарабии. Там они и жили. Мать умерла, когда девочке было всего два года. Отец, окончив службу, женился во второй раз, и его новая жена оказалась для Кати самой черствой мачехой: заставляла работать лет с семи, а в школу не пускала. Училась Катя тайком, кое-как, вместе с подружкой-школьницей. Когда началась первая мировая война, отца призвали, и вскоре он был убит на фронте где-то в Галиции. Жить стало еще труднее. В конце концов Катя не выдержала и в 1916 году сбежала от мачехи в Киев — спасибо, добрые люди довезли в солдатском эшелоне. Поступила работать на сахарный завод. Это было немногим лучше, чем у мачехи: голодно, холодно, одиноко… Произошла революция, потом началась гражданская война. Тяжелые времена переживала тогда Украина. Но жизнь поворачивалась по-новому, по-новому открывался перед Катей мир. Везде шли собрания и доклады, лекции и митинги, на которые люди приходили зачастую прямо с работы, не успев еще ни отдохнуть, ни поесть. Приходили и до хрипоты спорили о таких вещах, про которые Катя раньше и не слыхивала: о правах трудящегося человека, о равноправии женщин, о счастливой жизни для всех и о том, что эту жизнь мы сами должны построить и построим своими силами. Это воодушевляло девушку. Девятнадцати лет вступила она в комсомол. Сначала было очень трудно, сама выступать не смела — боялась своей　малограмотности, дивилась выступлениям других, жадно слушала их и читала, читала, читала. Когда ей поручили сделать доклад о Международном женском дне, ее бросило в пот: да ведь ей и рта не раскрыть в большом переполненном работницами зале! Но оказалось, что у нее много хороших слов для этих женщин. Доклад прошел благополучно. С этого и началось — Катя стала одной из самых активных комсомолок в своей ячейке.　

В 1924 году ее выдвинули районным женорганизатором. Новое дело — новые трудности. Целыми неделями приходилось скитаться по деревням, учить, объяснять, организовывать. Приходилось спорить и с самими женщинами, и с председателями сельсоветов и комнезамов, и с упрямыми мужьями, не хотевшими признавать за женами никаких прав.　

В 1926 году Екатерину Георгиевну приняли в партию, и в партии она была такой же активной, как в комсомоле. Жизнь коммунистки, неизменно в течение ряда лет состоящей в райпартактиве, — не всякий знает эту жизнь. Муж Екатерины Георгиевны — Андрей Григорьевич Малявко, тоже коммунист, — занят был не меньше ее, и все заботы о семье, разумеется, лежали на ней. Стряпать и стирать, мыть полы и штопать — на это, кажется, никакого времени не хватит. А ведь надо еще выполнять партийные поручения, ездить по селам, участвуя в многочисленных кампаниях, работать над собой, много и серьезно читать, воспитывать детей, чтобы они выросли настоящими людьми, достойными своего века. Трудно было даже минуту свободную выкроить. Но Екатерина Георгиевна была счастлива, отдавая все свое время Родине, партии и семье.　

В 1940 роду А. Г. Малявко переброшен был на работу в Устилуг на Волыни, и Екатерина Георгиевна, вместе в двумя дочерьми и маленьким сыном, переехала туда вслед за мужем.　

Городок этот, живописно расположенный на высоком берегу Западного Буга, в прошлом одно из самых захолустных местечек панской Польши, недавно стал советским пограничным городом. Жители — украинцы и местечковые евреи, ремесленники, мелкие торговцы, служащие, которых паны и в грош не ставили, — только теперь почувствовали себя людьми. Устилуг начинал благоустраиваться и оживать. В кинотеатрике шли советские фильмы, читались лекции, делались доклады; районная библиотека открыла свои двери для всех грамотных; в бывшем замке устроили среднюю школу. С весны 1941 года по инициативе комсомольцев молодежь выходила на воскресники, приводила в порядок улицы. В городском саду комсомольцы организовали летний театр, открытие его назначено было на субботу 21 июня. Своими силами в этот день дали концерт, на который собралось более тысячи зрителей. Это был праздник.　

Но едва заснули празднично настроенные люди, как в четыре часа ночи на их дома обрушился шквал огня и железа. Восемьсот снарядов выпустили фашисты по городу во время артподготовки. Падали стены, расступалась земля, занимались пожары. Полуодетые, не успев ничего захватить с собой, жители бежали из этого ада. Немцы форсировали Буг и ворвались в город. Пограничники защищались отчаянно. Израсходовав боеприпасы, переходили в рукопашную и дорого отдавали свою жизнь. Но гитлеровцы, заполнив все улицы, численным перевесом подавили сопротивление… Муж Екатерины Георгиевны тоже погиб; тяжело раненный, он отстреливался до последнего патрона, а последний сберег для себя.　

Но Екатерина Георгиевна ничего этого не видела. 14 июня ее отвезли во Владимир-Волынский, в больницу. Предстояла тяжелая и сложная операция, на которую Екатерина Георгиевна сначала не соглашалась, не доверяя местным хирургам. А когда нельзя уже было откладывать, когда встал вопрос о жизни и смерти, она послала телеграмму на имя Никиты Сергеевича Хрущева с просьбой, чтобы ее взяли на операцию в Киев или прислали опытного хирурга. Это было семнадцатого числа. Двадцать первого во Владимир-Волынский прилетел киевский профессор и в тот же день сделал операцию.　

На рассвете, в послеоперационной палате Екатерину Георгиевну, ослабевшую до того, что и рукой пошевельнуть было трудно, разбудил грохот первых разрывов: фашисты обстреливали Владимир-Волынский из дальнобойных орудий.　

Такое пробуждение больше похоже на внезапно навалившийся страшный сон. Вчера был мир, сегодня — война. Белая палата, слабость, сознание полной беспомощности. Кажется, не может быть ничего хуже… Но у Екатерины Георгиевны не это было первой мыслью. Прежде всего она подумала об Устилуге, на который, конечно, падает еще больше снарядов и где в маленьком домике вся ее семья, все самое дорогое в жизни. Муж — ведь он коммунист — должен сражаться. А куда пойдут, куда побегут дети, разбуженные войной? Самая старшая — Лена, двенадцати лет, Аллочке еще десяти нет, а Толе, смешному веселому мальчику, всего-навсего два годика… А может быть, снаряд упал прямо на домик… Нет, об этом нельзя было думать!..　

В маленьком домике в Устилуге действительно было страшно. Девочки проснулись от грохота, увидели вспышки за окнами. Алла спросила:　

— Это гроза?　

Стены вздрагивали. Маленький Толик заплакал, и Лена взяла его на руки. Алла бросилась к отцу. Он был уже одет.　

— Папочка, это гроза?　

Он не успел ответить. Стены вздрогнули еще сильнее, и стекла посыпались из окон. В грозу этого не бывает… В полном смятении Алла снова бросилась в детскую, схватила что-то. А в это время разорвавшийся рядом снаряд сорвал с домика крышу. Свет потух. Комнаты наполнились дымом.　

Так и не успев одеться, Алла выскочила на улицу. Весь город был в огне, земля качалась. Если взрослые теряли голову, что же можно требовать от десятилетней девочки? Она все еще не могла понять, что творится вокруг. Ей казалось, что страшная гроза бушует над миром. И вдруг вспомнилось: кто-то из старших говорил, будто бы волосы притягивают молнию. Может быть, тогда она и не поверила, но сейчас ее испугали собственные растрепавшиеся, ничем не покрытые косы. Они притянут молнию! В руках у нее — она только сейчас заметила — рейтузы, случайно захваченные в детской. Ими она и накрылась вместо шапки. Так, наверное, лучше… И вдруг взметнувшийся прямо перед глазами клубок ослепительного огня заставил ее упасть на мостовую…　

Опять вскочила… Бежать! Бежать!.. Прямо так — босиком, в одной рубашке, с рейтузами, повязанными на голове.　

…А в больнице бледные, растерянные санитарки старались успокоить пациентов неуверенными, невпопад сказанными фразами. Они и сами еще ничего не знали… Появились, захлопотали врачи, раньше времени поднятые канонадой… Позднее начали приходить беженцы пограничных селений. Из Устилуга немногим удалось добраться, остальных перехватили прорвавшиеся через линию нашей обороны фашисты. Молодая, едва знакомая Екатерине Георгиевне женщина привела к ней девочку в чужом платье.　

— Это ваша?　

— Нет.　

И вдруг эта девочка диким, но таким родным голосом закричала:　

— Мама!　

Тогда только мать узнала ее.　

— Доченька!.. Живая!.. Да ты вся дрожишь!.. Ну что?.. Ну ничего!.. Ну успокойся!..　

Но сама Екатерина Георгиевна не могла успокоиться.　

— А где Лена?.. А что Толя?..　

— Они тоже убежали. Их на машину посадили. Мне Иванютиха сказала. Мамочка, ты не бойся.　

Обеим было страшно, но обе старались делать вид, что не боятся, прятали друг от друга слезы.　

Лена и Толя так и не нашлись, неизвестно даже было, живы ли они. Алла осталась в больнице. Она уже знала, что отец убит, но скрывала это от матери. А мать догадалась об этом, но тоже не говорила о муже. Пожалуй, это было самое трудное время в ее жизни. Все у нее было, и вот в течение дня — нет, в течение нескольких часов — не осталось ни дома, ни мужа, никаких средств к существованию, а из детей — одна только Аллочка. Ночами во время бессонницы приходили иногда несуразные мысли: «Да стоит ли жить? И хватит ли силы — жить?» Но сразу вспоминалось: «А как же Аллочка? Как она останется одна в такое страшное время? Кто ей поможет? Кто ее защитит?» Это поддерживало, придавало мужество, рождало тяжелый и пока еще бессильный гнев против черной своры, ворвавшейся в нашу светлую страну.　

Через три дня фашисты заняли Владимир-Волынский, а еще через день больницу превратили в военный　госпиталь, выбросив всех больных на улицу. Екатерину Георгиевну врачи перевели в роддом, и это было к лучшему: здесь не знали, кто она такая, не знали, что для этой больной специально прилетал из Киева знаменитый хирург.　

Фашисты не заботились о роддоме, а только терпели его. Все дефицитные медикаменты отобрали для госпиталя, продуктами снабжали такими, что их зачастую и есть нельзя было. Больные питались очень плохо. Кое-что доставала Алла, а когда ничего не удавалось достать, мать с дочерью просто пили кипяток из жестяных кружек.　

С благодарностью вспоминала Екатерина Георгиевна больничных работников, начиная со старшего врача роддома Ойдера и кончая санитаркой. Они не только лечили больную, но заботились и об Аллочке: одели ее, поставили ей койку в палате, чтобы она могла ухаживать за матерью. А ухаживать надо было долго: тромбофлебит — осложнение после операции — на три месяца приковал Екатерину Георгиевну к постели. Ойдер добывал для нее такие лекарства, которых теперь не полагалось давать русским больным, и в конце сентября поднял свою пациентку на ноги.　

Вышла она на улицу вместе с Аллой.　

— Куда мы теперь пойдем, дочка? Свет большой, а деваться некуда.　

— Домой.　

— А может быть, наш дом сгорел… Да и как еще нас там встретят?　

В самом деле, все соседи знали Екатерину Георгиевну, знали, что она не просто «советка», а коммунистка, жена чекиста, старшего оперуполномоченного НКВД. Одно это являлось в глазах гитлеровцев таким серьезным преступлением, что возвращаться в Устилуг было, по меньшей мере, рискованно. И все-таки пришлось. Попутная подвода довезла их до городка, а там их приютила соседка — Евгения Васильевна Дембровская, полька по происхождению, жена рабочего с мельницы. И не только приютила: эта великодушная женщина, понимая, что ее новой жилице надо скрываться от фашистов, сама выхлопотала для нее новый паспорт, сама оформила прописку, добыла хлебные карточки.　

Екатерина Георгиевна старалась быть незаметной. Ходить ей было еще трудно, и она почти не появлялась на улицах. И все-таки соседи и соседки видели и узнавали ее. Дембровская предупреждала, чтобы они никому не рассказывали об этом, но разве можно поручиться за каждого? Ведь городок-то маленький, все в нем на виду. Так и жили в постоянных опасениях — как бы не проведали фашисты. К счастью, в январе 1942 года Екатерина Георгиевна встретилась с пожилой крестьянкой Ксенией Батоговской, хорошо знавшей когда-то ее мужа. Это была простая, не особенно грамотная, но рассудительная и энергичная женщина. Сразу оценив обстановку, она сказала:　

— Езжайте до нашего хутора, поживете в лесу на вольном воздухе. Там и немцы вас не побачуть, и здоровье вернется.　

Действительно, в хуторе Забунда, на окраине дремучих Мусорских лесов, жизнь была спокойнее и сытнее. Екатерина Георгиевна заметно поправилась и окрепла. Но не успокоилась: все яснее, все неотступнее становилась мысль о том, что нельзя сидеть сложа руки в такое трудное для Родины время. Надо что-то предпринимать, надо бороться, надо организовывать народ. А для этого в первую очередь необходимо присмотреться к людям, разузнать, кто чем дышит: ведь есть и ненадежные, есть и малодушные, есть и предатели.　

Началось со случайных разговоров. Крестьянам Западной Украины меньше двух лет пришлось прожить при советской власти, увидели светлую жизнь, а освоиться с ней не успели. И вот Батоговская снова и снова принималась расспрашивать Екатерину Георгиевну о советских порядках. У них были долгие беседы, в которые постепенно втягивались и другие жители хутора, особенно женщины, среди них Екатерина Георгиевна пользовалась непререкаемым авторитетом. Во время этих бесед и родилась идея создать партизанский отряд. Инициативная группа сплошь состояла из женщин. Кроме Екатерины Георгиевны и Ксении Тимофеевны Батоговской в нее входили: жена офицера-пограничника Тамара Винникова и коренная жительница хутора Забунда — полька Казя.　

Тяжело пришлось этой Казе. Жили они с мужем и двумя маленькими детьми небогато, но дружно. Мужа　угнали на рабский труд в Германию. Казн, привыкшая к тому времени во всех трудных случаях жизни советоваться с Екатериной Георгиевной, и на этот раз прибежала:　

— Ты советка, ты коммунистка. Скажи, что делать?　

Ее мучило то же самое беспокойство, что и Екатерину Георгиевну. Нельзя бездействовать! Нельзя сидеть сложа руки!　

Время было голодное. По селам много ходило женщин, менявших на картошку и хлеб все, что придется: ношеную одежду, спички, краски для материи, иголки и прочую, необходимую в обиходе, но исчезнувшую из продажи мелочь. Так же вот и организаторы Мусорского отряда бродили из деревни в деревню. Отыскивали и вербовали людей, собирали оружие, вели агитацию. Через некоторое время начали даже распространять среди населения сводки Совинформбюро. Получилось это вот как. Екатерина Георгиевна снова стала наведываться в Устилуг и однажды увидела там знакомого комсомольца. Разговорились. Парень толковал о войне, о положении на фронтах уверенно и совсем не так, как писали фашистские газеты. Он знал об успехах Советской Армии, упоминал освобожденные города, называл фамилии командующих фронтами. Екатерина Георгиевна удивилась:　

— Да откуда ты это знаешь, Петр? Кто тебе сказал?　

Он объяснил. Теперь он киномеханик. Правда, сеансы бывают очень редко, и основная работа Петра в кузнице, подручным, как это было еще до советской власти, но к помещению кинотеатра он сумел подобрать ключи и наведывается туда без ведома директора довольно часто, чтобы слушать по радиоприемнику московские передачи. Кроме того, в этом целыми неделями пустующем помещении он не раз уже прятал советских людей, искавших убежища от фашистов.　

Екатерина Георгиевна тут же договорилась с Петром — он стал регулярно записывать сводки Совинформбюро, а женщины на хуторе Забунда обращали их в антифашистские листовки.　

Осенью 1942 года, готовясь к более активным действиям, будущие партизанки вырыли в лесу землянку. Глухое и удобное место для нее указал Тимош Филимонюк — крестьянин, у которого жила Тамара Винникова. Он же и инструменты достал, и помогал строить. Филимонюк был первым разведчиком мусорских партизан: разузнавал, где поблизости пьянствуют полицаи, чтобы народные мстители могли прийти и разоружить предателей. Так добывали оружие.　

Новому отряду нужен был настоящий командир, с боевым опытом. Батоговская сообщила, что в селе Рогожаны живет какой-то военный, по всей видимости — командир. Люди говорят — стоящий. Вот бы его! Екатерина Георгиевна и Тамара Винникова пошли туда. Разыскали. Познакомились. Михаил Глазов — старший лейтенант, комсомолец — раненый бежал из плена и теперь долечивался, скрываясь у крестьян от фашистов. Он и сам намеревался продолжать борьбу, подбирал людей, запасал оружие; у него уже было припрятано здесь, в Рогожанах, семь винтовок, десяток гранат, несколько пистолетов и довольно много патронов. Предложение вступить в отряд пришлось ему по душе, и он согласился.　

Но служители «нового порядка» тоже разыскивали советских командиров, и нашелся какой-то вредный человечишко — донес на Глазова. В половине ноября полицаи нагрянули в Рогожаны, чтобы арестовать лейтенанта. Отстреливаясь, он убил одного полицая, ранил другого, а сам скрылся.　

Появился он через два дня в Устилуге у киномеханика Петра, с которым был знаком через Екатерину Георгиевну. Петр спрятал его в кинотеатре, а на следующую ночь Дармостук лесными тропами проводила Глазова до партизанской землянки.　

Отряд продолжал пополняться Зимой вступила в него Шура Дорошенко — комсомолка, лейтенант медицинской службы. Она тоже попала в плен и, убежав из лагеря, вернулась в Вербский район, где жила до войны. Там ее забрали было для отправки на работу в Германию, но начальник полиции смилостивился. То ли девушка приглянулась ему, то ли почерк у нее оказался хороший — он посадил ее в управе заполнять паспортные книжки. Шура писала и думала, как бы избавиться от своей постылой работы, уйти от ненавистного начальства. Ее не пришлось долго агитировать: узнав от Екатерины Георгиевны о существовании отряда, она сама пришла в Забунду и принесла с собой несколько незаполненных паспортных книжек и одну испорченную, на которой уже стояла печать. Излишне объяснять, как важна была для партизан возможность снабжать своих товарищей документами.　

Над дальнейшим «оформлением» этих документов старался устилугский киномеханик. Мастер на все руки, печать он изготовил сам. Сумел он организовать и фотографирование товарищей, нуждающихся в документах. Знакомого фотографа уговорил за большие деньги приехать из Владимира-Волынского в Устилуг, чтобы заснять старушку-мать, лежащую при смерти. Роль умирающей прекрасно сыграла теща Петра, а в качестве родственников на квартиру пришли партизаны. Эти родственники тоже хотели фотографироваться. «На память. Знаете, какое время. Неизвестно, кто из нас останется жив». Ничего не подозревая, фотограф согласился. Снимались и группами, и отдельно, и каждый получил фотографию, необходимую для паспорта.　

В продолжение зимы мусорские партизаны уничтожили три автомашины с фашистскими солдатами и убили поодиночке десять полицаев. Кроме того, постоянно, изо дня в день, подпиливали телеграфные столбы на линии Владимир-Волынский — Замостье. Фашисты восстановят в одном месте, а они подпилят в другом — и опять нет связи. Дошло до того, что гитлеровцы взялись прокладывать подземный кабель. Как ни мала была работа партизан, она все же приносила врагам какой-то вред и, главное, она напоминала снова и снова, что народ не покорен, что народ борется.　

Но партизаны были не удовлетворены: они могли бы сделать значительно больше, если бы у ник была взрывчатка, если бы их регулярно снабжали боеприпасами. Но взрывчатки не было, боеприпасы подходили к концу. И волей-неволей лезли в голову мысли, что лучше бы соединиться с каким-нибудь партизанским отрядом. Но где он, этот отряд? В народе говорили о партизанах очень много, но все это было слишком неопределенно.　

Ксении Батоговской в тяжелой ее молодости частенько приходилось батрачить в немецких фольварках, которых много было разбросано в этих местах. Там она и научилась свободно говорить по-немецки. Во время　оккупации этим умением она сама себе спасла жизнь и потом много помогала партизанскому отряду.　

Еще до того, как Дармостук появилась в Забунде, кто-то из фашистских прихвостней донес в гестапо, что Батоговская-де помогает скрывающимся в лесу советским солдатам и офицерам и даже дает им приют в своем доме. Быстрые в таких делах гестаповцы неожиданно прикатили на хутор в шести машинах — и прямо к дому Батоговских. Они, вероятно, рассчитывали застать кого-нибудь из окруженцев. Никого не застали, ничего подозрительного не обнаружили и все же загнали хозяйку вместе с четырьмя дочерьми в угол, угрожая им расстрелом. По их правилам подозрение, даже не подтвержденное, являлось достаточным поводом для убийства. Однако Ксения Батоговская и в эту минуту, глядя в глаза смерти, не растерялась, не показала испуга и обратилась к гестаповскому начальнику на хорошем немецком языке. «Это ошибка, — сказала она, — это клевета. На меня наговорили по злобе именно потому, что я умею говорить по-немецки». Она сумела так убедительно объяснить самонадеянному гестаповцу зависть людей, не знающих языка великой Германии, что он смягчился, отменил приговор, отказался от подозрения. Но все-таки двух дочерей ее фашисты забрали для отправки в Германию.　

Позднее по заданию партизан Батоговская не раз ходила во Владимир-Волынский к гебитскомиссару будто бы с жалобами и заявлениями. В это время находилось еще немало наивных людей, обращавшихся с жалобами к фашистскому начальству. Подолгу просиживая в приемной, Ксения слушала одинаково внимательно и разговоры жалобщиков, и разговоры немецких солдат. Гитлеровцы, уверенные, что их никто не понимает, не стесняясь, болтали между собой о чем угодно. Так узнала Батоговская и о сильном партизанском отряде, застава которого стоит в селе Березничи на Стоходе.　

Но узнать — это еще полдела, гораздо труднее связаться с далекой партизанской заставой, преодолеть громадное расстояние, не вызывая ничьих подозрений. И опять Батоговская помогла. Она сама была из тех мест — из деревни Деревок, расположенной как раз напротив Березничей, через реку. Она предложила послать туда свою восемнадцатилетнюю дочь Нину, будто　бы девушка хочет навестить родных. А с ней вместе пусть идет кто-нибудь из женщин-партизанок.　

Так и решили. Вместе с Ниной Батоговской пошла Шура Дорошенко. Сфабриковали документы, что они идут в деревню Деревок, Камень-Каширского района, к больной тете, и приложили печать, которую состряпал из простой картошины тот же Петро-киномеханик. Девушки выполнили поручение успешно и благополучно вернулись обратно к концу марта.　

Но когда понадобилось поднимать весь отряд, чтобы вести его на новые места, то оказалось, что это очень трудно. Отряд не был собран вместе, в одном лагере, иные так и продолжали жить в своих домах или на своих квартирах, не разлучаясь с семьями. Два раза назначали сбор, и два раза в указанное место явились не все, а только наиболее активные, оба раза одни и те же. Может быть, непришедшие побоялись покинуть семьи, может быть, недостаточно верили в успех предприятия — неизвестно, но их пришлось оставить. Тамара Винникова хотела бы идти, но у нее заболел ребенок. Ксения Батоговская тоже собиралась, но не могла: она нужна была в Забунде для связи. Предполагалось, что со временем за всеми оставшимися присланы будут проводники, чтобы и они могли снова присоединиться к отряду. А пока, не задерживаясь больше, отряд двинулся в тяжелый и трудный путь.　

…Недели через две на хутор Забунда явились фашисты и расстреляли Ксению Батоговскую и Тамару Винникову. Но мы узнали об этом много позднее.　

Слушая историю Мусорского отряда, я невольно подумал, что мои собеседницы выдержали испытание, стали настоящими партизанами. Вот Казя — невысокая и по виду хрупкая женщина, которой пришлось бросить хату, оставить детей у сестры (отца у них увезли в Германию) и идти, идти, идти сквозь опасности и одуряющую усталость. Вот деревенская девушка Нина, заснувшая от усталости во время нашего разговора. Вот Шура Дорошенко — она, несмотря на эту усталость, и сейчас готова взяться за дело. О своей жизни до партизанского отряда она, между прочим, сказала такую фразу: «Стыдно людям в глаза смотреть — как долго я бездельничала». А когда я открыл свою планшетку, доставая записную тетрадь, она даже вздрогнула, увидев номер «Правды».　

— Дайте… дайте посмотреть!　

Я вынул и «Правду» и «Червоный прапор» — недавние номера.　

— Откуда вы их достали?　

Я не удержался от улыбки.　

— «Правду» мне прислал секретарь Ровенского обкома товарищ Бегма. Ему с самолета сбросили. А «Червоный прапор» они издают сами.　

— Как издают? Где? Кто?　

— Ровенский обком издает здесь, в тылу.　

— Стало быть, это верно, что секретарь обкома приехал?　

— А вы сомневаетесь?.. Приехал. Скоро он, вероятно, и в наших отрядах побывает, сами увидите. А пока, если не верится, читайте. — И я показал подзаголовок газеты: «Орган Ровенского обкома КП(б)У».　

— Нет, мы не сомневаемся, — ответила за Шуру Екатерина Георгиевна, — но ведь, значит… это даже как-то… значит, тут у вас — партизанская страна.　

— Не совсем. Но мы чувствуем себя хозяевами. Почти партизанский край.　

— Здорово! — вздохнула Шура, не отрывая счастливых глаз от строчек «Правды».　

Долго и подробно беседовал я и с остальными мусорскими партизанами. Все яснее становилась картина, все нагляднее допущенная нами ошибка. И Черный писал нам, и Бегма в разговоре со мной настаивал, да и я сам прекрасно понимал, что, развертывая свою работу, мы должны продвигаться на запад, охватить всю Волынь, перекинуться за Буг по направлению ко Львову. Мусорский отряд был бы одним из важнейших этапов в этом движении, надо было только помогать ему и растить его. Он должен был дезорганизовать работу железнодорожной магистрали Владимир-Волынский — Львов и свести на нет влияние украинских буржуазных националистов в этих районах. Мусорские леса — самая подходящая база для партизан. Следовательно, отряд надо восстановить, вернуть пришедших к нам на старое место, усилив их более опытными бойцами, укрепив руководство.　

Так и сделали. Во второй половине апреля пятьдесят человек готовы были к выступлению. В отряд вошли почти все мусорские партизаны, у нас остались только Екатерина Георгиевна с Аллочкой и Нина Батоговская, захворавшая в это время. Шуру Дорошенко я тоже хотел задержать, предложив ей работать по специальности в нашей партизанской санчасти, но она и слушать об этом не хотела. «Нет, нет! Ни за что! Прошу оставить меня в строю!» Это говорилось с такой горячностью, что я не стал настаивать.　

Глазов пошел заместителем командира, а командиром назначен был старший лейтенант Базыкин — коммунист, опытнейший диверсант и организатор, свободно говоривший по-немецки. До прихода в наши отряды он руководил в Киеве группой подпольщиков, состоявшей из трех мужчин и двух девушек. Девушки знакомились с гитлеровскими офицерами и заманивали их куда-нибудь в условное место, где уже их ожидали народные мстители. Немало фашистов отправили они кормить днепровских раков. Весной 1942 года одного из группы ранили в перестрелке жандармы и захватили. Арестована была и одна из девушек. Должно быть, гестапо пронюхало о существовании этой небольшой организации. Оставшиеся на свободе члены ее ушли из Киева и, скитаясь по лесам, присоединились в конце концов к нам. У нас Базыкин начал рядовым подрывником, как и все наши партизаны, потом командовал рейдовым отрядом, работал на очень трудной должности заместителя командира в «полицейском» отряде, о котором я рассказывал в первой книге, и помогал Василенко на «пятой базе». И везде справлялся. Лучшего командира, пожалуй, и не подыскать было для Мусорского отряда. Вооружили мы отряд хорошо. Одного только не хватало — радиостанции. Все: и приказания, и самые срочные донесения — будут доставляться пешими связными за двести километров.　

Выезжал отряд на подводах: переправы через реки теперь не представляли для нас особенных трудностей, переход через железную дорогу Ковель — Холм должен　был обеспечить Логинов, рейдовый отряд которого базировался около Мацеева, а там уж и рукой подать до Мусорских лесов. Казалось, все складывается благоприятно.　

И отряд, действительно, благополучно прошел почти всю эту дорогу, каких-нибудь двадцать километров оставалось ему до намеченного места. Остановились на последнюю дневку. Базыкин, как водится, выставил круговое охранение и, решив сразу же начинать работу, отправил большинство бойцов на операции по дорогам Владимир-Волынский — Ковель и Ковель — Холм. В лагере осталось восемнадцать человек.　

Под вечер охранение задержало троих неизвестных. Все они были вооружены. Привели их к Базыкину, и они назвались партизанами отряда имени Шевченко. Сами они владимир-волынские, а отряд их стоит недалеко, на безымянном хуторе, километрах в восьми отсюда. Ничего подозрительного в их словах, в поведении и в их виде не было. Базыкин приказал возвратить задержанным оружие и отпустить их.　

На другой день часов в двенадцать эти же трое принесли записку от своего командира. Он хотел увидеться с Базыкиным: есть о чем поговорить, как-никак — соседи и дело общее. «Еще лучше будет, если вы придете всем отрядом, — сообщалось в записке, — места хватит». И опять ничего подозрительного в этом никто из наших товарищей не увидел; вполне естественным казалось, что здесь возник еще один отряд, естественным было и желание партизан встретиться с партизанами. «А может быть, они и присоединятся к нам, — подумал Базыкин. — А если и не присоединятся, все равно надо договориться — ведь работать придется рядом».　

После обеда весь отряд снялся с лагеря и часа через полтора был у цели. Караулы не задержали наших товарищей — их ждали, и командир отряда имени Шевченко сам вышел навстречу Базыкину. Он вел себя, как гостеприимный и приветливый хозяин, радостно улыбался, суетился, распоряжался. Все это было в порядке вещей, и все же оттенок чего-то нарочитого, ненастоящего, показного сквозил в торжественности и радости приема. Кое у кого из базыкинских бойцов проснулось в душе смутное сомнение, но уже поздно было сомневаться: сразу указали им место для размещения, сразу　приветливый и расторопный хозяин повел Базыкина и его командиров в хату.　

Тут они и поняли все. В хате было много народу. Бросился в глаза трезубец, проклятый трезубец националистов, маленький металлический значок — то на груди, то на рукаве, то на шапке присутствующих в доме. Да и без трезубца понятно было, что это за люди: настоящих людей из народа никогда не спутаешь с людишками, которые подделываются под народ, щеголяя висячими усами, широченными шароварами и вышитыми рубашками.　

Не давая партизанам опомниться, националисты навалились на них. Базыкину удалось, выхватив финку, нанести удар одному из своих противников, а потом его повалили и связали.　

А на улице поднялась стрельба и крики, там тоже застигнутые врасплох партизаны погибали в неравном бою с многочисленными жовто-блакитными бандитами.　

Пятерых, Базыкина в том числе, националисты взяли живыми; Глазов, Шура Дорошенко и почти все остальные были убиты в этой схватке, и только немногим удалось уйти, отстреливаясь от врага.　

Пономарчук, первым из спасшихся пришедший в лагерь Логинова, рассказал о гибели отряда. Логинов двинулся к месту катастрофы, чтобы выручить взятых в плен и не успел: националисты поторопились расправиться с ними.　

Наших товарищей судили страшным средневековым судом. На окраине хутора сколочена была плаха, и палач с топором ждал свои жертвы. Атаман, тот самый приветливый, который вчера улыбался Базыкину, восседал за судейским столом, а рядом с ним — два попа и два немецких фашиста в полной форме, очевидно, предатели украинского народа уже не считали нужным скрывать, кому они служат.　

Партизан допрашивали, но не добились от них ни слова, и только Казя, маленькая, хрупкая на вид женщина, когда ее спросили, сколько бойцов в наших отрядах, крикнула:　

— Много! Так много, что всех вас передавят!　

Партизан четвертовали. Здоровенный бандеровец рубил им руки и ноги, взмахивая блестящим топором и крякая, как мясник, при каждом ударе. Рубил не торопясь,　чтобы продлить муки и насладиться этими муками. И атаман, и два попа, и два гитлеровца одобрительно кивали головами.　

…Только в феврале 1944 года атаман этой шайки был пойман партизанами и казнен.