По ту сторону фронта (книга вторая)

Польские гости. Прощание

Каплуну, да и каждому партизану его бригады на всю жизнь, наверно, запомнилось урочище Михерово — участок леса, окруженный болотами, неподалеку от местечка Малорыто, юго-восточнее Бреста. В каждой радиограмме комбриг повторял, что обстановка чрезвычайно сложна, бои почти не прекращаются, не хватает боеприпасов. А в обширном письме, доставленном очередной группой связи в середине марта, Степан Павлович описывал эту обстановку подробно и со свойственными ему нотками юмора.　

«Мы немцам и мадьярам очень понравились, они каждый день приходят к нам в гости, даже с танками. Самолеты тоже покою не дают, ищут нас, обстреливают и бомбят. Дошло до того, что в один прекрасный день немцы через болото пробрались к штабу, где у нас была авиаплощадка, а в землянках лежали раненые. И дали нам жизни. Все землянки сожгли, разрушили — мы остались на свежем воздухе. А тут еще после боя не оказалось польских гостей. Пришлось попсиховать…　

…Боеприпасы на исходе, приходится экономить. Мин к 82-миллиметровому миномету осталось пятьдесят штук. Правда, нам повезло: английские самолеты по ошибке сбросили на наши костры десять мешков груза — боеприпасы и медикаменты. Этот груз предназначался польским националистам. Спасибо союзникам, почаще бы они так ошибались…»　

О польских гостях мы слыхали и раньше. В них, собственно, и была загвоздка. Попали они к партизанам не случайно, и Степан Павлович под личную его ответственность в порядке выполнения важнейшего правительственного задания обязан был переправить их на Большую землю. Не простые гости!　

Я уже упоминал, что правительство Сикорского не столько помогало борьбе с захватчиками, сколько тормозило ее. Поэтому и популярность его в народе была невелика — народ не обманешь. Пока действовал советско-польский договор, Сикорского еще признавали, но после Катынского дела, после расторжения договора　верны ему остались разве только говоруны из буржуазно-националистических партий. Нужен был другой центр сопротивления, по-настоящему активный, тесно связанный с народом, патриотичный не на словак, а на деле. И вот в декабре 1943 года в Варшаве создан был по инициативе Польской рабочей партии верховный орган антифашистского национального фронта, получивший название Крайовой Рады Народовой и возглавляемый Болеславом Берутом.　

Вполне естественно, что с первых же шагов своей деятельности Крайова Рада Народова должна была установить связь с основным и ближайшим своим союзником — Советским правительством и с Союзом польских патриотов, находившимся в Москве. Для этой цели выбрали делегацию в составе Эдварда Осубка-Моравского, Марьяна Спыхальского, Казимира Сидора и Яна Ганемана. Это и были польские гости Каплуна. Имена мы узнали позднее, а в то время нам было известно только, что это представители нового польского правительства и что комбриг, сообщив о них нашему Московскому центру, получил задание беречь их, как зеницу ока и во что бы то ни стало переправить через линию фронта. Да еще связные поделились с нами своими впечатлениями.　

— Ученые люди, — уважительно говорили они, — один даже доктор экономических наук.　

— Опять доктор! — не выдержал Перевышко, вспомнив логиновских «докторов».　

— Нет, это и на самом деле ученый. Пожилой такой, толстый. И Степан Павлович к нему — с почтением. Он из Варшавы вышел по-городски, в ботиночках, а снегу было много, простудился, да и от ботинок одна грусть осталась. Степан Павлович увидал. Это, говорит, не партизанская обувь. Снял с себя трофейные бурки, которые под Удрицком взяли, и отдал ему. «Носи, доктор, выздоравливай».　

Трудно пришлось польским гостям. Каплун подобрал для их сопровождения группу партизан, проинструктировал их, где и как идти, показал на карте, но строго предупредил: на рожон не лезть, лучше вернуться обратно, чем рисковать.　

Группа ушла — и как в воду канула. Из Москвы каждый день запрашивали: почему нет польских делегатов? Куда они девались? А Степан Павлович и сам не знал. Отправил. Идут. Но где же они идут так долго, ведь до линии фронта не больше двадцати пяти километров? Каплун терялся в догадках, и чего только ему не приходило в голову! Живы ли они? А вдруг не сумели уберечь их наши ребята? Прифронтовая полоса кишит немцами, да националисты еще шныряют по деревням. Даже свои могли открыть по ним огонь, не разобравшись, в чем дело.　

Нервничал комбриг. А тут еще и сам-то он прихворнул, да так, что ходить невмоготу было. Ротэр, бригадный врач, сердился:　

— Операцию надо делать. Инструменты я запросил, пришлют. Укол сделаю — есть у меня одна ампула. А не то замучит вас эта болячка.　

Степан Павлович отмахивался:　

— Не до того! Немцы кругом. Уходить надо из Михерова. Вот дождемся известия, что поляки благополучно добрались до наших, и уйдем.　

А сам думал: доберутся ли?　

И ведь не добрались! Неожиданно вся группа возвратилась. Усталые, истощенные гости были вконец обескуражены неудачей. Две недели бродили они вдоль линии фронта по лесам и болотам, заваленным мартовским ненадежным снегом, и все напрасно.　

— Живыми вернулись — и то хорошо, — сказал Каплун. — Но что же мне теперь делать с вами?.　

— Отправляйте в Москву.　

— А как?　

— Самолетом.　

— Легко сказать! А как он тут сядет?.. Да еще фашисты рядом… Но попробуем.　

Радировали в Москву, что переход линии фронта не удался. Как быть? «Представьте ваши соображения», — ответили из Москвы. Первое, что мы предложили — доставить гостей на Большую землю самолетом. Кроме того, Степан Павлович сообщил второй, так сказать, резервный план: направить в немецкий тыл специальный небольшой отряд, указать по радио место встречи с нами и вывести делегатов с этим отрядом. И то, и другое нелегко и рискованно, но центр одобрил оба плана и приказал комбригу готовить аэродром.　

Выбрали в окрестностях Михерова самую обширную　поляну. Когда-то это место расчищали под посевы, а теперь оно пустовало. Посреди поляны раньше стояла тригонометрическая вышка; ее спилили во время войны, но она значилась на топографических картах, и это важно было для ориентировки. Летчику надо как можно точнее знать место аэродрома, который он будет разыскивать ночью.　

«Аэродром», пожалуй, слишком громкое слово для поляны, которую мы выбрали: ведь расчет был на простого нашего «кукурузника». Но даже и для него — для того, чтобы он мог приземлиться, а потом взять разгон при взлете, — поляна оказалась недостаточной. Потребовалось удлинить ее — вырубить лес и разровнять землю. Это было сложнее всего. Страшила не работа — партизаны, если надо, все умели. Трудно было сделать это под носом у немцев — так, чтобы они ничего не заметили. Над Михеревом ежедневно носились «мессершмитты», фашисты вели наблюдение за партизанами, бомбили и обстреливали леса.　

В таких условиях простой маскировки было мало. Партизанские связные пустили среди крестьян слух, что будто бы бригада покинула Михерово. Сами связные встречались только с абсолютно надежными людьми; остальные бойцы совсем не показывались в окрестных деревнях; боевые операции в близлежащих районах были прекращены, и командиры получили строгое указание не ввязываться ни в какие стычки с противником. Одним словом, целая бригада, состоявшая из шести больших отрядов, притаилась, словно и не было ее в этих лесах.　

На поляне, предназначенной для аэродрома, под руководством Назара Васинского стучали топорами лесорубы из отрядов Козубовского и самого Васинского. Визжали пилы. Ухали падающие сосны. И все это делалось так, чтобы ничей посторонний взгляд ничего подозрительного не увидел, чтобы с воздуха незаметно было следов свежей порубки. На подступах к будущему аэродрому стояли сильные заставы. Готовые принять бой, они, однако, всеми силами избегали его, скрываясь в молодой листве весенних кустов, стараясь ни единым движением, ни единым звуком не выдать свое присутствие. И случалось, что фашистские разведывательные группы проходили рядом, метрах в пятидесяти от партизан.　

В половине апреля аэродром был готов. В назначенную ночь каплуновцы услышали знакомый гул советского самолета и зажгли заранее подготовленные костры. Самолет сделал круг, снизился, раз и другой пронесся над самой поляной.　

Бойцы видели, что летчик махал рукой, и сквозь гул мотора услышали пронзительный голос:　

— Рубите лес!　

Самолет улетел.　

Лесорубы отвоевали у леса еще сколько-то метров для посадочной площадки, и началось ожидание, долгое, трудное. Сегодня? Завтра? Когда?..　

Плохо было в это время с питанием. Приходилось довольствоваться запасами, имевшимися в бригаде. Грызли сухари. Горячую пищу готовили два-три раза в неделю, да и то с опаской. Чтобы не выдать себя дымом, выбирали для костров смоляки да самый сухой «бездымный», как называли его партизаны, хворост.　

…Каждую ночь дежурили люди над грудами хвороста, заготовленного для костров. Самолетов все не было.　

А фашисты уже пронюхали, что партизаны никуда не ушли; снова начались бомбежки, обстрелы, прочесывание лесов, облавы. В тот день, когда гитлеровцы, прорвавшись к лагерю, сожгли партизанские землянки, гости ушли с отрядом Назара Васинского, а Степан Павлович не знал этого. Посылал на розыски и, конечно, употребляя его собственное выражение, «психовал»: ведь у них и оружия-то нет настоящего, разве что пистолеты в карманах. Увидев их живыми и невредимыми, облегченно вздохнул.　

— Товарищ Гончарук, — позвал он начальника штаба, — надо выдать делегатам автоматы. Из тех, что англичане нам по ошибке сбросили.　

И когда автоматы были выданы, сказал гостям:　

— Ну, теперь вы настоящие партизаны.　

Да, они, как настоящие партизаны, пережили труднейшие дни. Землянки не восстанавливали. Бригада целыми днями — от темна до темна, кочевала по лесу, без костров, без крыши над головой, без горячей пищи. И польские делегаты наравне со всеми, без жалоб, без нареканий, переносили трудности и не раз рисковали жизнью.　

…Фашисты узнали и об аэродроме, но поняли это по-своему. Их самолеты, кружившиеся над лесом, сбрасывали пачки специально выпущенных листовок:　

Старый, не раз провалившийся прием! Излишне говорить, что на партизан, уже знакомых с такими уловками, он не производил впечатления, тем более, что все знали, зачем построена посадочная площадка.　

— Ладно, бросайте, — говорили они, — у нас как раз не хватает бумаги. — И свертывали из листовок цигарки.　

Советские самолеты тоже появлялись довольно часто, иногда кружились над лесом, но ни один не садился.　

А время шло. И только 14 мая дождались. В двенадцатом часу ночи появились над партизанским аэродромом два «кукурузника». Сделав три круга, один из них пошел на посадку, а другой продолжал кружить.　

Партизаны бросились к приземлившемуся самолету, но летчик, увидев в отсветах костра разношерстные венгерские и немецкие мундиры, крикнул, угрожая пистолетом:　

— Не подходить!　

— Да что ты, братка, кричишь! Мы тебя столько ждали. К своим попал, не бойся.　

Летчик понял, что перед ним партизаны, вылез из кабины, и первым его вопросом было:　

— Далеко ли немцы?　

— Полтора километра.　

— Неприятное соседство. Поэтому мы и не садились. Не верилось, что под самым носом у фашистов посадочная площадка. Сколько летали!.. Не хочется все-таки угодить гитлеровцам в лапы.　

Самолет откатили на край площадки, чтобы его не видно было в тени деревьев. Приземлился второй, его тоже спрятали. И вовремя. Ночь была тихая и ясная, черные тени «мессершмиттов» то и дело мелькали в безоблачной вышине…　

А где-то, не видимые из Михерова, шли на запад советские бомбардировщики, и слышны были тяжелые разрывы их бомб…　

Около трех часов ночи «мессершмитты» исчезли, ушли, должно быть, на заправку. Так у них было заведено по расписанию. Этого только и дожидались партизаны.　

Пора!　

Начали прощаться. Два месяца скитаний по Михеровскому урочищу под артиллерийскими обстрелами и бомбежками сдружили польских гостей с партизанами. Все мелкие неприятности забылись. Старший из поляков, не по годам, а по авторитету, неофициально возглавлявший группу, отцепил кинжал, который носил у пояса все эти трудные дни, и передал его Каплуну.　

— Пусть это будет знаком нашей дружбы. Мы братья по оружию.　

Чтобы никому не было обидно, мы в каждую машину посадили по одному представителю ППС и по одному — ППР. Самолеты один за другим поднялись и исчезли в густой синеве ночного неба.　

Польские представители были благополучно доставлены в Коростень, а оттуда — в Москву. Через несколько дней радио известило мир о том, что сформировано новое польское правительство и бойцы второй партизанской бригады с понятным волнением слушали речь главы этого правительства — Э. Осубка-Моравского, совсем недавно сидевшего вместе с ними у партизанских костров.　

Задание выполнено. Командиру и всему личному составу бригады была объявлена благодарность и приказано представить материал для награждения наиболее отличившихся бойцов и командиров.　

Не надо больше жечь костры на аэродроме, да и сам аэродром уже не нужен. Покинув его, партизаны расположились на юго-западной опушке Михеровского леса. Всего в двух километрах отсюда, за труднопроходимым болотом, станция Ляховичи; паровозные гудки доносятся до лагеря. В Ляховичах гарнизон, но фашисты притихли, не беспокоят партизан, и, пользуясь этим, бригада готовится к дальнейшему походу на запад.　

Ничто, казалось бы, не задерживало Каплуна в Михерове, но мешала болезнь. Она не отпускала комбрига, и в конце концов Ротэру удалось настоять на операции.　

— Лучше потерпеть немного, чем так вот перемогаться, — говорил он. — Как вы будете чувствовать себя　на походе!.. А фашисты молчат. И операция не такая уж сложная; полежите немного, и все.　

Операция и, в самом деле, не была бы трудной в нормальных условиях, но у партизанского врача по-прежнему недоставало медикаментов, а инструменты, о которых столько раз запрашивали Большую землю, так и не прислали. А ведь могли бы прислать с теми же «кукурузниками», которые унесли польских гостей. Хирург собрал весь свой инвентарь, и самым главным орудием его оказалась бритва. Хорошая, острая, но все-таки не ланцет. Вместо операционной устроили навес на жердях, под ним — самодельный стол.　

Операция прошла благополучно, но для обезболивания у врача была одна только ампула — на один укол. Действия этого укола не хватило на все время, пришлось Степану Павловичу покричать под бритвой хирурга, поминая всех святых и грешных.　

Потом надо было неподвижно и спокойно лежать семь или десять суток. А какое у партизана спокойствие? Через день после операции пропал один из бойцов бригады. Поставили его часовым, а вскоре на посту этого бойца не оказалось. Его не убили, не захватили в плен — он сбежал.　

Степан Павлович заметил, что начальник штаба шепчется о чем-то с командирами.　

— В чем дело?　

Не хотели говорить, но комбриг настоял, и ему доложили о пропавшем бойце.　

— Он, что же, местный? — спросил Каплун.　

— Да нет, винницкий. Вы, может быть, помните: весной, в марте кажется, наши хлопцы принесли в лагерь раненого красноармейца. Вот он.　

Верно. Степан Павлович не забыл этот случай. Возвращаясь после диверсии, партизаны нашли человека в советской военной форме, лежавшего в кустах около шоссейной дороги Брест — Ковель. Он был в тяжелом состоянии и все жаловался, все боялся умереть. Про себя рассказал, что отстал от группы разведчиков, посланной со специальным заданием во вражеский тыл. Его вылечили, зачислили в отряд, но использовали только на хозяйственных работах да в лагерных караулах. Когда, бывало, у партизанского костра вспоминали товарищей, взятых в плен и замученных гитлеровцами, он　не проявлял ни гнева, ни злости, а только боязливо морщился. Стараясь спрятать страх, говорил, отводя глаза в сторону: «Не может быть. Не имеют права мучить тех, кто сдался в плен».　

На него сердились, над ним смеялись, но он из боязни не хотел верить в самое страшное. Потому и не брали его на боевые дела. Не из того теста сделан, слаб духом.　

Да, не из того он был теста — чужой среди партизан. И вот как он отблагодарил за то, что его вылечили и пригрели: убежал. Должно быть, смутили его фашистские листовки.　

Вскоре стало известно, что беглец — в Ляховичах, у гитлеровцев.　

— Ну, теперь жди беды! — сказал комбриг.　

Он твердо знал жестокий, десятки раз проверенный опытом закон: трус рано или поздно становится предателем. Какое уж тут спокойствие, какое лежание!.. А встать он все равно не мог.　

И беда пришла. На четвертый день после операции предатель повел фашистов к партизанскому лагерю. Его видели на болоте, его ждали партизанские автоматы, но, когда началась перестрелка, он исчез.　

Пули посвистывали над больным комбригом.　

— Не смейте вставать! — кричал Ротэр. — Носилки! Давайте носилки!　

Схватка была недолгая. Враги бежали, оставив на болоте более двух десятков трупов.　

Партизаны не стали дожидаться второго нападения. Своими тайными тропами двинулись они в сторону Бреста. На запад! Тяжелые дни михеровского сидения остались только в памяти да в стихотворении партизанского поэта Ободовского.　

КРУГОМ НАС ВРАГ　

Может быть, у читателя создается впечатление, что в Михеровском урочище каплуновцы (целая бригада!) выполнили одно только задание — отправили польских гостей на Большую землю. Это не верно. Они не прекращали своей основной работы, только диверсии совершали не в ближних, а в отдаленных от Михерова районах. Всякий лес изрезан звериными и охотничьими тропами, которых почти не замечают, которым не доверяют, которых боятся чужие люди. Продовольствия по ним не провезешь, а партизан ужом проползет. И ползали, почти ежедневно пробираясь сквозь кольцо врагов с грузом взрывчатки за спиной. За время Михеровского сидения вторая бригада взорвала восемьдесят пять фашистских эшелонов и подбила на шоссейных дорогах более двадцати пяти автомашин.　

Партизаны уходили на запад. Вот уже и Черный, и Вершигора, и Макс — там, за Бугом. Василенко приближается к Белгораю. Тихонов ведет к Люблину отряд погибшего Федорова. И мы готовы к выступлению — только бы прилетели обещанные самолеты с грузом да отдал приказание наш московский центр.　

^{Командир отряда А. Ф. Филюк с группой партизан в Польше}

Я чувствовал себя неважно: выдастся день получше, я брожу по лагерю, непосредственно участвуя во всех делах; день похуже — и я лежу в землянке, выслушивая доклады заместителей.　

Это раздражало, но никак не отражалось на моих планах. Ни малейшего сомнения в том, что я скоро встану, у меня не было. Думалось, стоит сняться с места, и здоровье само вернется. Казалось, что и все думают примерно так же.　

Вдруг пришла, удивившая и, пожалуй, даже обидевшая меня радиограмма. Нашему соединению приказано было выступать, не дожидаясь самолетов с грузом, а мне по состоянию здоровья сдать дела Хомчуку и возвратиться на Большую землю.　

Я обрушился на Маланина с упреками:　

— Кто сообщил в Москву о моем здоровье? Кто разрешил? Что я — неизлечимый? Безнадежный? Инвалид?　

Наговорил много и, сгоряча, несправедливо. А дышать было трудно, и я еще больше злился от этого. Маланин спокойно и терпеливо объяснял, что вот они посоветовались и решили, что нельзя больше скрывать мою болезнь. Так будет лучше и для меня, и для дела.

Лучше! Не важно, как для меня, — для дела лучше!.. Легко сказать!.. А ведь мне надо все это передумать, пережить… и с горечью согласиться, что действительно так будет лучше для дела.　

Почти три года идет война, и все время я был уверен, что буду участвовать в ней до победы, если только меня не убьют. И вот мне приходится, как говорят спортсмены, сойти с круга перед самым финишем. Очевидно, до конца войны я уже не успею вылечиться. Не успею! Это не обида юноши, который жалуется на то, что поздно родился. Я военный, это моя специальность, у меня есть и знания и опыт, которые я уже не смогу вложить в дело победы. У меня есть друзья, с которыми я связан боевыми трудами и кровью. С ними хотелось бы мне встретить победу. И вот приходится расставаться, прощаться, сдавать командование в тот момент, когда соединение уходит на запад. Значит, я не смогу довести дело до конца. Конечно, обидно!..　

А дальше?.. Что будет дальше?.. Вот меня вылечат, поставят на ноги — куда идти? Сегодняшние партизаны пойдут на заводы, в колхозы, начнут восстанавливать города и села. А я всю жизнь отдал армии. Опять — в армию? Но ведь за последние годы я даже не видел наших регулярных частей. Армия во время войны далеко шагнула вперед, а я, наверно, отстал. Чем я могу быть полезен? Много ли может дать для строительства регулярной армии мой партизанский опыт? Значит, переучиваться, перестраиваться? Тамуров выучится, станет командиром. Перевышко пройдет какие-нибудь дополнительные курсы. А я?.. Если это и возможно в моем возрасте, то, во всяком случае, не легко… И еще болезнь! Неужели я так серьезно болен?..　

Я сдавал дела, подолгу беседовал с товарищами, заходившими ко мне попрощаться, но едва оставался один, невеселые мысли снова одолевали меня. Я старался не подавать виду. Говорил не «прощайте», а «до свидания», «увидимся в шесть часов вечера после войны» (эта фраза была тогда в моде). Говорил, а сам думал: где-то мы увидимся? Какова будет эта послевоенная встреча?..　

Все мы мечтали о возвращении к семье, к родным, и я, с тех пор как нашел семью, не меньше других мечтал об этом. Да, конечно, это очень хорошо, что я буду выздоравливать среди близких, и, если даже придется отлеживаться в госпитале, Нюся и девочки будут навещать меня. И я, как ни болен, все-таки смогу позаботиться о них. Это хорошо. Тоска по ним, кажется, ни на минуту не оставляла меня. Но война еще не окончена!.. Тяжелое ощущение, что я не встретил день победы с оружием в руках, не доделал чего-то, тяжелым камнем лежало на сердце. Никто не упрекнет меня, но это ощущение не скоро пройдет.　

Погожим весенним утром покидали мы лагерь. Со мной на Большую землю ехали Перевышко, Тамуров, Сенька и Есенков. Да еще до Рафаловки должны были нас сопровождать человек двадцать верховых.　

Полулежа в бричке (мне опять нездоровилось), я в последний раз махнул рукой товарищам, в последний раз поглядел на наши приземистые домики и землянки.　

— Трогай!.. Счастливо, друзья! Желаю успехов!　

Зацокали копыта коней, затарахтели колеса…　

А война, тайная, жестокая, трущобная, словно не хотела отпускать меня, предъявляла какие-то свои права. Я все еще жил этой войной. Леса по дороге напоминали о наших походах, воскрешали память о погибших героях. В Езерцах нам сообщили, что националисты уже пронюхали о нашем отъезде и устроили засаду где-то около Мульчичей. Мы поехали другой дорогой, через Бельскую Волю, но все время держали наготове автоматы. Это и есть лесная война. И на станции, и даже в вагоне на Большой земле я не мог сразу отделаться от обычной нашей настороженности. Здесь Большая земля, здесь нет врагов, но я слишком привык вслед за стуком колес слышать взрывы, бросающие под откос проходящие мимо меня эшелоны. Сейчас колеса стучат подо мной, взрывов не будет. И все же трудно было заставить себя заснуть в первую ночь на Большой земле.