По ту сторону фронта (книга вторая)

Волынские подпольщики

Старая злая пословица говорит, что одна беда не ходит. Так и у нас. Не успели мы еще опомниться после гибели Н. Г1. Федорова, на которого возлагали столько надежд, как пришло новое жестокое известие: 23 марта неподалеку от села Верхи, Торчинского района, немцы застали врасплох отряд Мартынюка. Большие потери понесли партизаны в этой схватке. Мартынюку и его комиссару Соколову не удалось выйти из окружения живыми.　

Вскоре выяснились подробности. Накануне Мартынюк был в Голобах, только что освобожденных от фашистов. В качестве представителя советской власти он проводил совещание районного актива — бывших партизан и подпольщиков, вышедших из подполья. До войны он руководил ими как заместитель председателя Голобского райсовета, во время войны он направлял их подпольную работу, а теперь, оставаясь партизаном, собираясь в новый поход, он давал им указания, как восстанавливать в районе нормальную жизнь. Будущим председателем райисполкома совещание наметило М. Котика, но он отсутствовал, выполняя партизанское задание, и Мартынюк со связной послал ему записку. Записка эта сохранилась. Сжато и точно перечислены в ней задачи районного исполнительного комитета, включительно до замены некоторых работников, не оправдавших себя во время оккупации, включительно до борьбы с националистами, которая — Мартынюк предвидел это — не окончится вместе с войной.　

Ночью Мартынюк со своим отрядом снова перешел линию фронта, и утро застало его около села Верхи. Двигаться дальше нельзя — прифронтовая полоса. Остановились на дневку, выбрав два домика на уединенном лесном хуторе.　

По этому поводу кто-то у нас в штабе сказал, что, мол, вот она — основная ошибка. Если бы партизаны, следуя нашим старым правилам, переждали день в лесу, под соснами, под открытым небом, все было бы иначе. Ему возразили, что Мартынюк не так уж наивен, знал, что делает. Условия были необычные: фронт рядом, и немцев, наверное, полно. Легче всего отыскивать ошибки, не представляя даже как следует обстановку.　

Первая половина дня прошла спокойно. Потом появились немцы — не меньше роты. Они приехали на подводах, спешились на значительном расстоянии от хутора, развернулись в боевой порядок и начали наступление. Наступление по всем правилам. Но ведь это в тылу, в десяти километрах от передовой; перед ними никакого противника, впереди у них — ни разведки, ни дозоров. Создалось впечатление, что это учебный выезд одной из рот ближайшего гарнизона. Так, должно быть, и понял Мартынюк. Уверенный, что фашисты еще не знают о его отряде, он спокойно наблюдал из окошка за маневрами немецких солдат. И только тогда, когда враги, приблизившись к хутору, открыли по хатам сильный пулеметный огонь, понял, что это настоящее наступление против его отряда. Очевидно, кто-то следил за ними, кто-то их предал.　

Отступать? Но уже поздно было думать об организованном отступлении. Отбиваться? Да, отбиваться, хотя силы были слишком неравными и слишком невыгодно было положение партизан, оказавшихся в занятых ими хатах, как в мышеловке. Особенно в крайней, где находились Мартынюк и Соколов. Из другой хаты несколько человек во глазе с командиром группы Кошубой ушли, прорвались сквозь огонь — израненные, но живые. А в этой крайней хате партизаны отстреливались до последней возможности и героически погибли. Мартынюк и Соколов, тяжело раненные, не способные уже к сопротивлению, застрелились, собственной кровью заплатив за свою неосторожность.　

Но неосторожность ли это? Ошибка ли это?..　

Ночью меня опять посетила бессонница, и, лежа с открытыми глазами, я думал, старался спокойно и беспристрастно оценить, взвесить происшедшее. Нет, ведь пожалуй, Мартынюк не ошибся. В прифронтовой полосе леса кишат немцами. Недаром партизаны стараются миновать эти места затемно, когда немцам особенно страшен русский лес. Тогда — легче, а днем почти невозможно укрыться. Пожалуй, в незаметных лесных хатах действительно безопаснее… Да и не верилось мне, чтобы Мартынюк — такой опытный, такой осмотрительный подпольщик — мог совершить грубую ошибку. Не мог. Вся его жизнь, вся его работа говорили за это. Но бывают такие случаи в партизанской практике, когда не спасает никакая осторожность, — такое уж у нас дело. Все мы ходим под угрозой смерти.　

Горько! Обидно! Но что поделаешь?.. В темноте и тишине ночной землянки я перебирал в памяти все, что знал о погибших товарищах. Вот и Волынь освобождается. А вспомнят ли в мирное время подпольщиков, отдавших жизнь за это освобождение? Я не склонен обвинять людей в неблагодарности. Нет. Но сама работа подпольщика такова, что он должен скрывать ее подчас даже от друзей, даже от родных. Ни о награде, ни о славе он не думает. Работать приходится среди врагов и чаще всего в одиночку. Душу отвести и то не с кем: из　осторожности он как можно реже встречается с товарищами, да и то только для коротких деловых разговоров. Погибнешь — соратники, может быть, и не узнают, как погиб, и лишь немногим будет известно, что не выполнено порученное тебе задание. Это несправедливо. Я хочу хоть немного загладить эту несправедливость и рассказать о волынских подпольщиках.　

Начиная свою работу на Волыни, мы искали связей с местными антифашистскими силами. Первое, даже самое поверхностное ознакомление с ними показало, что борьба против захватчиков в разных местах принимает различные организационные формы. Одно дело — районы севернее Ковеля. В 1941 году возникли здесь очаги сопротивления, в центре которых, как правило, стояли бывшие члены КПЗУ, накопившие большой опыт подпольной работы еще в панской Польше. С первых дней оккупации они срывали все мероприятия фашистских властей, мешали им создавать так называемые органы самоуправления и хищнические акционерные компании, не давали заготовлять продукты и вывозить в Германию советскую молодежь. Немало майонтков было ликвидировано ими, и еще летом 1941 года они совершили крупную диверсию: подорвали на железной дороге Любомль — Ковель фашистский эшелон с танками. Партизанские отряды и группы были здесь, кажется, в каждом районе: в Маневичском — Собесяк с Борисюком и Самчук; в Камень-Каширском — Конищук; в Луковском — Вборщемуха и Назарук; в Старо-Выжевском — Савинюк, Шафарчук, Илюк и Хома Геч; в Заболотском и Ратненском — Павельчук и Петрик и т. д. Грива, Червице, Езерцы, Велимач, Датынь еще до моего прихода на Украину были партизанскими селами. А хутор Цюприк очень напомнил мне Липовец — деревню, в которой все боеспособные мужчины состояли в народном ополчении. В Цюприке было всего двадцать два двора, но народ там был дружный, как и в Липовце. Жители хутора, как липовецкие крестьяне, чем только могли, помогали партизанам. Народные мстители хорошо знали там хату Хомы Геча. Хозяин и два его сына находились в отряде, а хозяйка, старая Текля, в любое время готова была с чисто материнской заботливостью принять партизан. Кормила их, стирала и чинила их изношенное белье, ухаживала за больными. Для каждого　у нее хватало ласки. Так и звали ее «партизанской матерью».　

Иные формы принимало антифашистское движение в районах южнее Ковеля. Партизанских отрядов там почти не было. Исключение составлял Цуманский отряд Филюка, о котором я рассказывал в первой книге. В Голобском и Колковском районах действовал еще отряд Шишко, но этот отряд не стал массовым и продержался недолго. В начале 1943 года, после облавы, Шишко ушел на Житомирщину, где обстановка была полегче. Мы предлагали ему оставаться на Волыни, работать вместе с нами — он отказался. В Торчинском районе оперировали две боевые группы Соколова и Богданова, человек по пятнадцати в каждой. Вот и все. По сравнению с тем, что встретили мы в северных районах, это было ничтожно мало, так мало, что нам пришлось перебросить на юг несколько наших боевых групп.　

Советские люди в этих районах тоже не хотели мириться с оккупантами, но в борьбе с ними создавали не партизанские отряды, а подпольные группы борцов, продолжавших жить в своих домах, заниматься хозяйством, но в то же время активно участвовавших в сопротивлении захватчикам. О работе этих групп мы узнавали по патриотическим листовкам, попадавшимся нам время от времени. Написаны они были от руки и никем не подписаны, но по содержанию чувствовалось, что автор их в курсе всего, что происходит на фронте, и хорошо знаком с местной жизнью. Можно было догадаться, что он не один, что за ним стоит целая организация, и, очевидно, хорошо законспирированная организация, потому что напасть на ее след нам удалось не сразу. Сначала Борисюк — мой помощник по работе среди украинского населения— дознался, что руководит ею Мартынюк, бывший заместитель председателя Голобского райсовета. Многие его тут знают, некоторые — еще со времен панской Польши: он и тогда вел подпольную работу, но указать, где он, как с ним связаться, никто не мог.　

Из людей, непосредственно участвовавших в работе этой организации, первыми, насколько я помню, связались с нами Каспруки. Вместе — муж и жена с маленькой дочкой — пришли они в отряд Конищука.　

Несколько слов об этой партизанской семье. Ровесники, муж и жена родились в 1916 году в деревнях Люблинского воеводства, вернее даже Люблинской губернии, по административному делению царской России. Павел Иосифович — сын батрака, Вера Александровна — дочь деревенского плотника. Жили они в разных деревнях, в разных уездах, но одинаковая судьба выпала на их долю. Оба с детских лет видели бесправие и нищету своего народа, с детских лет на себе испытали презрение шляхты и жестокость законов панской Польши. Учились, как говорят, на медные деньги — трудно, урывками, страстно желая постичь, почему так несправедлива, так беспросветна жизнь.　

Но и в беспросветную темноту всегда просачивается лучик света. Находились хорошие люди, тайком передавали из рук в руки хорошие книги. Рассказывали о революции, о Ленине, о Советской стране, где рабочие и крестьяне — сами себе хозяева. Случайные беседы, потом что-то вроде кружка, потом связь с Коммунистической партией Западной Украины. Подпольная комсомольская работа и неизбежные в тогдашней Польше преследования полиции, аресты и тюрьмы. Павел, впервые осужденный в 1934 году за распространение листовок, отсидел год, а в 1936 году его снова приговорили, но уже на десять лет, за принадлежность к КПЗУ и за организацию забастовки батраков. Испытав все ужасы знаменитой Картуз-Березы, он переведен был в Тарновскую тюрьму, где оказалось немногим лучше.　

В 1936 году была арестована Вера и тоже осуждена на пять лет, с последующим поражением в правах еще на столько же. В Люблинской, а потом в Тарновской тюрьме были и одиночные камеры, и холодный карцер, и средневековая пытка водой, и так называемый «кафтан беспеченьства», в который одевали узницу, сильно оттянув назад руки, и оставляли в таком положении на несколько дней.　

Это было, кажется, самое жестокое время в польских тюрьмах. Напуганные ростом революционного движения, палачи усиливали репрессии, не гнушаясь никакими мерами — лишь бы сломить непокорных. Но революционеры и в тюрьмах не прекращали свою работу. Павел продолжал учиться и учить других, поддерживал в товарищах волю к борьбе, организовывал протесты против бесчеловечного тюремного режима. Вера агитировала　своих соседок по камере — крестьянских девушек, схваченных во время массовых арестов.　

Не знаю, когда и как встретились Павел Иосифович и Вера Александровна, но из Тарновской тюрьмы они — муж и жена — вышли вместе в сентябре 1939 года, когда Красная Армия принесла освобождение западным областям Украины. Установилась граница на Буге. Каспруки переехали в Ковель, а из Ковеля их послали в село Пидрыжи, Голобского района, его директором школы, ее учительницей.　

Много тяжелого перенесли они, но вся их жизнь была служением народу, и, несмотря на все трудности, они сохранили самое дорогое — светлую веру в людей и любовь к людям. И еще — любовь к песне. Да ведь и время-то какое наступило! Светлое. Первые месяцы после освобождения пидрыжские крестьяне говаривали: «От когда став у нас Каспрук, так и наше село ожило, запело».　

А петь пришлось недолго. Настал июнь 1941 года. Лето — время отпусков, и Каспруки всей семьей поехали в Торчинский район, в совхоз, где старый Иосиф Каспрук, тоже перебравшийся на эту сторону Буга, работал на животноводческой ферме. Тут их и застала война. Эвакуироваться не удалось. Павел Иосифович и Вера Александровна ушли в подполье, встретили войну так, как встречали ее все настоящие советские люди, Они работали с Мартынюком, имели с ним постоянную связь, выполняя его задания. Когда не стало возможности жить в населенных пунктах, пришли к Конищуку, сделались партизанскими разведчиками, а Павел Иосифович в скором времени назначен был начальником разведки. Через них мы и связались с подпольной организацией, возглавляемой Мартынюком.　

Увидеться с самим Мартынюком мне удалось не скоро. Мы получали от его людей разведданные, медикаменты и оружие, наши товарищи часто встречались с рожищанскими и голобскими подпольщиками, знали их явки и почтовые ящики, но, где Мартынюк, где его штаб-квартира, не знал никто. Вернее всего, у него и не было никакого определенного места. Пользуясь хорошо налаженной и сложной системой связи, он был везде и нигде. И только в половине мая 1943 года Анищенко обрадовал меня известием:　

— Мартынюк пришел.　

— Зови.　

С особенным интересом глядел я на этого неуловимого подпольщика. Рядом с громоздким Анищенко он казался небольшим, хотя на самом деле был среднего роста. Плотный. Хорошо сложен. Смуглое выразительное лицо, и в подбородке, в очертаниях губ — некоторая жесткость, характерная для людей сильной воли. Глаза голубые, быстрые. Все это запечатлелось сразу, и сейчас я вспоминаю его именно таким, каким он перешагнул впервые порог нашей землянки, и еще запомнились, когда он снял шапку, по-детски оттопыренные уши. Они не портили общего впечатления, скорее даже наоборот — несколько смягчали выражение этого энергичного лица.　

Если человек понравился мне, я обычно с первой же встречи перехожу с ним на дружескую ногу и, вполне естественно, интересуюсь его личной жизнью. И у Мартынюка я спросил:　

— А где ваша семья?　

— В Большом Порске. Отец, братья, сестры.　

— А жена?　

— Я холостой. — Он как будто бы немного смутился. — Не успел жениться. Некогда. Один, как запорожец. Куда уж обзаводиться семьей, если столько приходилось сидеть в тюрьмах? Вот когда Советы настали, другое дело. Надо. Но и учиться надо. Было решение обкома — в сорок первом году ехать учиться. Война все нарушила.　

Тут же он в общих чертах рассказал мне всю свою жизнь.　

Григорий Федорович Мартынюк — родом он из села Большой Порск на Стоходе, из многодетной и малоземельной крестьянской семьи. Самый младший, он не помнил матери, умершей, когда ему было всего полтора года. Отец не стал жениться во второй раз, да никто бы и не пошел за него, не связал бы свою судьбу с его бедностью, с шестерыми детьми, которых надо было растить и кормить. Все тяготы, все хозяйственные заботы и заботы о воспитании малышей приняла на себя старшая сестра Григория — Варвара. Она была еще очень молода, неграмотная — так и осталась неграмотной, — но мягкое, поистине золотое сердце и бесхитростное крестьянское трудолюбие помогли ей стать настоящей хозяйкой и хорошей воспитательницей. Она не только заменила братьям и сестрам мать — она приучила их работать и любить труд.　

Земли в этих местах скудные, все больше заболоченные. Что получше, захвачено помещиками, мужикам остались самые никудышные клочки. Крохотный участок не мог прокормить семью. Отцу приходилось батрачить, и дети с малолетства становились батраками.　

Во время первой мировой войны немцы дотла сожгли Большой Порск, и бедняки после этого уже не могли отстроиться. Правительству тогдашней Польши до них никакого дела не было, ни о каких кредитах и речи быть не могло, лес, принадлежавший панам, вздорожал тогда неимоверно. Так и осталась беднота в темных слепых землянках.　

Пять помещиков было в селе — пять барских усадеб, а школы не было. Помещики могли нанять для своих детей учителя, а хлопов — украинских крестьян — считали возможным не учить: платить налоги и пахать землю сумеет и неграмотный.　

Маленькому Грыцько очень хотелось учиться, но ходить за восемь верст в Велицк — там была школа — он мог только весной да осенью: для защиты от зимних морозов не было ни одежды, ни обуви, а летом приходилось пасти скотину. И книги доставать было нелегко, но зато с какой жаждой набрасывался он на них! Наизусть выучивал учебники, поражая учителей памятью и смекалкой. Закончил три класса — больше не мог, но продолжал читать, добывая книги где только можно, отдавая чтению каждую свободную минутку.　

Решающим, перевернувшим всю его судьбу, был для Григория погожий июльский день 1920 года. С переменным успехом шла в это время советско-польская война. Первая Конная, двигаясь на Ковель, занимала села. Усатые и чубатые казаки, с длинными пиками, в черных бурках, проносили по улицам, под цоканье копыт, песни революции. Останавливаясь у колодцев, заходили в хаты, как свой со своим, разговаривали с крестьянами. В Голобах, на площади, был митинг, и Григорий, по счастью, попал на него. Ворошилов и Буденный (все уже знали их имена) выступали, стоя на пулеметной тачанке. Григорий слушал. Не все ему было ясно, но понятно было, что это армия свободы, что пришло время простому народу подняться против панов за свои человеческие права.　Это увлекло парня. Ему еще и пятнадцати лет не исполнилось, а выглядел он семнадцатилетним. Вот и пришел проситься. Комиссар полка, стоявшего в Большом Порске, отказал, но посочувствовал юноше. Долго беседовал с ним, рассказал о комсомоле, посоветовал вести работу среди молодежи, дал несколько книжек.　

　^{Командир отряда Г. Ф. Мартынюк}

С этого и началось. Первая Конная ушла, по мирному договору Волынь досталась Польше, но доброе семя, брошенное комиссаром в душу Григория, не заглохло. Батрак и сын батрака, он встал на единственно правильный путь — путь борьбы за народное счастье, и не такой у него был характер, чтобы сворачивать. С шестнадцати лет активно работал в подпольной комсомольской организации. И снова читал. Как помогала ему его необычайная память! Речь Ленина на третьем съезде комсомола, прочитанную еще тогда, он в разговоре со мной (двадцать лет спустя!) цитировал на память…　

Помните 1924 год? Умер Ленин. Советские люди клялись быть верными его заветам, тысячи и тысячи трудящихся вступали в партию. За кордоном, в Польше, усилились репрессии, упоминание самого имени Ленина считалось преступлением. Но и там революционеры откликнулись на смерть вождя. Комсомольская организация, в которой молодой Мартынюк был уже секретарем, тайно, но от того не менее торжественно произнесла клятву верности. И в том же году Григория приняли в Коммунистическую партию Западной Украины.　

1927 год — призыв в армию. Уланский полк. Среди знаменитых польских улан много было белорусов и украинцев, в эскадроне, куда попал Григорий, — больше половины. Но относились к ним гораздо хуже, чем к лошадям: «Пся крев! Быдло!» И конечно, презираемые и ненавидимые офицерами, они платили не меньшей ненавистью им.　

Вручили оружие, закрепили лошадей. Выносливый, ловкий и старательный, Мартынюк стал в эскадроне лучшим стрелком и лучшим рубакой. Держал себя скромно, осторожно, стараясь не подавать никакого повода к подозрениям, и в то же время сколачивал в эскадроне подпольную организацию. Начальство и жандармы искали крамолу, производили в казарме обыски, подсылали провокаторов, но так и не нашли ничего.　

Служил Григорий далеко от родной Волыни — в Цеханове, но в первый же год приехал домой на побывку, навестил товарищей и получил от своей организации задание связаться с партийным подпольем по месту службы. Связь эта не прерывалась до самой демобилизации. А демобилизовавшись в 1930 году, он сразу же включился в работу голобских коммунистов и, как и до армии, избран был секретарем организации. Но поработал недолго: вскоре его арестовали и осудили на четыре года. Отсидел. Вышел. А в 1936 году разразилась война в Испании. Все, вероятно, помнят, что война эта была не только испанским делом, что весь мир разделился на два лагеря: трудящиеся пополняли добровольцами ряды интернациональных бригад; угнетатели всячески препятствовали этому, всячески содействовали мятежникам. В западных областях Украины тоже нашлось много добровольцев, но выбраться из Польши, даже под благовидным предлогом, и добраться до Испании бедным людям нелегко. Надо было помочь им, и КПЗУ помогла. За это на нее обрушилась новая волна полицейских преследований. Мартынюк был снова арестован и снова осужден — на восемь лет.　

Из Ковеля его перевели в город Равич. Здесь была особенная тюрьма — для самых неблагонадежных, для самых закоренелых бунтовщиков. В ней отбывали заключение такие видные деятели польского революционного движения, как Болеслав Берут, Вербловский, Берман. Для Мартынюка это было новой школой и новым полем деятельности. И, очевидно, он пользовался авторитетом среди товарищей, так как его выбрали в подпольный комитет — так называемую «партийную тройку».　

В 1939 году, когда гитлеровская Германия напала на　Польшу и польское правительство, не сумевшее организовать сопротивление, покинуло свой народ, равичские рабочие разгромили тюрьму, выпустили заключенных. Освобожденные, в большинстве своем, пошли на восток; Мартынюк — в свои родные места. На Волыни уже начиналась тогда новая, советская жизнь, и Григорий Федорович стал одним из ее организаторов. Сначала он работал в ревкоме, а потом был избран заместителем председателя райсовета.　

В субботу 21 июня 1941 года Мартынюку сообщили, что обком утвердил решение о посылке его в Высшую партийную школу. Вечером, окрыленный этим известием, он поехал к родным в Большой Порск. Собрались друзья и на радостях заговорились дотемна. Отец оставлял ночевать, но Григорий не согласился: дела. Вернулся в Голобы среди ночи и, как ни устал, не мог заснуть. Впервые он будет по-настояшему учиться. Да еще в столице. Он — батрак и сын батрака.　

Радужные мысли прервал далекий и непонятный грохот. Это — не гром. Стреляют? Или какая-нибудь катастрофа?.. Вышел на улицу и в предрассветном прозрачном небе увидел густые клубы дыма в стороне Ковеля. И спросить было не у кого — заспанные соседи выглядывали из окон в таком же недоумении, как и он. Война? Никто не хотел верить. И только тогда, когда над станцией закружили самолеты, сбросили несколько бомб, застрочили из пулеметов, стало ясно: началась война!　

Воскресенье было уже не выходным днем, а первым днем войны. Григорий Федорович ходил в военкомат, в райком, считая, что он, старый солдат, может и должен послужить Родине на фронте. Отказали. Пришлось эвакуироваться и некоторое время заниматься в Чернигове хозяйственной работой. Снова писал заявления, просился в армию — и снова без толку. Только в октябре вызвали его в обком. Говорят: «Ваше заявление разобрали и пришли к выводу, что вам место не в армии, а в тылу врага, на захваченной немцами земле. У вас есть опыт подпольной работы. Вернетесь на Волынь — вас там знают».　

Это было так неожиданно, что Мартынюк даже растерялся вначале. Но отказываться не стал. На другой день получил документы, в которых значилось, что он — бывший заключенный, сидел за крупную растрату, а теперь　возвращается по месту жительства. Получил указания, как вести работу, и даже адреса явочных квартир в Луцке.　

С этими документами его привезли в какое-то украинское село, из которого уходили наши части. Через Мартынюка, как говорили тогда, должен был пройти фронт, оставив его по ту сторону, у фашистов.　

Все дело испортила хозяйка хаты, в которой остановился Григорий Федорович. Возмущенная тем, что он не воюет, а прячется от войны, она привела двух красноармейцев:　

— Вот глядите: наши все в армии, а он хочет с такой мордой под подол к бабе спрятаться. Шаркнуть его, гада, чтобы знал, как с фронта бегать. Моя бы власть — ему бы тут и не подняться.　

Мартынюка арестовали, и он не мог рассказать правду ни бойцам, ни командиру. Да его и слушать не хотели: «Расстрелять тебя, и все тут!»　

Отвезли в особый отдел, километров за пятьдесят; там все объяснилось, но возможность остаться на оккупированной территории была упущена.　

Трудно было потом переходить линию фронта, трудно добираться до родных мест. Несколько раз его задерживали полицаи, сажали в кутузку, щедро награждая тумаками. В конце концов он обратился к немецким властям, к уманскому гебитс-комиссару, с просьбой выдать ему какое-нибудь удостоверение, чтобы он беспрепятственно мог добраться домой. Бумагу выдали, но и с ней Мартынюк еще не скоро попал на Волынь. Не одну сотню километров прошел пешком и проехал на попутных подводах по разоренной стране, нагляделся на развалины, на виселицы, на страшные приказы, развешанные по заборам. Это было своего рода подготовкой к предстоящей работе. А в Ровно нашлись товарищи, с которыми вместе приходилось Мартынюку сидеть в польских тюрьмах. Они помогли уточнить обстановку.　

Только в декабре явился он в Луцк. Не без труда разыскал знакомых. Оказалось, что многие из тех, кто оставлен для подпольной работы, погибли; другие ушли на восток или в партизанские отряды. Дело надо было начинать сызнова и, как говорят, на пустом месте.　

Мартынюк начал со своего Голобского района. Это　было и плохо — слишком уж его тут знали, и хорошо — он тоже знал людей, знал, кого привлечь к делу.　

Морозной январской ночью в селе Углы, в хате Ивана Янко, состоялось первое, так сказать организационное, собрание членов будущей подпольной группы. Мартынюк сделал доклад о борьбе украинского, польского и белорусского народов против гитлеровцев; выбрали подпольный политический партизанский комитет (в него вошли Котик, Рудник, Стасюк, Романюк, Лукьянчук и др.), договорились о методах и задачах своей деятельности. Подпольный комитет должен будет вести разъяснительную работу среди населения, противодействовать всем мероприятиям захватчиков, разоблачать украинских буржуазных националистов. Но этого мало: необходимо теперь же приступить к сбору оружия, чтобы в ближайшее время начать боевые действия. Необходимо установить связь с партизанскими отрядами, оперирующими на Волыни. И в других селах района надо создавать подпольные группы, в других районах области связаться с антифашистски настроенными людьми, помочь им сорганизоваться.　

Работа началась. Поставленные перед собой задачи голобские подпольщики выполняли неплохо. И немцы, и прихвостни их — националисты — чувствовали, что против них ведется упорная борьба, но никого не могли уличить, не могли поймать. Подозрения, конечно, были, но слишком уж много было подозреваемых.　

У подпольщиков был свой радиоприемник. Братья Хлопуки хранили его в сарае, аккуратно прослушивали передачи с Большой земли и распространяли среди крестьян переписанные от руки сводки Совинформбюро. Много крови испортил этот радиоприемник врагам. Один раз националисты чуть было не уничтожили его. Темной ночью, подкравшись, как воры, подожгли они сарай Хлопуков и скрылись. Сарай сгорел, но Володя Хлопук, рискуя жизнью, успел вынести радиоприемник и перепрятать в другое, более надежное место.　

Подпольный комитет в своей работе соблюдал строжайшую конспирацию, но во всех деревнях были у него надежные люди, и от них подпольщики знали все, что делается и о чем думают в районе. В селе Старый Мосыр комендантом полиции назначили кулака, имевшего какие-то счеты с советским государством. Чувствуя себя　в силе, видя свою власть над людьми, которых еще недавно побаивался, этот тип свирепо издевался над ними. Вызывал в сельуправу, угрожал, придираясь к каждому пустяку, заставлял ползать на коленях, обзывал по-всякому, давал волю кулакам. Старомосырцы пожаловались на него подпольщикам, и комитет поручил это дело Руднику. Говорить с самим комендантом не имело смысла. Рудник пошел к старосте и потребовал, чтобы издевательства были прекращены. Староста не сочувствовал ни подпольщикам, ни партизанам, но, должно быть, понимал, что это — сила. Выслушал Рудника, обещал принять все зависящие от него меры и заодно предупредил о новом злодеянии, задуманном комендантом. Составлен список советских активистов, подлежащих расстрелу, — тридцать три человека. Комендант предлагает старосте подписать этот список и отправить в гестапо. Староста не согласен, не подписывает — все-таки свои люди. Но лучше будет, если эти люди узнают, что им грозит.　

Предупреждение было сделано своевременно. Через некоторое время, не знаю, по какому поводу, этого старосту отстранили от его должности. Новый староста, не задумываясь, подписал список смертников и повез его в Голобы… Но тут другая история переплетается с этой, и я должен сделать небольшое объяснение.　

Зондерфюрер в Голобах был, как говорят, с норовом. По-русски он не понимал ни слова и всецело полагался на своего переводчика. Подпольщики связались с переводчиком, заручились его сочувствием и содействием. Парень оказался очень ловким — он умел добывать и передавать подпольному комитету ценнейшие сведения о мероприятиях, которые замышляют немцы, о предателях и о специальных агентах гестапо. А когда сельские прихвостни оккупантов являлись к зондерфюреру с жалобами на коммунистов, он так переводил их жалобы, что зондерфюрер впадал в неистовство, обвинял жалобщиков в попустительстве, в измене, грозил тягчайшими наказаниями. Некоторые, и в самом деле, понесли наказания.　

Попал в такую историю со своим списком и старомосырский староста. Выслушав переводчика, зондерфюрер набросился на старосту с кулаками.　

— Я тебе дам коммунистов! Распустились! Развели большевистскую заразу!　

Староста рад был, что, отделавшись несколькими синяками, живьем выбрался из кабинета грозного начальника.　

С тех пор и он, и другие старосты, и все коменданты полиции остерегались приходить к голобскому зондерфюреру с такими докладами. «Его превосходительство не любит, когда говорят о коммунистах». И уж кто-то пустил слушок, что зондерфюрер — сам тайный коммунист.　

…Началась подпольная работа и в других районах. В Рожище Мартынюк разыскал доктора Фрита, старого своего знакомого. Чех по происхождению, Фрит давно уже работал на Волыни. Среди местных жителей он пользовался заслуженным авторитетом, доверяли ему и немцы. По самой своей специальности он вынужден был много разъезжать, часто бывал в Луцке, и, конечно, никто ни в чем не подозревал врача, занятого своими медицинскими делами. Этим и воспользовался Мартынюк, установив через Фрита связь с Луцком. Кучером себе доктор взял Бегу — члена рожищанской подпольной группы, и, если он посылал куда-нибудь своего кучера, это тоже казалось вполне естественным. Через Бегу шла связь рожищан с Луцком.　

С разрешения немцев, Фрит, как частный предприниматель, открыл аптеки в Рожище, в Переспе и в Доросени. Это давало возможность путем каких-то комбинаций добывать медикаменты для партизан, и, само собой разумеется, каждую аптеку можно было использовать как явку и как передаточный пункт.　

В. Бега, Н. Герасимчук, А. Слюсаренко, И. Войтюк, А. Мельничук и другие подпольщики создали ряд самостоятельных, но тесно связанных между собой групп по всему району. Наиболее активной из них была доросенская. Там, кроме аптеки, была еще явочная квартира в хате А. Мельничук, которую мы знали, как я упоминал уже об этом, под прозвищем «Ридна-маты». У нее частыми гостями были разведчики из отряда Рыбалко. Рожищанские подпольщики собирали сведения не только по своему району, но и по станции Киверцы и по Луцку. Сведения эти группировались в рожищанской и доросенской аптеках и передавались в Переспу — там был главный почтовый ящик.　

Село Переспа расположено на весьма оживленном шоссе Луцк — Ковель. Аптека, открытая Фритом, выходила окнами на дорогу. Само по себе наблюдение за бегущими на восток и на запад машинами, за ползущими мимо обозами, за передвижением воинских частей давало очень много. Кроме того, велось наблюдение за работой станции. Да еще в почтовый ящик (он находился в лесу, в полутора километрах от села) поступали донесения из Луцка и Торчина.　

В Марьяновке (Ковельский район, почти на границе с Голобским) явочная квартира была у бабки Кухты— самоотверженной нашей помощницы. В этой квартире, между прочим, произошел такой случай, характеризующий и хозяйку, и условия, в которых приходилось работать подпольщикам.　

В начале 1942 года Мартынюк собрал у Кухты совещание подпольщиков. Пришли пять товарищей. И как раз в это время нагрянули в село немцы и полицаи. Хозяйка спрятала подпольщиков на чердак, а, чтобы избежать обыска, сына Емельяна уложила в постель — будто бы больной. Был у нее на счастье кипяток — то ли она стряпала, то ли собиралась поить гостей чаем. В этом кипятке намочила она грубое холщовое полотенце и крепко натерла сыну лицо. Получилось что-то вроде очень горячего компресса. Лицо раскраснелось, словно у парня и на самом деле температура под сорок градусов. Только она это сделала — явились немцы. Увидали красное лицо на белой подушке.　

— Кранк? Что с ним есть?　

— Да вот расхворался, — сокрушенно пожаловалась старуха. — Мабуть, тиф. Доктора бы надо.　

— Тифус!　

И сразу немцы заторопились из хаты. Расчет был верный: сыпного тифа, свирепствовавшего тогда по деревням, они боялись, пожалуй, не меньше, чем партизан.　

Кстати, эту паническую боязнь тифа использовала не только Кухта. Голобские комсомольцы, собиравшие оружие, должны были отправить в отряд Конищука восемь винтовок и патроны к ним. Об этом пронюхало гестапо, и началась строгая проверка всех подвод, выезжающих из Голоб. Анатолий Хлопук, которому поручена была доставка оружия, погрузил его на телегу, прикрыл соломой, застелил рядном, а поверх рядна уложил знакомую　старуху — будто бы везет больную. У проверочного пункта на выезде из местечка скопилась очередь. Хлопук попросился без очереди:　

— От доктора мы. Бабушка у меня тифозная. Того гляди, и до дому не довезешь.　

Услышав о тифе, фашисты не то что пропустили — прогнали парня вне очереди вместе с подводой, с бабушкой и с оружием.　

…Торчинское антифашистское подполье родилось в июле 1941 года. Тогда в лесу около села Буяны гитлеровцы расстреляли триста семьдесят советских и партийных работников Торчинского района и думали, что в этих местах навсегда покончено с коммунистами, что никто уже не осмелится выступить против великой Германии. Но жестокая расправа произвела на советских людей как раз противоположное действие. Сразу же после нее в селе Верхи тайно сошлись честные и смелые люди, бывшие члены КПЗУ, чтобы договориться о борьбе с фашизмом. Выбрана была подпольная инициативная группа (в состав ее входил и Каспрук) — организующий и руководящий центр района. Потом появились антифашистские организации и в других населенных пунктах, в том числе группы Богданова и Соколова, о которых я уже упоминал. Особо надо отметить боевую группу Соколова (село Затурцы). Проведя своими силами ряд довольно серьезных операций против захватчиков, она постепенно переросла в партизанскую. В конце концов Соколов и его товарищи присоединились к одному из наших отрядов, взрывали поезда и выполняли задания по разведке.　

Когда Каспруку пришлось уйти в партизанский отряд Конищука, оставшиеся в Торчинском районе товарищи — Голумбиевский, Онищенко, Куц, Владимир и Вера Домбровские, Гнатюк, Савчук и другие — продолжали работу. И Каспрук не порывал связей с ними, часто наведывался в Торчинский район. Враги преследовали его, и в конце концов, летом 1943 года, он пропал без вести около Пидрыжей, выполняя задание по разведке. Впоследствии стало известно, что это националисты выследили его и расправились с ним. Они же зверски убили и престарелых его родителей.　

Сеть подпольных организаций охватила почти весь юг Волыни, и в центре этой сети стоял Мартынюк, умело　руководивший ее многообразной деятельностью. Регулярно выпускались листовки, разоблачавшие геббельсовскую ложь, открывавшие населению правду о войне, о поражениях немецкой армии. Чтобы принимать сводки Совинформбюро, подпольщики устроили радиоприемник не в хате, не в населенном пункте, а прямо в лесу— вмонтировали его в дупло старой корявой сосны.　

По заданию Мартынюка его люди работали в Луцке, в Ковеле и даже сумели проникнуть в немецкие органы управления. Они добывали ценнейшие сведения, доставали оружие и медикаменты, совершали диверсии, вели пропаганду. Трудно припомнить сейчас все. Это надо изучать, по крупинке собирая материалы и документы, которых, к сожалению, сохранилось не так уж много. Я же могу только в самых общих чертах рассказать об этом да привести несколько сохранившихся в памяти фактов.　

Если подпольщики Волыни во многом помогли нам, то и мы, в свою очередь, помогали им наладить боевую диверсионную работу — ведь у нас был в этом большой опыт. И неплохие получились результаты. Например, группы Стасюка и Рудника (из Голобской организации) взорвали девять военных поездов на перегоне Голобы — Рожище.　

В январе 1943 года железнодорожники, с которыми Голобская группа держала тесную связь, сообщили, что в Ковеле готов к отправке эшелон с танками. Брестская и Сарненская дороги не работают — выведены из строя партизанами, значит, эшелон пойдет через Киверцы на Здолбуново. Надо принять меры: нельзя допускать танки к фронту. И подпольщики приняли меры, не поскупились, заложив под рельсы тридцать килограммов взрывчатки. Это очень много. Паровоз разворотило. Платформы с танками сгрудились, уродуя друг друга и срываясь с насыпи. В составе оказалось две цистерны с бензином. Бензин загорелся, и пожар, охвативший остатки эшелона, уже нельзя было потушить. Из Ковеля к месту крушения вышел вспомогательный поезд, но и его подорвали голобские подпольщики. Дорога бездействовала трое суток.　

В другой раз, примерно в то же время, подпольщики пустили под откос эшелон с продовольствием. В нем было два вагона со спичками. Пожар, начавшийся после　крушения этого эшелона, тоже не удалось погасить. Когда немцы расчищали путь, обгорелые скелеты вагонов сброшены были под насыпь — их уже нельзя было ремонтировать. Так и валялись до 1948 года эти черные огарки — свидетельство и память героической борьбы волынских патриотов.　

Стоит рассказать и о таком случае. Соколов со своими подрывниками (они уже были в партизанском отряде) получил задание взорвать железнодорожный мост через Стоход. Усиленная охрана и оборонительные сооружения на обоих берегах затрудняли операцию. Соколов связался с подпольщиками, и вместе они наметили такой план действий: на подходе к мосту пущен будет под откос эшелон, и, когда охрана бросится к месту взрыва, оставив на мосту только часовых, подрывники снимут этих часовых из бесшумок и заложат взрывчатку. Эшелон был действительно взорван и очень удачно: много было попорчено военной техники. Но охрана моста не сдвинулась с места, наоборот, напуганные взрывом фашисты, взявшись за оружие, подготовив минометы, заняли оборону. О нападении на мост в таких условиях не могло быть и речи.　

Соколову пришлось отказаться от выполнения поставленной перед ним задачи, но подпольщики предложили ему взорвать мост через Стоход на шоссейной дороге, находившийся совсем недалеко от железнодорожного моста. Соколов согласился, мост взорвали, и важнейшая шоссейная магистраль Луцк — Ковель не работала десять суток.　

Голобский подпольщик Трофимчук узнал от ковельских железнодорожников, что в тупике стоят четыре цистерны с авиабензином и одна с маслом. Вместе с группой товарищей он организовал взрыв этих цистерн магнитными минами.　

Подпольную комсомольскую организацию в Голобах возглавляли Анатолий Хлопук и Георгий Байда. Комсомольцы не только собирали оружие и помогали старшим, но и проводили самостоятельные операции. Так, однажды в районную управу приехали три фашистских офицера в легковой машине. Пока машина стояла у подъезда, А. и В. Хлопуки и Г. Байда ухитрились подсунуть в нее мину с часовым механизмом. Три офицера и голобский зондерфюрер были убиты взрывом.　

Голобские подпольщики научились успешно подрывать автомобили магнитными минами, но, наряду с удачными диверсиями, бывали у них иногда и не вполне удачные. Г. Кримусь увидел легковую машину у квартиры одного полицая и узнал, что к нему приехало несколько офицеров попьянствовать. Подпольщик пристроил магнитку к машине с таким расчетом, чтобы она взорвалась, когда фашисты поедут обратно. Пьяницы задержались, и машина взорвалась у квартиры полицая. Офицеры и хозяин отделались легким испугом.　

Начиная с 1943 года на охране путей использовались в этих местах, главным образом, румынские части. К тому времени у румын, как и у венгров, как и у других немецких «союзников», отношения с немцами были натянутые.　

Были взаимные упреки, ссоры и драки. Румынам тоже надоела война. Одевали и кормили их плохо, и они частенько ходили по хатам, выпрашивая у крестьян хлеба или сала. А на станции был склад трофейного оружия под охраной тех же румын. Вот голобские подпольщики и завели знакомство с солдатами, охранявшими склад, будто бы сочувствуя их бедственному положению. Приносили им самогонки, сала, хлеба. Анатолий Хлопук, работавший на маслозаводе, добывал для них масло. «Утешайтесь, бедные! Пользуйтесь случаем». Пока одни подпаивали, утешали и занимали разговором охранников, другие проникали в склад и похищали оружие.　

Я привожу факты из практики Голобской группы не потому, что она была более активна, чем другие, а потому, что лучше знаю, лучше помню ее дела. Другие группы действовали не менее решительно и тоже освоили минное дело. В самом Ковеле — центре, из которого разбегаются в разные стороны шесть железных дорог, имевших в то время большое стратегическое значение, — работало несколько подпольных групп. Наиболее активными из них были группы Дышко, Кошелева, Иванова, Олещука и Евтушко. Подпольщики Ковеля организовали взрывы на электростанции, на хлебном элеваторе, в железнодорожном депо, в авторемонтных мастерских, на нефтебазе, в военном городке. По одному только этому списку видно, как жестоко боролись с врагом подпольщики Ковеля.　

Ковельская комсомолка Оля Кошелева — одна из многочисленных героинь нашей борьбы с захватчиками — бросила гранату в окошко здания гестапо и подложила в разное время несколько магнитных мин под цистерны с нефтью. Десятки тонн горючего взлетели на воздух. Последнее Олино дело — мина, подброшенная в барак, где помещались гитлеровские каратели. Четырнадцать фашистов было убито взрывом. Оля, бесстрашная, но не безрассудная, вышла бы благополучно и из этого дела, если бы не случайная встреча с немцами, патрулировавшими город. Девушка отстреливалась, но не могла избежать ареста. Она погибла в застенках гестапо, ничего не сказав допрашивавшим ее врагам.　

Гремели взрывы в Луцке и в Киверцах — их подготовили луцкие подпольщики. Кроме того, им удалось установить контакт с лагерем военнопленных. Наша связная Женя Шурмей сумела вывезти и доставить к партизанам две машины заключенных из этого лагеря.　

Рожищанская группа тоже вела диверсионную работу: пользуясь магнитными минами, организовала крушение пяти поездов. Торчин — в стороне от главной магистрали, но и торчинцы совершили ряд диверсий.　

С одним из торчинских подпольщиков, Базюком, произошла такая история. Тяжело раненный при выполнении задания (ему прострелили легкое), он отбился от своих, упал где-то в кустах и потерял сознание. Крестьяне нашли его и привезли в торчинскую больницу, потому что своими средствами они не сумели бы его вылечить. Фашисты обрадовались, рассчитывая, что от него они узнают все о подпольной организации. Раненый еще не мог говорить, велено было лечить его и строго присматривать за ним. Но торчинцы перехитрили фашистов и спасли товарища. Ночью явились в больницу несколько человек, переодетых в гестаповскую форму, с ними медсестра и носилки. Предъявили какие-то документы и, несмотря на протесты, забрали раненого якобы на допрос. На торчинском кладбище их ожидала подвода, и через три дня раненый лежал уже в партизанском госпитале.　

Для начала борьбы с фашистами в их собственном тылу характерна была разобщенность партизанских отрядов и подпольных организаций, но уже в 1942 году отряды сливались в соединения и укрепляли связи с подпольщиками, и вскоре это был поистине второй фронт— по ту сторону фронта. Не только отряды — целые соединения партизан вступали во взаимодействие, и связь их с подпольщиками сделалась непрерывной. Раньше были случайные встречи, случайная помощь в той или иной операции, теперь подпольщики непосредственно участвовали во многих операциях и даже сами выполняли партизанские задания. Четкой разницы между партизанами и подпольщиками уже не было. Подпольщики уходили к нам, когда полиция брала их на подозрение. Иные становились бойцами наших отрядов, а иные продолжали работать в своей организации. С другой стороны, и мы посылали своих товарищей в города и села для связи, разведки, для налаживания подпольной работы. Вот и разбери, кто они — подпольщики или партизаны. А рядом с ними вставали десятки людей, не состоявших ни в какой организации, но принимавших участие в диверсиях, выполнявших задания по разведке и связи. На примере Волыни видно, как антифашистское движение стало массовым, всенародным.　

Мартынюк с мая 1943 года был одновременно и подпольщиком, и партизаном. Жил в лагере, потом исчезал надолго, потом опять возвращался и опять исчезал. У нас он стал правой рукой Хомчука по разведке и моей правой рукой по связи с подпольем, а в Голобах, в Рожище, в Торчине он продолжал руководить работой своих групп. Так прошел почти год, и сколькими удачами обязаны мы были Мартынюку на протяжении этого года!　

И вот Волынь освобождается. Подпольщики выходят из подполья, становятся строителями мирной жизни; партизаны идут на запад. Мартынюк — один из первых организаторов советской жизни на Волыни, но место его было, конечно, среди партизан. Никто у нас, пожалуй, не обладал таким богатым опытом подпольной работы и ни у кого не было таких связей с бывшими членами КПЗУ. Во главе хорошо подобранного отряда он должен был выйти на Львовщину, и много бы он смог сделать, если бы не этот несчастный день, 23 марта… Нет, я не могу упрекнуть его в неосторожности. Снова вспоминая всю его жизнь, все его дела, снова обдумывая все, что знаю я о его гибели, прихожу к убеждению: обстановка была слишком сложная, и каждый из нас, вероятно, поступил бы так же, как поступил Мартынюк.