По ту сторону фронта (книга вторая)

Олевская экспедиция

Наши хлопцы возвратились из-под Олевска. Перевышко, как и предсказывал Хомчук, преисполнен был торжества: ведь он первым из нас встретил части Советской Армии, участвовал вместе с ними в освобождении Олевска, да, наконец, и приехал-то он не как-нибудь, а в прицепной коляске блестящего трофейного мотоцикла. В то время он еще не овладел искусством вождения: водителем был Володя Ковалевский, а за спиной у него сидел Сашкин боевой заместитель — Тамуров.　

Так втроем и носились они по окрестностям Олевска, и крестьяне поначалу пугались, когда трескучая машина врывалась в деревенскую улицу. Принимали за немцев. Интересно, что раньше других привыкли к партизанскому мотоциклу ребятишки. Они безбоязненно окружали приехавших и заводили с ними беседу. Только после этого выходили из своих укрытий взрослые.　

Все это узнали мы от Генки Тамурова. Полный впечатлениями, он готов был целый день рассказывать, рассказывать, рассказывать. И ему было о чем рассказать. В донесениях только перечисляются, только упоминаются факты и зачастую необыкновенное выглядит самым заурядным. Вот хотя бы взрыв олевской жандармерии. Мы знали: убито восемь фашистов, сильно повреждено помещение, и все. Сколько в нашей практике бывало подобных взрывов! Но оказалось, что эта диверсия являлась одним из образцов партизанской изобретательности.　

Дом, занимаемый жандармерией, стоял на окраине города, а рядом, на виду, на бугре, — деревня Радовль. Вплотную к ней подступают леса, где хозяйничают партизаны. Ночью они и в деревне чувствовали себя хозяевами. А немцы с наступлением темноты не осмеливались показываться здесь, хотя деревня рядом и дорога к ней прямая — от крыльца жандармерии.　

Этим обстоятельством и решил воспользоваться Перевышко. Склон не особенно крут; если разогнать запряженную в сани лошадь, жандармы обязательно остановят ее у своего крыльца и обязательно будут обыскивать сани. Заложить в них мину — дело нехитрое. То-то грохнет!　

— Это идея! — согласился Тамуров и тут же спохватился: — Подожди, так будет неэкономно. Ты подумай: подойдет к саням один, ну, самое большее, два фрица, и все. Восемь или десять килограммов взрывчатки на одного гада!　

Перевышко задумался, а Генка, сидя на нарах (разговор происходил в партизанской землянке), перебирал арматуру для рапид — взрыватели, шнуры, батарейки — и укладывал в сундучок. Обыкновенный сундучок, вроде тех, в которых солдаты хранят свои личные вещи.　

Перевышко, наморщив лоб, следил за движениями друга. И вдруг вскочил, сорвал с головы шапку, дунул в нее и ударил ею об пол. Так иногда выражают свой восторг озорные ребятишки.　

— Есть! Используем сундук.　

— Какой? — поднял голову Генка.　

— Вот этот.　

— А арматуру куда?.. Нет уж, не дам.　

— Не жадничай, Гена!.. Для жандармов жалеешь… Арматуру сложим в мешок, а потом какой-нибудь ящик достанем…　

Уговорил.　

Сундучок, превращенный в мину-сюрприз (когда откроешь, взорвется), уложили в сани, рядом с ним — кошелку с провизией, какую берут крестьяне, отправляясь в недальнюю дорогу, прикрыли все это рядном. Вечером, когда уже стемнело, довели лошадь (нарочно выбрали клячу — ее не жалко) до того места, где начинается спуск, и пустили по дороге, нахлестав хорошенько кнутом, чтобы не останавливалась. Потом слушали, глядя в темноту. Минут через пять под горой захлопали выстрелы.　

— Клюнуло!.. Подождем продолжения.　

Следующие пять минут показались непомерно долгими. Но вот — далекий отблеск взрыва, далекий грохот.　

— Сработала!..　

Как и рассчитывали друзья, часовой у жандармерии окликнул приближавшуюся лошадь. Она не остановилась («Не поняла по-немецки», — комментировал Генка). Часовой начал стрелять, лошадь была убита, а все, что лежало в санях, реквизировали подбежавшие фашисты. Их нисколько не обеспокоило то, что хозяина саней не видно: убежал, испугался. Добычу отнесли в помещение, открыли сундучок — и поплатились жизнью.　

Рассказал Тамуров и о том, как под Олевском взяли партизаны «языка» и как потом вели его через линию фронта, — историю, полную неожиданностей и случайностей. Началась она с того, что Генка отправился в Радовль, чтобы переговорить с олевскими подпольщиками и заодно привезти хлеб, который выпекали для партизан радовльские крестьяне. Не успел еще закончить переговоры, как прибежал мальчишка-связной.　

— Командир велел возвращаться в лагерь.　

Захватил хлеб и скорее обратно.　

В землянке, где они жили вместе с Перевышко, на Генкином топчане лежал незнакомый офицер. Он поднялся навстречу:　

— Лейтенант Хаджиев.　

А Сашка добавил, ухмыляясь по-своему:　

— Вот видишь: мы первые встретились с Советской Армией.　

Хаджиев объяснил, что он из армии генерала Пухова (отдельный саперный батальон), а во вражеский тыл он и с ним два сержанта проникли для разведки и, главное, с целью захватить «языка». Встретились с одной из наших групп и решили обратиться за помощью к партизанам.　

— Ну, что, Гена? — спросил Перевышко, когда Хаджиев закончил. — Надо помочь, как ты думаешь? Они обещают патрончиков нам подкинуть, ну, и еще чего-нибудь. Только за этим придется идти на ту сторону… Приемлемо? Возьмешься?　

— А что не взяться?　

— Договорились…　

Но на первых порах Генка потерпел неудачу. На Олевские хутора, расположенные рядом с городом и всего в трехстах метрах от железнодорожного разъезда, частенько наведывались немцы в поисках съестного и самогонки, нередко даже в позднее время. И жила там одна вдова — партизанская разведчица и связная. Вот к ней-то и пришел Тамуров с группой лейтенанта Хаджиева.　

— Достань самогону и замани парочку охранников с разъезда, мы с ними поговорим. Не беспокойся: все будет шито-крыто.　

— Ох, какая неудача! — ответила женщина. — Вот ведь не больше часу тому назад были у меня двое. Я им две фляги налила — по стакану соли за каждую. Уж не знаю, придут ли еще: побаиваться стали… Посидите на всякий случай.　

До утра они караулили и пришли в лагерь с пустыми руками.　

На следующий день группа партизан случайно по пути остановилась на этих же Олевских хуторах. Хлопцы после боевой операции возвращались на базу и даже не помышляли о захвате «языка», но крестьяне показали им: вот в этой хате торчит пьяный гитлеровец, загляните. Заглянули. Прямо в сенях сидел перед самогонным аппаратом немец в расстегнутой шинели с ефрейторскими нашивками. В руках у него была кружка, и пустые оловянные глаза видели только капли мутной вонючей жидкости, стекавшей в эту кружку. Он не повернулся и не обратил внимания на то, что партизаны забрали его автомат, валявшийся на полу. Он уже не способен был ни защищаться, ни кричать о помощи. Однако хозяйка вступилась за него:　

— Нет уж, вы его у меня здесь не убивайте, а то фашисты дознаются. Уведите его в лес.　

— Такого и под руки не уведешь, — усмехнулся командир группы. — Ты, знаешь, принеси-ка нам мешок, да побольше.　

Принесла. И фашист только кряхтел и ворчал, когда его, как большого поросенка, затискивали в этот мешок.　

Так в мешке и приволокли в лагерь и со смехом показали начальству: вот, мол, какой трофей.　

— Очень кстати! — обрадовался Перевышко. — Пускай проспится, а тогда мы узнаем, какого вы «языка» достали.　

Нетрудно представить, как чувствовал себя с похмелья злополучный ефрейтор: голова трещит, кругом — русские, да еще не просто русские, а партизаны. Не сразу он понял, в чем дело, а когда понял, испугался: убьют! Ведь каких только ужасов не рассказывала о партизанах фашистская пропаганда… И он даже обрадовался, увидев офицерские погоны на полушубке Хаджиева. Бросился к нему, словно искал защиты, и, мешая немецкие слова с исковерканными русскими, начал упрашивать, чтобы его взяли в плен.　

— Хм… Дурак! — рассердился Перевышко, когда перевели его просьбу. — А сейчас он что — не в плену?.. Растолкуй ему. И скажи, что его теперь отправят на Большую землю… — Не дожидаясь перевода своих слов,　Сашка сам обернулся к немцу, махнул рукой и крикнул, будто бы тот был глухим: — Юбер фронт! Нах ост!　

Пленный — то ли он все еще не мог прийти в себя, то ли не верил — продолжал упрашивать офицера, старался разжалобить его, клялся, что он не «наци», что он «гутер дойче», что в Гамбурге у него семья. «Зээн зи маль», — бормотал он, показывая дрожащими руками новенькую фотокарточку, на которой рядом с ним сидела завитая женщина и два малыша. Это его семья. Они ждут мужа и отца. Он уже пострадал на войне: ранен под Сталинградом. Тяжело. После госпиталя съездил домой, повидал их. Вот это фото. И опять в Россию. Правда, его назначили в охранные войска, но ведь это тоже война. А он больше не хочет воевать, нет, он хочет в плен. Все, что он знает, пусть «руссише официр» спрашивает, — он все расскажет. Все-все!..　

Трудно было с ним разговаривать, и по-настоящему успокоился он лишь тогда, когда начался завтрак, — ему тоже принесли солидную порцию партизанского супа с мясом. Кормят, — значит, не собираются убивать. Суп оказался, вероятно, не хуже немецкого солдатского рациона. Пленник добросовестно выскреб миску, удовлетворенно вздохнул и, вытащив из кармана губную гармонику (ее не отобрали при обыске), принялся развлекать соседей по землянке сентиментальными немецкими мелодиями.　

— Вот это так! — подбодрил его кто-то. — Теперь ты с нами партизанить будешь.　

Засмеялись. Перевели. Ему тоже показалось забавно, согласно закивал головой: «Яволь!». Выпросив у кого-то из присутствующих красную ленту, он прикрепил ее на свою шапку и воскликнул, ткнув себя пальцем в грудь:　

— Партизан!　

Утром 27 декабря из лагеря под Олевском вышли на восток семеро: лейтенант Хаджиев со своими двумя сержантами, Тамуров с двумя партизанами и немецкий ефрейтор, на которого взвалили мешок с захваченным на всякий случай продовольствием.　

Партизанам не привыкать ходить около фашистов, но на этот раз дорога предстояла трудная. Тридцать километров до линии фронта, которая проходила тогда　примерно по железной дороге Коростень — Овруч, были прифронтовыми километрами: охрана здесь еще строже, многие деревни сожжены, а в уцелевших деревнях — вражеские гарнизоны. К тому же путешествие с пленником требовало особой осторожности: кто знает, какие мысли в голове у этого немца?　

А немец безропотно нес свою поклажу, заискивающе улыбался, и, когда на полпути остановились на отдых в лагере одного из партизанских отрядов Житомирщины, он снова развлекал бойцов своей губной гармошкой.　

В этом Житомирском отряде взяли проводника — дорога была незнакомая, но проводник довел группу только до какого-то хуторка, до убогой хатенки мрачного, неласкового деда.　

— Дальше вот его просите. Дальше я не могу, а он знает. Доведет.　

Дед согласился:　

— Я доведу. Только наперед уговор: с вами еще одна пойдет. Она у моего брата прячется. Муж у нее командир, ушел на фронт, ей при немцах жить нельзя. И ребенок с ней.　

Хаджиев поморщился, Тамуров почесал за ухом: мало пленного — еще и за женщину с ребенком надо отвечать. Но старик был настойчив — заставил согласиться.　

Она пришла — маленькая, робкая, пальтишко на ней плохенькое, вещевой мешок, валенки каши просят. А на руках — крохотный ребенок, завернутый в байковое одеяло и теплую шаль. Сейчас он спокойно посапывает во сне, но в любой момент, не считаясь с обстановкой, под самым носом у немцев может задать такой концерт!..　

Двинулись. Черная ночь. Глухие выстрелы где-то. Зарево над горизонтом. Далеко впереди, как бы обозначая линию фронта, взвилось несколько осветительных ракет.　

Лес кончился. Шагая цепочкой друг за другом, продирались сквозь камыши. Здесь было болото, не замерзавшее даже в этот мороз, — не снег, а какое-то месиво, в котором выше щиколотки утопала нога.　

Немного не доходя до железной дороги, остановились. Старик пошел вперед, захватив с собой двоих, — что-то вроде разведки, остальные отдыхали. Женщина, опустившись на кочку, запушенную снегом, еле слышно сказала посиневшими от холода губами:　

— Кажется, больше и не встану.　

Ей приходилось труднее всех: ноги закоченели; в валенках — вода и снег; мешок оттягивает плечи; ребенок оттягивает руки. Генка всполошился — идет, нагруженный одним только своим оружием, и не поможет.　

— Давайте-ка я заберу у вас мешок.　

Надел, встряхнулся.　

— Ну, а теперь и ребенка давайте — ведь тяжело.　

Но женщина словно испугалась, отшатнулась даже.　

— Что вы! Нет. Я сама.　

Генку это покоробило.　

— Не доверяете.　

Один из сержантов, пожилой уже человек, объяснил ему с видом превосходства:　

— Ее правда. Она — мать. И обижаться нечего. Когда-нибудь ты и сам поймешь.　

Вернулась разведка.　

— Все в порядке. Можно идти.　

И действительно, когда они вышли к линии железной дороги, было совсем тихо. Но едва только поднялись на насыпь, откуда-то слева, очень близко, метров за двести, взлетели ракеты, зачастили автоматы и пулемет. Вся группа, как по команде, не сбежала, а свалилась в сугробы по ту сторону насыпи. Ребенок плакал. Генка подумал: «Эх, зачем связывались! Вот нарвались!..» Подполз ближе.　

— Тише!.. Вас не ранило?.. Тише! Убить могут!　

— Он не понимает, — шептала мать, тщетно стараясь успокоить сына. — Он не понимает.　

Вслед за пулеметами заговорил миномет — мины рвались правее.　

Тамуров нервничал:　

— Только бы до лесу! Только бы не успели пристреляться!.. Не поднимайте головы!.. Да что ты, крикун, ведь фашисты. Убьют.　

И крикун замолчал.　

— Неужели понял?　

(Рассказывая этот эпизод, Генка уверял, что маленький участник их экспедиции действительно понял слово «фашисты».)　

Кое-как добрались до лесу, а стрельба за спиной продолжалась.　

— Пошли! Пошли! — торопил Генка. Он знал, что и　под защитой леса останавливаться нельзя, но теперь он, по крайней мере, мог оглядеться. И увидел, что осталось их только четверо. Пятеро, если считать с ребенком. Проводник не пошел дальше железной дороги — он выполнил свое дело, довел. А Хаджиев, оба сержанта и пленный отбились, должно быть, куда-нибудь в сторону. И все равно останавливаться было нельзя.　

— Пошли! Пошли!　

Было у них условие — сигнал на всякий случай, если они потеряют друг друга в лесу, — два удара палкой по дереву и в ответ — один удар. Подать этот сигнал Тамуров решился тогда лишь, когда последние выстрелы затихли. Но в ответ на первый же удар опять началась стрельба, теперь уж с обеих сторон: сзади — от железной дороги и спереди — от шоссейки, которую еще надо было переходить.　

Опять!.. Но на этот раз стреляющие вслепую фашисты были значительно дальше, и ребенок, заплакавший было, скоро успокоился. Это развеселило Генку:　

— Понимает! Что я вам говорил? Понимает.　

— Устал, наверное, — серьезно ответила женщина. — Накричался.　

Прямо на выстрелы не пойдешь, да и переходить шоссе удобнее там, где охрана еще не потревожена. Поэтому Тамуров отвел своих спутников в сторону метров на триста. Опять попали в болото и сидели в этом болоте у самой дороги с полчаса — выжидали. Проскакали трое верховых. Прошагали четверо в маскхалатах. Стихло. Удобный момент. Быстро прошмыгнули партизаны через дорогу — из кустов в кусты, никто не заметил. И снова шлепали по болоту. А мороз крепчал. Женщина, обморозившая палец в худом своем валенке, еле брела. Когда вышли на твердый грунт, Тамуров заставил ее переобуться, растер обмороженный палец, нашел хорошую теплую портянку и уже не ворчал, потому что линия фронта осталась позади. А она жевала солдатский ржаной сухарь и кормила проголодавшегося сынишку.　

Лесная тропа вела на восток — к своим, но никого не попадалось навстречу и никто не отвечал на Генкины сигналы, гулко разносившиеся по пустому лесу. Только под утро деревья раздвинулись, открывая снежное поле и черные силуэты деревенских хат.　

— Дошли! Теперь мы у своих.　

Но у самой околицы их остановил угрожающий оклик:　

— Стой! Пропуск.　

— Да мы — партизаны.　

— Руки вверх!　

Трое автоматчиков, держа оружие наизготовку, конвоировали усталых путников в деревню. Женщину поместили отдельно, и Тамуров ее больше не видел. А партизан допрашивали сначала старший сержант, потом лейтенант, потом — «до выяснения» — оставили в землянке, где жарко топилась печь. Оружие у них не отобрали, но лейтенант подозрительно поглядывал на немецкий маузер Тамурова, и, когда одному из партизан понадобилось выйти во двор, вместе с ним пошел автоматчик. Генка понимал, что это вполне естественно, а все-таки обидно было: так долго мечтал попасть к своим, с таким трудом добирался — и попал под стражу. Несколько примирил его с положением арестанта завтрак. Это вам не партизанский суп! Тут и приправы какие-то — лавровый лист, петрушка или перец, — не разберешь, но вкусно. Чувствуется, что хороший мастер варил в хорошем котле.　

Вскоре после завтрака появился Хаджиев. Смеялся.　

— Вот пришел спасать. Услыхал, что задержали троих и женщину с ребенком, догадался, что вы. Вели пленного, да и сами в плен попали. Нет, под арестом вам сидеть некогда — надо ехать в штаб. В батальон. Там ваш немец дудит на своей гармошке.　

Однако майор, командовавший батальоном, сказал, что пленного уже отвезли в штаб армии.　

— Сейчас и мы туда поедем. Вы — с нами. — Это относилось к Тамурову. — О ваших бойцах здесь позаботятся.　

Он торопился и торопил. Чувствовалось, что назревают большие события. Назревают по-военному стремительно, И пленный, проведенный ночью через линию фронта, пришелся очень кстати в подготовке этих событий; и Генка волею судеб тоже должен был играть в этой подготовке какую-то роль.　

В штабе армии их, очевидно, ждали.　

— Сейчас доложу, — сказал дежурный офицер и, вернувшись через минуту, пригласил их в кабинет начальника штаба.　

Представляете, что чувствовал Тамуров, недоучившийся курсант полковой школы, входя в этот кабинет?　Наверное, робел немного, стараясь не показать виду, тянулся в струнку и в то же время с острым любопытством прислушивался, присматривался. Здесь делается война, решаются судьбы полков и дивизий, судьбы освобождаемых городов и деревень. Вот этот седой генерал-лейтенант, склонившийся над громадной картой, и есть начальник штаба. Старшие офицеры — вероятно, командиры дивизий и начальники отделов — следят за движением его руки, вооруженной красным карандашом. По направлениям, которые наметит этот карандаш, будут двигаться тысячи людей и сотни танков, прорывая вражескую оборону. Так делается война.　

Майор доложил о прибытии, представил Генку генералу. Тот внимательно посмотрел на партизана, немного прищурив глаза.　

— Очень хорошо. — Попросту, по-граждански, пожал Генкину руку. — Садитесь, подождите.　

Потом, когда офицеры ушли и по приказанию генерала остался один начальник разведки, Тамуров рассказывал все, что знает о противнике — от Сарн до Олевска. А знал он немало, и, судя по коротким репликам, генерал был доволен. Потом начальник разведки увел Генку к себе, снова расспрашивал и записывал.　

Вернувшись к вечеру в батальон, Тамуров хотел было этой же ночью идти обратно через линию фронта, но майор отговорил его:　

— Скоро хорошо не бывает. Подожди денька два — мы тебя на машине подвезем до самого места.　

Генка согласился и Новый год встречал в кругу командиров саперного батальона. Партизана, как почетного гостя, посадили в самую середину, наперебой угощали и поднимали тосты за здоровье и успехи народных мстителей.　

В ночь с 1 на 2 января началось наступление, а 4-го Тамуров со своими товарищами приехал на машине в Радовль, занятую уже советскими войсками. Перевышко был там, он передавал армейским интендантам продукты, хранившиеся в лесных партизанских складах. Отряд его значительно поредел: местных жителей (их было большинство) отпустили по домам — пусть восстанавливают хозяйство. Оставшиеся, минуя без особых трудностей отступавшие немецкие части, снова лесами пробрались во вражеский тыл. И вот они здесь.　

Как только Генка закончил свой рассказ, Крывышко не без ехидства спросил:　

— А генерал, случайно, не рыбинский оказался?　

Генка понял насмешку, но ответил с подчеркнутой серьезностью:　

— Может, и рыбинский — генерала расспрашивать не будешь. Вот одного майора рыбинского встретил — тоже с нашего завода. Артиллерист. Но вообще-то наши больше в авиации.　

— И уж будто бы ты не хвалился перед генералом, что, мол, я рыбинский, что у нас в Рыбинске?..　

Генка свирепо прищурил глаза, но взорваться ему не дали.　

— Брось! Опять вы будете пустословить весь вечер… Люди про серьезное думают, а ты, Иван, не знай что… Ты бы, Гена, лучше вот что сказал: неужели генерал только и поинтересовался, что немцами? Про нас, партизан, не спросил?　

— Спросил, как же! Я ему… Товарищи, ведь я от самой Витебщины помню. Ему интересно, чем мы тут в тылу занимаемся. Пожалуйста. Как прошли лесами поперек всей Белоруссии с севера на юг. Как взрывали машины, пускали под откос эшелоны. Не одну сотню — так и сказал. Эшелоны с тягачами, эшелоны с танками, с живой силой — так и сказал. Сжигали склады… Ему интересно: «А сколько вы сами, товарищ Тамуров, взорвали?» — «Шестнадцать составов, товарищ генерал, и в том числе один бронепоезд». Я счет помню… Ему интересно: «Как же, — говорит, — вы вот так один выходите и взрываете?» — «Никак нет, товарищ генерал, группой. Чаще всего пять человек. А бронепоезд втроем взрывали, и из этих троих одна девушка…» Одним словом, все рассказал, как есть.　

— Ну, а он?　

— Что он? Пожал руку. Спасибо, говорит, товарищ Тамуров, от имени командования. И всем вашим товарищам спасибо. Я, конечно: «Служу Советскому Союзу!..» Вот так и было.