По ту сторону фронта (книга вторая)

Каплун держит железную дорогу

В ночь возвращения с Большой земли, когда, приземлившись, собрались мы у сигнальных костров, поздравляя друг друга с благополучным перелетом и обнимая встретивших нас товарищей, где-то далеко за лесом вспыхнула вдруг артиллерийская и винтовочная стрельба. Я знал, что отряды Каплуна расположены близко от фашистских гарнизонов и не раз уже подвергались облавам, и поэтому насторожился.　

— Что это такое?　

Но Степан Павлович был спокоен.　

— Это наши дорогу разбирают.　

— Разбирают?　

— Да. Мы дали обязательство. Вот уже сколько дней… Считайте — с пятнадцатого августа держим дорогу.　

— Как это понять?　

— Так и понимайте: не пропускаем ни одного состава.　

Ковельский, Брестский, Сарненский, Лунинецкий, Здолбуновский и Коростеньский железнодорожные узлы работали с большими перебоями еще с начала 1943 года, а к весне они уже полностью были под контролем партизан. Гитлеровское командование вынуждено было признать, что оно не может справиться с народными мстителями. Каких только мер не принимали фашисты! Ночное движение на этих дорогах было почти совсем прекращено. Некоторые составы сопровождались бронепоездами, впереди которых прицеплялись платформы с песком, чтобы паровоз не подорвался на партизанских минах. В пассажирских вагонах у стен зачастую устанавливались броневые щиты, а пассажиры, проезжая партизанский край, ложились на пол в ожидании обстрела. Охранные батальоны патрулировали полотно. Сначала они состояли из польских фашистов, но поляки не справились, гитлеровцы заменили их чехами, потом венграми, румынами, французами, бельгийцами и в конце концов вынуждены были поставить немецких солдат. В помощь этим охранникам постоянно придавались подразделения так называемых «казаков» — предателей, о которых я уже не раз упоминал. И все же это приносило мало пользы: эшелоны продолжали взрываться, железнодорожные линии выходили из строя. Важнейшие грузы надо было отправлять окольным путем, через Румынию.　

В апреле командующий гитлеровскими вооруженными силами на Украине генерал авиации Котцингер послал в эти места генерал-майора Неймайера инспектировать охранные войска и выяснить на месте, почему так плохо работают железные дороги. Доклад этого инспектора был неутешителен.　

Генерал сетовал на то, что народные мстители не дают возможности «органам гражданского управления» (т. е. сельуправам, бургомистрам и т. д.) выполнять их основные функции — доставлять продовольствие и фураж гитлеровской армии; других функций он за ними, вероятно, и не признавал. «Только под охраной сильных истребительных команд можно доставлять скот и зерно», — констатировал он.　

Не обманывался генерал и в состоянии охранных войск, сообщая, что «личный состав охраны слишком устал и отупел», что солдаты месяцами остаются на своих постах в полной боевой готовности, не могут сходить в баню, не могут избавиться от вшей, да подчас и умыться и выспаться не могут. Солдат мало, и недостаток их не позволяет проводить операции в стороне от железной дороги.　

Весь доклад был проникнут пессимизмом, но в конце с наигранной бодростью старого военного, который не имеет права унывать, генерал предлагал практические мероприятия по борьбе с партизанами. Изобрести что-либо новое он не мог и поэтому требовал усиления того, что и так уже делалось фашистами, и делалось безуспешно. 　

Должно быть, солдафон прусской школы все еще верил в неодолимость немецкой военной машины.　

Кое-какие меры были действительно приняты по этому докладу. Количество охранных войск увеличилось. Правда, они не осмеливались проводить те операции в стороне от железной дороги, о которых упоминал Неймайер, но патрули стали появляться у полотна так часто, что нам и в самом деле, трудновато стало ставить свои мины.　

Мы ответили фашистам засадами, неожиданными нападениями на патрульных, выстрелами и гранатами из придорожных кустов. Мы хотели добиться, чтобы они перестали безбоязненно разгуливать по насыпи. И надо сказать, что на нашей стороне были немалые преимущества. Ведь гитлеровцы волей-неволей должны охранять дорогу все время, а мы для своих нападений могли выбирать любое место и любой час. К тому же, кроме отрядов нашего соединения в этих же районах, на этих же дорогах работали отряды Ровенского подпольного обкома, работали федоровцы, сабуровцы, медведевцы. Иногда по нескольку групп из разных соединений гонялись за одним эшелоном. Соревнование между группами перерастало в соперничество, соперничество — в пререкания и споры. «Куда вы лезете? Это — наше место!»　

Так, например, получилось одной июльской ночью на дороге Сарны — Лунинец. Подрывники из бригады Каплуна залегли около насыпи, издали услышали шум идущего поезда, поставили мину. Тянулись напряженные и даже несколько торжественные минуты ожидания. И вдруг метров за триста от них паровоз взорвался на чьей-то чужой мине. Досада, разочарование, негодование. Обманули! Перехватили! Перехитрили! Словно что-то, уже принадлежавшее им, украли у них из-под самого носа. А на самом деле это партизаны Ровенского соединения во главе с Алексеем Ососкало выполняли свое задание.　

Каплуновцы сгоряча крупно поговорили со своими удачливыми конкурентами и, возвратившись в лагерь, вынуждены были доложить, что задание по такой-то причине не выполнено, вернее, выполнено другими.　

— Разыщите мне этого Ососкало, я ему покажу, как залезать на нашу территорию, — вскипел Степан Павлович.　

Долго искать не пришлось — Ососкало был на Хочинских хуторах. Когда он явился к комбригу, тот еще не успел остыть.　

— Что ты пришел гадить мне тут под носом! — разразился Каплун. — Суетесь не в свое дело!　

Ососкало обиделся и сделал вид, что не понимает.　

— Вы это о чем, товарищ комбриг?　

— Не догадываешься? А чтобы эшелон перехватить, на это у тебя догадка есть?　

— Я выполнял задание.　

— Будто бы без твоего задания мы не сможем обслужить свой участок! Нашлись помощники!　

— Мы не помогаем. Мы работаем в Высоцком районе. Мне давал задание Мисюра, он голова Высоцкого района.　

— Ты еще спорить будешь! — не унимался Степан Павлович. — Голова!.. Голова — это не военная должность. Вот когда прогоним немцев, тогда пускай голова и распоряжается.　

Каплун уже чувствовал, что, пожалуй, хватил через край в этом разговоре, но все еще не мог успокоиться. Ососкало так и ушел от него обиженным. Пожаловался Мисюре. А Мисюра действительно не только командовал Высоцким районным отрядом, входившим в Ровенское　соединение, но и был выдвинут на пост «головы» — председателя Высоцкого райисполкома и как таковой, вполне естественно, считал себя хозяином района. Он обиделся еще больше, чем Ососкало, и доложил Бегме. И пришлось Василию Андреевичу самому разрешать этот, казалось бы, мелкий, а на самом деле очень серьезный вопрос. Степану Павловичу, который, конечно, понимал, что погорячился, что был неправ в этом деле, пришлось лишний раз покраснеть, слушая спокойные слова секретаря подпольного обкома.

^{Подрывники на отдыхе}

Были такие столкновения и в других местах. Иногда партизан нашего соединения, высылавшего подрывные группы в семь областей, объявляли самовольными захватчиками чужих участков, рассматривая это как порубку в казенном лесу или потраву соседского поля. Инженер М. С. Шварак рассказывал мне, что, когда их взвод взорвал около Бреста два эшелона, командир отряда брестских партизан заявил, что записывает эти эшелоны на счет своего отряда.　

— Потому что этот участок находится под нашим контролем, — объяснил он. — И больше я не позволю вам рвать здесь поезда.　

Заявление было категорическое, и только после долгих переговоров пришли к соглашению: результаты наших операций в тех местах будут делиться пополам между нашим и Брестским соединениями. Получилось что-то вроде пошлины, вроде налога за право охотиться на чужой земле.　

Теперь такое ведомственное, или, вернее, областническое, деление сфер действия может показаться странным и даже смешным, но тогда честные и горячо преданные своему делу люди самым серьезным образом принимались делить районы деятельности, запрещали, разрешали, взымали дань.　

Газета «Червоный прапор», издававшаяся Ровенским подпольным обкомом, даже поместила на своих страницах статью с выразительным названием «Чертова теснота». Да, в районах важнейших объектов нашей работы нам становилось тесно, мы досадовали на это, спорили и ссорились, но в конечном счете «чертова теснота» была показателем нашей возросшей силы. Надо было только правильно использовать эту силу — бросить избыток ее на другие объекты, например на шоссейные дороги, по которым немало шло автомашин и обозов с продуктами и фуражом для гитлеровской армии.　

В августе 1943 года на собрании коммунистов второй бригады обсуждалось положение ЦК КП(б)У и Украинского штаба партизанского движения о представлении к правительственным наградам партизан, особо отличившихся при выполнении боевых заданий.　

Когда кончилось чтение документа, Каплун сказал:　

— Мы не хуже других. Каждый из нас, да и вся бригада в целом, может заслужить ордена. Нашу работу высоко оценивают, и мы обязаны откликнуться на это делом. Обязаны оправдать.　

Все наперебой заговорили. Разумеется, каждому хотелось, чтобы его дела и дела его бригады были отмечены наградой.　

— Надо оправдать!.. Обязаны… Заработаем!..　

Но тут же вспомнилась «чертова теснота» на главных объектах диверсий, и начались сомнения, возражения, споры.　

— Да разве теперь оправдаешь!.. Теперь по всем дорогам подрывники сидят с минами, как рыбаки с удочками. По неделе приходится ждать очереди… Нет, теперь не заработаешь! Не оправдаешь!..　

Степан Павлович уже подумал об этих возражениях, и у него был готов ответ.　

— Мы вот как оправдаем, — предложил он. — Сидеть, как рыбаки с удочками, нам незачем, пускай другие сидят. От нас требуется не пропускать к фронту фашистские эшелоны, мы их и не пропустим. На нашем попечении дорога Сарны — Лунинец. Сейчас она особенно нужна фашистам, а мы ее закроем, совершенно прекратим на ней движение. Каждую ночь будем разрушать — пускай восстанавливают.　

Предложение понравилось.　

— Хо-хо! — крикнул кто-то. — Дорога встанет, а рыбаки так и будут сидеть без почина.　

Обсудили подробно, взвесили все возможности — трудно, но справимся — и приняли предложение Каплуна.　

С 15 августа вторая бригада начала «рельсовую войну». Степан Павлович, не жалея взрывчатки, каждую ночь высылал на линию 10–15 боевых групп. Они не дожидались эшелонов. Пока специально выделенные группы прикрытия вели перестрелку с железнодорожной охраной, подрывники на участке километров в сорок минировали от 100 до 150 рельсов, по общему сигналу поджигали кончики бикфордова шнура и бежали в укрытия. Взрывы, гремевшие один за другим, в свою очередь служили сигналом для групп прикрытия: прекратив стрельбу, они вместе с подрывниками исчезали в темноте ночных лесов. Дорога выходила из строя на сутки, а то и на двое.　

Однако работать так долгое время партизаны не могли. Расходовать по сорок килограммов тола и по сотне взрывателей за одну ночь — слишком расточительно. Дело было не столько в толе, недостатка в котором мы тогда почти не ощущали, сколько во взрывателях, которые мы получали с Большой земли, — их надо было беречь.　

Оставалось одно, разбирать железнодорожный путь вручную. Мы делали это и раньше, когда у нас не хватало взрывчатки, делали в очень небольших масштабах — только бы устроить очередное крушение — и знали, что на это требуется много времени и много рабочей силы. Теперь у Каплуна масштабы были неизмеримо больше: надо разобрать столько полотна и так, чтобы фашисты не сумели восстановить его сразу. Это, пожалуй, потребовало бы усилий всей бригады, да и неизвестно, сколько бы ей удалось разрушить: ведь надо было не только развинчивать рельсы, но и охранять работающих, охранять значительными силами и довольно продолжительное время. И, конечно, нельзя было ради одного лишь этого дела срывать выполнение всех остальных заданий.　

Нашелся выход и из этого положения. На помощь партизанам призваны были крестьяне Хочина, Милячей, Белой, Бухличей, Жадени, Ворони и других близлежащих селений — что-то вроде народного ополчения, которое мы организовали в Белоруссии осенью 1941 года Несмотря на трудности и риск, многие рады были помочь народным мстителям, других увлекали наши агитаторы, третьи шли, как говорят, «за компанию», чтобы показать, что и они не хуже людей. Иному и не хотелось бы — он и заворчит и закряхтит, а все-таки пойдет, понимая это дело как трудовую повинность, которую он обязан выполнить.　

В общем, операции проходили так. С утра старики или женщины появлялись под видом косарей, пастухов, собирателей ягод и хвороста у самой линии и вели наблюдение за фашистами, чтобы выяснить, как восстанавливается полотно, где роются окопы, где располагаются засады. Вечером в разведку шли партизаны, чтобы окончательно установить места предстоящих диверсий, и старики указывали им:　

— Вот тут весь день копали да еще на седьмом километре копали, туда и наших мужиков выгнали… А у деревянного моста путь починили и насыпь подправили. Но только там два станковых пулемета.　

Старики знали, что надо было видеть и запоминать.　

Потом партизанскими тропами неслышные и невидимые в сгущающейся темноте выходили на линию отряды прикрытия. Сметая патрули и случайные группы фашистов, они очищали от охраны железнодорожное полотно на два — три километра от места предстоящей работы. Отряды эти были достаточно сильны, чтобы задержать возможное наступление фашистов.　

И уже после этого появлялась рабочая команда. Она многочисленнее обоих отрядов прикрытия. И двигаться тихо, как надлежит военным во время ночной операции, она не может — все здесь скрипит, дребезжит, позвякивает, перекликается.　

— Э-э… цоб-цобе!　

— Одерни, Ондрий!　

— Погоняй!　

Это обоз. Это целая сорочинская ярмарка загомонила в темноте вдоль железнодорожной насыпи — более полутораста подвод с могучими неторопливыми волами и сотни четыре крестьян. Но организованы они не по-ярмарочному. Они группируются вокруг отрядов и подчиняются командирам второй бригады. Руководят их работой железнодорожники — мастер И. Булгак, бригадир Д. Провальский, машинист В. Сенько и другие. Партизаны забрали в железнодорожных будках на линии все инструменты. Чего не хватало, изготовили деревенские умельцы в кузницах партизанского края. Кроме того, по приказу командования каждый отряд запасся шестьюдесятью крепкими дубовыми кольями — это тоже немаловажный инструмент.　

Несколько групп сразу начинают работу. Развинчены болты на стыках.　

— А ну, давай!　

Целая артель подводит колья под рельс.　

— Раз, два — взяли!.. Е-ще — взяли!..　

Все звено железнодорожного пути — оба рельса вместе со шпалами — медленно поднимаются с одной стороны.　

— А ну, еще!　

И опрокидывается шпалами вверх на другую сторону на подложенные внизу крепкие бревна, заменяющие катки.　

Впрягают волов и, подкладывая новые катки, волокут все это звено куда-нибудь подальше — в болото, в лес, чтобы ремонтники не могли добраться до него.　

Все это происходит под грозный аккомпанемент выстрелов. С самого начала, как только партизанские заградительные отряды растревожат железнодорожную охрану, она не прекращает пальбу, но партизаны ответным огнем не дают ей приблизиться, и дальние выстрелы не приносят вреда. Потом вступают в бой гарнизоны ближайших станций. Не осмеливаясь наступать, они из минометов и орудий бьют в темноту, и хотя все у них тут измерено и пристреляно, обстрел вслепую не дает сколько-нибудь ощутительных результатов. Да фашисты, вероятно, и не рассчитывают на точное попадание: они хотят испугать людей, разрушающих дорогу, посеять среди них панику. И на самом деле, многие из партизанских помощников пугаются, нервничают, особенно в первое время, но потом, видя, что стрельба не приносит урона, привыкают — на оккупированной фашистами земле люди притерпелись ко всяким страхам.　

Работают партизанские помощники, что называется, на совесть: не только снимают рельсы, но и самую насыпь уродуют, елико возможно, телеграфные столбы спиливают начисто, а провода забирают себе — на гвозди; это является своеобразной оплатой их тяжелого ночного труда.　

Под утро с сознанием выполненного долга люди уходят по тем же лесным тропам, а на изуродованной насыпи остаются последние их подарки — патриотические воззвания и свежие сводки Совинформбюро. Да под землей сторожат фашистов противопехотные мины партизанского производства. Немцы боятся этих мин и, приступая к восстановительным работам, перегребают всю землю вокруг граблями, укрепленными на длинных шестах, но грабли берут в глубину сантиметров на пять — семь — не больше, а мины закладываются в землю сантиметров на десять — двенадцать. И снова гремят взрывы, и снова задерживается ремонт.　

Конечно, до такой высокой техники разрушения дошли не сразу. Колья, перевертывание рельсов и шпал целыми звеньями и перевозка их на волах — результат опыта и партизанского изобретательства. И если в начале «рельсовой войны» бригаде Каплуна удавалось разобрать за ночь четыреста-пятьсот метров железнодорожной колеи, то с применением всей этой техники дело доходило в отдельные ночи до 1600–1800 метров.　

Стратегическое значение дороги Сарны — Лунинец возрастало по мере успехов Советской Армии, и особенно после поражения фашистов на Орловско-Курской дуге, а дорога бездействовала, потому что ночами на ней хозяйничали партизаны. Днем, снова становясь хозяевами, фашисты пытались восстанавливать ее, и надо отдать должное немецкой аккуратности: ежедневно с обеих сторон, от Сарн и от Лунинца, выходили к месту диверсий ремонтные поезда. Каждый состоял из пяти обычных вагонов, пяти бронированных и трех платформ с песком перед паровозом, чтобы предохранить его от неожиданной партизанской мины. В вагонах сто рабочих, пятьдесят охранников и все необходимые материалы, до костылей включительно.　

Сначала, когда каплуновцы подрывали рельсы, гитлеровцы меняли их все. Потом стало не хватать рельсов, да и приноровились подгонять обломки по длине, подравнивать края и свинчивать их, как настоящие. Это давало большую экономию в материале, но было гораздо труднее, занимало лишнее время.　

Когда партизаны начали разбирать путь и увозить рельсы, фашистам стало намного труднее: ведь, по существу говоря, надо было строить заново довольно большие куски дороги. Если партизаны разбирали за ночь полкилометра, то ремонтники едва успевали восстановить за день метров триста — четыреста. И партизаны снова уничтожали результаты их работы в каких-нибудь три часа.　

Это было жестокое соревнование, и каплуновцы посмеивались, что «дневная смена» никак не может угнаться за «ночной сменой». Кстати, эти выражения — «ночная смена» и «дневная смена» — пущены были в ход самими немцами, покрикивающими на рабочих:　

— Арбайтен! Арбайтен! Ношной смена лютше работайт.　

В конце сентября, когда общее протяжение разрушенного пути достигло двенадцати километров, гитлеровское командование, отчаявшись в успехе «дневной смены», приступило к строительству дзотов вдоль всей дороги на расстоянии километра один от другого. На работу силком выгоняли местных жителей, и случалось, что крестьяне, только что вернувшиеся из «ночной смены», попадали в «дневную». Это было тяжело, но отказываться было нельзя — ведь не скажешь фашисту, что всю ночь помогал партизанам. А некоторые шли в «дневную смену» специально по заданию партизан. Разумеется, люди не столько работали на фашистов, сколько делали вид, что работают. Дело двигалось медленно, качество работы было никудышное. Иной раз стены дзотов обваливались безо всякой, казалось бы, причины, часто их уничтожала «ночная смена».　

А было и так. Построили фашисты дзот для охраны моста через реку Горынь у самой станции. Из Лунинца приехала приемочная комиссия. Военный комендант станции — хозяин, довольный солидным сооружением, — водил приехавших вокруг дзота, показывая возможности обзора и обстрела, доказывая, что мост теперь в безопасности. Потом подошел к двери, но едва только тронул ручку, как раздался взрыв. Многие были ранены, а сам комендант, оставшись без ног, не мог уже ходить по нашей земле. Подобные случаи происходили и в других дзотах.　

Вскоре Каплуну доложили, что на станции Белая появился фашистский бронепоезд. Степан Павлович рассердился. Попало и командирам подрывных групп, дежуривших на линии, и командиру отряда, и работникам штаба.　

Дело в том, что перегон Белая — Удрицк был важнейшим участком «рельсовой войны», и напряженность «соревнования» партизан с ремонтниками достигла на нем в это время наивысшей точки. Умело используя бронепоезд, гитлеровцы могли, чего доброго, восстановить дорогу.　

— Как это вы проморгали! — сетовал комбриг. — Теперь придется поправлять. Во что бы то ни стало надо подорвать бронепоезд.　

Задача не из легких: следовало иметь в виду не только неуязвимость и огневую мощь самого бронепоезда, но и железнодорожную охрану, и ближайшие гарнизоны, которые тоже примут участие в бою, и те подкрепления, которые бросят немцы из Сарн, Столина, Лунинца и т. д. Но задачу эту необходимо было выполнить, хотя бы силами всей бригады.　

Степан Павлович тут же собрал командиров, составлен был план операции, и к ночи партизаны вышли к назначенным пунктам. Дорогу должны были минировать в четырех местах: Бовгира (отряд им. Котовского)　около Домбровицы, чтобы не допустить подкреплений с юга; Борейко (отряд им. Кирова) между Столином и Горынью, чтобы не допустить подкреплений с севера; и еще две подрывные группы, уже во время боя, заложат мины на перегоне Белая — Удрицк, чтобы отрезать бронепоезд от обеих станций.　

Сам Каплун с отрядами им. Ворошилова (командир Лагун), им. Суворова (командир Христофоров) и им. Щорса (командир Васинский) пошел выбивать фашистов из Белой. Атаковать бронепоезд на станции партизаны, конечно, не могли, надо было выманить его оттуда. Специально выделенная группа поднялась на полотно и начала развинчивать и растаскивать рельсы, стараясь произвести побольше шуму (расчет был на то, что ночью далеко слышно). Остальные бойцы приведенных Каплуном отрядов залегли вдоль дороги.　

Ждать пришлось недолго. На станции зашевелились, забегали, послышались паровозные гудки, и вот бронепоезд тяжело загрохотал по рельсам. Приблизившись к тому месту, где каплуновцы разбирали путь, фашисты открыли по ним огонь. Партизаны ответили не только с насыпи: с обеих сторон вдоль дороги заговорили автоматы и пулеметы, и даже партизанский миномет ударил откуда-то из темноты.　

Командир бронепоезда, увидев, что дело плохо, приказал дать задний ход, но группа подрывников уже успела поставить мину между бронепоездом и станцией.　

Взрыв. Две платформы полностью вышли из строя. Отцепив их, гитлеровцы снова двинулись вперед, чтобы прорваться на Удрицк, но и здесь их ожидала мина. Новый взрыв — и еще четыре изуродованные платформы остались на месте. Пути к отступлению бронепоезду были отрезаны с обеих сторон.　

Немцы хотели отсидеться в бронированных вагонах, открыв ураганный огонь изо всех видов оружия. Но и каплуновцы не прекращали огня, а партизанский минометчик Морозов метко бил по крышам вагонов. Фашисты не выдержали и, покинув вагоны, с немалыми потерями бежали в Сарны — сорок шесть километров лесами и болотами.　

Поезда, спешившие им на помощь с севера и с юга, подорвались на партизанских минах, один у Домбровицы, другой севернее станции Горынь.　

Народные мстители овладели бронепоездом. Паровоз был в полном порядке, на парах. Каплун спросил:　

— А ну-ка, нет ли у нас машиниста?　

И такой нашелся. Это был Сенько — комсомолец, командир подрывной группы, которая минировала в эту ночь полотно около Удрицка. Прежде чем уйти в отряд, он, и в самом деле, водил поезда по этой дороге. Заняв место машиниста, он повел бронепоезд к Удрицку, беспрестанно давая тревожные гудки. Около того места, где торчали исковерканные его миной платформы, остановился. Дальше не пройти, на станцию не ворваться. Да это и не потребовалось: нескольких орудийных выстрелов, пусть даже не попавших в цель, достаточно было, чтобы удрицкие фашисты удрали на станцию Горынь.　

Сенько дал задний ход. Продолжая гудеть, бронепоезд дошел почти до самой Белой, где загромождали путь платформы, подорванные другой подрывной группой. Здесь даже стрелять не надо было: фашисты уже покинули Белую.　

Близилось утро. Степан Павлович хотел загнать остатки бронепоезда в небольшое озерцо, находившееся возле самой дороги. И Сенько умудрился, двигаясь тихим ходом, столкнуть оставшиеся бронеплощадки с насыпи.　

А для паровоза вырыли широкую двухметровую канаву и свалили его туда. Чтобы привести его в полную негодность, пытались пробить котел бронебойными пулями, колотили топорами по механизмам. Но машина оказалась прочная — она все дышала, все шипела паром. В конце концов махнули рукой — оставили и только рычаг паровозного свистка, оттянув, привязали крепкой веревкой: пускай гудит, пока пар не выйдет, пускай он пугает фашистов.　

А рядом с этой паровозной махиной на высотке вырыли окопы, положили в них дюжину чучел, набитых соломой, и даже нечто вроде станкового пулемета скомбинировали из простого чурбана и венского стула с выбитым сиденьем, взятого в одном из вагонов бронепоезда. Вокруг паровоза спрятали несколько мин-сюрпризов и ушли уже утром, оставив в кустах возле дороги небольшую группу для наблюдения.　

На другой день гитлеровцы исправили полотно около Белой и пригнали из Ровно новый бронепоезд, чтобы выручить тот, который захватили партизаны. Миновав мост, что севернее станции, новый броненоезд открыл артиллерийский огонь по лесу, в ту сторону, где базировались и откуда появлялись партизаны. Потом фашисты заметили окопы на высотке — ага, партизанская оборона! — и перенесли огонь на нее. Молотили больше часу бедные чучела, и только тогда один офицер разглядел, что лежащие у пулемета партизаны как-то по-особенному безжизненно, деревянно подпрыгивают, подбрасываемые воздушной волной разрывающихся снарядов. Ага, значит, мертвые! И расхрабрившиеся вояки пошли в атаку на чучела, стреляя, на всякий случай, на ходу. Чучела так и остались чучелами и никакого сопротивления не оказали, а немцы были глубоко разочарованы и, пожалуй, даже обижены новым партизанским обманом. Опять русские воюют не по правилам! Чтобы победа над чучелами имела вид настоящей победы, начальник экспедиции приказал все, что осталось от них, — истрепанные осколками снарядов и пулями лохмотья, клочья соломы и обломки венского стула — свалить в яму, сжечь и засыпать землей: будто бы это братская могила убитых в бою партизан. Даже березовые кресты поставили — постарались!　

Возле паровоза на минах-сюрпризах подорвалось несколько гитлеровцев, но поднять паровоз или хотя бы сдвинуть его, чтобы очистить место, они так и не могли. Пришлось строить обводную дорогу, возводить новую насыпь на труднопроходимой болотистой местности.　

А паровоз так и остался в своей могиле до самого прихода Советской Армии 12 января 1944 года. Тогда наша трофейная команда перевезла его в Удрицк и оставила там на переезде к Хочину. А. И. Лагун в августе 1950 года писал мне, что он и до сих пор лежит на этом месте, как память о жестокой борьбе советских партизан с захватчиками.　

«Рельсовая война» продолжалась. Фашисты из себя выходили, подгоняя свою «дневную смену», и, надо сознаться, добились кое-каких успехов. Каплун забеспокоился: чем черт не шутит! — того гляди, гитлеровцам и на самом деле удастся восстановить решающий перегон　Белая — Удрицк. Ежедневно комбриг требовал от разведчиков подробных докладов о работе на линии, подсчитывал восстановленные метры, прикидывал, сколько еще могут сделать сегодня, и наконец наступил такой день, когда «дневная смена» должна была догнать «ночную». Этого нельзя было допустить. Нельзя было даже вечера дожидаться — надо среди бела дня ударить по восстановителям и прогнать их.　

Собрав отряды Лагуна, Христофорова, Васинского и Сазонова, Каплун скрытно подобрался с ними к железной дороге. Там стоял восстановительный поезд, и множество людей, мобилизованных немцами в Сарнах и в окрестных деревнях, копали землю, укладывали рельсы и шпалы. Надсмотрщики покрикивали на них, а иногда, не ограничиваясь криком, прикладом автомата и кулаком воздействовали на слабых и недостаточно старательных. Вокруг места работы занял круговую оборону батальон фашистских охранников.　

Степан Павлович послал своего заместителя Бужинского с одним из отрядов в сторону Удрицка, чтобы оттуда пугнуть фашистов. Начальник штаба Гончарук с другим отрядом пошел к Белой с задачей подорвать поезд, который пойдет на помощь немцам из Сари. С такой же задачей посланы были на перегон Горынь — Лунинец две группы из отряда Борейко. Оставшиеся два отряда во главе с Каплуном залегли вдоль линии, готовые по первому знаку вступить в бой.　

Бужинский выполнил свою задачу точно, но немного поторопился. Гитлеровцы всполошились. Паровоз дал тревожный гудок, и по этому сигналу солдаты начали выскакивать из окопов.　

— Партизан!　

Надсмотрщики погнали работающих к поезду.　

— Хорт айнмаль ауф!.. Коншай цу арбайтен!.. Шнелль!..　

В несколько минут погрузились, и поезд, продолжая тревожно гудеть, двинулся к Белой.　

Каплун забеспокоился:　

— Вот некстати. Ведь Гончарук-то не успеет поставить мину. Надо задержать… Огонь!..　

Партизаны ударили по убегающей ленте вагонов из ПТР, пулеметов и минометов, но попасть в движущуюся цель не так-то просто, да и много ли вреда принесет это　попадание? Отстреливаясь из всех видов оружия, поезд уходил к югу невредимым.　

— Ну, вот и все, — сказал Каплун, глядя ему вслед — Ушел. Теперь не догонишь… Вот не терпелось старику — спугнул он немцев раньше времени!

^{Постановка задачи}

До поезда было уже километра два. И вдруг где-то за вагонами, как показалось Каплуну, выросли два столба черного дыма. Степан Павлович не сразу понял, в чем дело, и только когда донеслись до него два тяжелых удара, потрясших землю, догадался: Гончарук успел! И не только успел — он заложил не одну, а две десятикилограммовые мины. Четыре платформы и два вагона, изуродованные, свалились в кювет, дорога к Белой была закрыта.　

Партизаны бросились к поезду. Гитлеровцы встретили их сильным огнем. От железнодорожного моста — расстояние было не особенно большое — тоже началась　орудийная стрельба. Партизаны отступили, но усилили обстрел поезда, и фашисты недолго усидели в вагонах, бросили их и ушли, использовав для укрытия насыпь.　

Тогда народные мстители, несмотря на все еще продолжающийся обстрел со стороны моста, захватили поезд, взорвали паровоз и сожгли вагоны. И, не дожидаясь наступления темноты, принялись разрушать то, что успели восстановить ремонтники.　

…Так всеми возможными средствами вторая бригада особого назначения держала дорогу Сарны — Лунинец, не пропуская ни одного эшелона от Домбровицы до самой Горыни шестьдесят пять дней, с 15 августа по 19 октября 1943 года.