По ту сторону фронта (книга вторая)

Партизаны идут на запад

Это было в половине февраля. Я чувствовал себя получше и собирался идти на радиоузел, когда вошел Анищенко.　

— Чах.　

— Что?　

— Чах приехал.　

— А! Это хорошо! — Я понял, что речь идет о Максе — об Иосифе Матвеевиче Собесяке, с которым мы давно уже расстались. Было у Иосифа Матвеевича излюбленное словцо. Возвращаясь с задания, он сообщал друзьям, что «чахнул поезд»; опуская ложку в котелок с партизанским супом или поднимая кружку со спиртом, говорил: «чахнем» или просто «чах». Торжество и негодование, насмешку и сочувствие — все, что угодно, могло выражать это слово в зависимости от тона, каким произносилось. И товарищи сплошь и рядом называли этим словом самого Макса, говоря: «еду к Чаху» или, как сейчас вот, «Чах приехал».　

«Это хорошо», — сказал я, потому что мы давно уже ждали Макса. При Ровенском соединении он формировал польский партизанский отряд, в состав которого должны были войти поляки и из наших отрядов. Бегма писал, что Иосиф Матвеевич, по дороге на запад, остановится у нас и здесь закончит формирование. Вот он и приехал.　

Мы вышли вместе с Анищенко. На дороге к радиоузлу толпились партизаны, и я еще издали узнал среди них Макса, хотя одет он был совсем не так, как одевался у нас. Именно поэтому и узнал. Вместо неуклюжего гражданского пиджака, на нем была новенькая, отлично подогнанная и отлично заправленная форма офицера Войска Польского. И мне показалось, что он стал еще выше, еще стройнее, что только на его голове может так красиво сидеть лихо сдвинутая набок конфедератка.　

— Каков молодец! — невольно вырвалось у меня.　

— Теперь у всех наших девушек сердца разбиты, — самым серьезным, почти скорбным тоном сказал Анищенко. — Вы вон туда поглядите.　

Я обернулся. Левее, недалеко от кухни, стояла группа девушек, с любопытством поглядывавших на интересного гостя.　

— Стесняются подойти, — по-прежнему серьезно　комментировал Анищенко. — Ах, Юзик! Ах, какой Юзик! А Юзик о них и не вспомнит. Первый красавец от Рафаловки до Ковеля. Это ведь беда!　

Я хотел ответить в таком же комически-скорбном тоне, но вдруг увидел между девушками знакомую мужскую фигуру. Да ведь это Сивко! Ну, конечно: он приехал вместе с Максом, и его в первую очередь потянуло к девушкам. Вон как он накручивает свои рыжие усы и разглаживает пышную бороду!.. И я сказал:　

— Никакой беды. У них уже есть утешитель.　

— Это не утешитель, это — тоже беда: Макс не смотрит на девчат, а девчата не смотрят на Сивко. Ну да, положим, он привык. Неудачник. Жару много, а подхода нет.　

— С такими усами — и неудачник! — удивился я.　

— А вы знаете историю с сахаром?　

— Нет.　

— Будет время — я вам расскажу.　

А теперь времени уже не было. Мы подошли к группе партизан, окруживших Макса. Приветствия. Поздравления. И снова общий разговор, начатый еще до нашего прихода, — полуделовой, полушутливый, как бывает между старыми друзьями, связанными общим делом. Да,　несмотря на то что мы теперь солдаты разных армий, дело у нас одно. Никакие статьи, никакие доклады не покажут этого ярче, чем такая вот встреча боевых товарищей. Никакие ухищрения националистов не разорвут эту дружбу, освященную кровью героев. Недаром говорят солдаты: больше той дружбы не бывает, когда друг за друга умирает.　

Анищенко смеется:　

— Ты теперь зазнаешься, Иосиф Матвеевич. Долго ли пробыл в городе, а вернулся таким франтом. Тебя и в землянку-то неудобно приглашать в таком костюме.　

Но в землянку все-таки пошли и вместе принялись за дело: надо было просмотреть список людей, подобранных для отряда Макса. Иосиф Матвеевич знал почти всех. И он не ограничивался одними только поляками, он просил включить в список и русских, и украинцев, и белорусов, — главным образом, своих бывших соратников. Само собой разумеется, что отряд комплектовался не в порядке приказа, а добровольно, и много нашлось охотников идти вместе с Максом на помощь полякам в их освободительной борьбе.　

Вечером Анищенко рассказал мне обещанную историю об одном неудачном похождении усатого ловеласа Сивко.　

Прошедшим летом Сивко, возвращаясь из довольно далекой экспедиции, остановился на отдых в лагере Гудованого, в Степанском районе. Как раз в это время две сестры — Маруся и Шура Иванюк — пришли просить, чтобы их приняли в отряд. Сивко, как известно, тянулся за каждой юбкой. Говорили: «Ему хоть на пень юбку надень — будет крутиться целый день». А тут сразу две девушки, и в самом, как говорят, цвету. И вот Гудованый хмурился, расспрашивая сестер, а Сивко вертелся тут же, крутил усы и многозначительно прищуривал правый глаз — была у него такая привычка. Сестры рассказали, что родом они из Одесской области, обе учительствовали, Маруся — на родине, а Шура здесь вот — в Степанском районе. Весной Марусю забрали на работу в Германию, повезли, но в Здолбунове ей удалось бежать. Куда деваться? Она явилась к сестре, но та не могла надежно укрыть Марусю, и вот обе они пришли к партизанам. Пришли не просто прятаться — хотели воевать с фашистами. Гудованый не любил женщин в　партизанских отрядах, но этих надо было принять — деваться им некуда.　

— Имейте в виду, что оружия у нас не хватает, — сказал он в конце беседы. — Для начала вам придется поработать в лагере.　

Сказал сухо, но девушки и тому обрадовались. Согласились.　

— Ну, вот. Идемте на кухню.　

А на кухне — костер, ведра для варки партизанского супа, картошка и целая коровья туша.　

Гудованый показал все это и ушел, а сестры не посмели сказать, что они никогда еще не были партизанскими поварами, да и дома-то только со стороны видели, как мама колдует над борщами и варениками. Если бы им пришлось готовить так же вот, как маме, на семью, пускай и большую, они, по крайней мере, знали бы, с чего начать, а тут — чуть ли не сотня партизан, костер, ведра и коровья туша. Что с ней делать? Сколько нужно мяса на ведро?　

Шура чуть не плакала:　

— Вот попали! Лучше бы уж и не связываться с таким командиром!　

— А ты все-таки сходи, — робко посоветовала Маруся, — спроси у него. Есть у них какой-то повар. Мы бы все сделали — пускай он покажет.　

Шура разыскала командира, но опять не посмела сознаться, что они не умеют стряпать. Только и спросила:　

— Сколько надо мяса закладывать?　

Гудованый ответил сурово и грубовато:　

— Ты учительница, грамотная, сама разберешься.　

Вернулась Шура в слезах. Что делать? Ох, мамо, мамо! Не учила ты нас черной работе, готовила к легкой жизни! И сами-то мы хороши: рады были, что не заставляют хозяйствовать. Выросли и все думали, что не пристало учительнице возиться с горшками. Куда теперь пойдешь, кому скажешь?..　

В эту минуту последнего отчаяния явился к сестрам спаситель в лице усатого и бородатого кавалера Сивко.　

— Что убиваетесь?.. Давайте я вам помогу.　

Уж партизанский-то суп он умел готовить в любых условиях и на любое количество едоков.　

Сварили хорошо и вовремя. Обед получился удачный. И ужин тоже. А потом Сивко угощал сестер-поварих малиновым чаем — сладким чаем с настоящим сахаром. Это было роскошью по тем временам. А кавалер расщедрился до того, что еще подарил девушкам небольшой запас сахара на черный день. Они не знали, как его благодарить. Однако его заботливость этим не ограничилась. Первую ночь в лагере девушки не могли найти приюта. В общий шалаш идти неловко, да и места нет в шалаше. Ночевать под открытым небом, но на чем? И как устроить этот ночлег? Спрашивать командира уже не решались: слишком он был резок — не сказать бы больше! — и слишком занят другими делами. Сивко и тут помог: наломал веток, нарвал папоротнику и соорудил прекрасную постель, накрыв ее сверху своей собственной плащ-палаткой. Чего лучше!..　

А ночью наступила развязка. Сивко пришел под эту же ель и начал пристраиваться к девушкам. Намерения у него были явно неблаговидные. Но сестры, не посчитавшись с его благодеяниями, дали ему отпор, возвратив плащ-палатку и оставив за собой устроенную Сивко постель.　

Неизвестно, как провел ночь неудачный донжуан, но утром он встал темнее тучи, не крутил усы, не разглаживал бороду. Наивный человек, он чувствовал себя несправедливо обиженным. Он уже не мог и не хотел помогать поварихам, не любезничал с ними. Наоборот, собираясь в дальний поход, он заговорил с ними резче, чем Гудованый, и потребовал обратно подаренный вчера сахар.　

— Так у него всегда, — закончил свой рассказ Анищенко без малейшего намека на улыбку. — Всегда его обижают. Я думаю, и в самом деле, надо будет поставить для него чурбан, наряженный в юбку. Уж он-то, по крайней мере, не обидит Сивко.　

Помогая Максу в формировании польского отряда, мы не забывали, что и нам в скором времени предстоит идти дальше на запад, и готовились к этому. Логинов уже выслал за Буг группу подрывников и разведчиков во главе с Петриком (Курским). Это было пробным камнем. Отряды Н. П. Федорова и Василенко тоже продвинулись почти до самой границы. Мы были богаче, чем прежде, сумели хорошо вооружить и снарядить их, даже　радиостанции дали обоим отрядам, и притом не по одной. Ежедневные подробные донесения помогали нам следить за их боевой работой и за подготовкой к новому походу.　

Базировались они южнее Любомля и обслуживали железные дороги, идущие от Ковеля на Владимир-Волынский и на Хелм. Обслуживали неплохо: Владимир-Волынская дорога совсем вышла из строя; Хелмская была парализована, поезда ходили по ней от случая к случаю, да и то на самые короткие расстояния. Но работать в тех местах, еще не освоенных партизанами, было трудно. В апреле прошлого года мы посылали туда Базыкина с Мусорским отрядом, и Базыкин погиб там, предательски захваченный националистами. Бульбаши все еще продолжали орудовать в тех краях — подкарауливали и убивали наших людей, расправлялись с теми, кто нам сочувствовал, уничтожали польское население, вели разлагающую пропаганду.　

Для борьбы с бульбашами и для охраны польских деревень партизанам приходилось выделять дополнительные силы. Чтобы сосредоточить внимание на борьбе с основным нашим врагом — с оккупантами, Федоров написал обращение ко всем националистам, призывая их прекратить войну против своих братьев славян и вместе с нами обернуть оружие против немцев. Он предлагал организовать встречу националистических и партизанских руководителей и договориться о совместных действиях.　

Обращение через третьи руки передано было кому следует, и в скором времени к Федорову пришел с ответом староста одного из тамошних сел. Кстати, он был не только старостой, утвержденным немцами, но и станичным головой по назначению националистов. Как видно, одно другому не мешало: работа на бульбашей и работа на захватчиков — одно и то же. Этот вот станичный голова и сообщил, что «представники украинских повстанцев» — так величали себя националисты — согласны встретиться с радянськими партизанами. Назначили срок и выбрали место — крестьянскую хату в одной из лесных деревушек Любомльского района.　

Когда Федоров, Василенко, Павлик Демченко (он был адъютантом у Федорова) и еще двое партизан вошли в хату, их ожидали пятеро матерых усачей, в том числе и станичный голова, уже известный нашим товарищам. Он познакомил партизан с бульбашами, и переговоры начались. Толковали долго. Националисты, жонглируя громкими фразами о самостийной Украине, всячески увиливали от практических предложений. Становилось ясно, что они ни о чем не хотят договариваться. В конце концов Федоров поставил вопрос ребром: да или нет. Глава националистской делегации — друже Яструб, как его называли, заявил, что они недостаточно полномочны для таких ответственных решений, но предложения радянських партизан будут доложены начальству.　

Федоров чуть не выругался и поднялся было, собираясь уходить: «Стало быть, и болтать было не о чем!» Но друже Яструб, медово улыбаясь, придержал его за рукав: «Сидайте!» Он не хотел отпускать гостей. Да, гостей! Он доволен встречей. Надо отметить знакомство.　

Станичный позвал хозяина, который, конечно, не присутствовал при переговорах, и вдвоем они принялись суетиться вокруг стола, расставляя закуски и позвякивая посудой. Яструб перемигнулся со станичным, а тот шепнул что-то хозяину, но никто не обратил на это внимания, кроме Павлика Демченко, молча сидевшего в стороне.　

Хозяин у старенького буфета наливал самогонку, станичный передавал стаканы сидевшим у стола. Первые два — Яструбу и Федорову, потом — Василенко и следующему по чину националисту и так далее. Странно было, что бутылку не поставили на стол, но на это никто также не обратил внимания.　

— Будь ласка, — пригласил хозяин, и все подняли стаканы.　

— А себе почему не налил? — спросил вдруг Павлик.　

Хозяин смутился, глянул на Яструба и на станичного.　

— Наливай!　

Хозяин налил.　

Тогда Павлик выхватил у него стакан и поставил его перед Федоровым, а федоровский стакан отдал хозяину. Потом переменил стаканы Василенко и станичного. Его не остановили — это было слишком неожиданно.　

— Выпьем! — как ни в чем не бывало сказал Павлик, но никто не пил. — Ну, что же вы?.. Пейте! Пейте! — Последние слова относились к хозяину и к станичному и звучали как приказание.　

Хозяин, словно не понимая, держал стакан на весу, и руки у него дрожали. Лицо посерело. Он бормотал что-то насчет уважения и насчет чести. Побледнел и станичный и, чуть притронувшись к стакану, отдернул руку, как от горячего. А Яструб, наоборот, покраснел.　

— В чим справа? — спросил он с наигранным удивлением.　

Остальные молчали, но чувствовалось, что скоро, может быть, придется взяться за оружие.　

Однако до открытой ссоры не дошло. Хозяин не выдержал и сознался, что в стакане отрава. Оправдывался он тем, что его подговорили, ему приказали, его запугали… Кто? Он долго путался и наконец под грозным взглядом Яструба свалил вину на поляков. А станичный, смущение которого уже прошло, удивлялся и возмущался не меньше Яструба. Это было наглой ложью, слишком грубо, слишком наспех выдуманной.　

Яструб распорядился арестовать хозяина, обещал разобраться в этом деле и наказать виновных.　

— Без разбору ясно, — сухо ответил Федоров.　

Этим и кончилась встреча. Разошлись, держа наготове оружие, чтобы не встречаться больше под одной крышей…　

Может быть, этот вот Яструб заманил и Базыкина в засаду? А может быть, другой. Таких Яструбов много было среди националистов, и все они в борьбе с нами пользовались самыми подлыми приемами. Так же вот на переговоры пригласили они группу логиновских партизан и сожгли их заживо, когда они легли отдыхать. А в другой раз националисты отравили соль, которой должны были пользоваться партизаны. Это введено было в систему. Мы располагали данными, что руководство националистов давало на этот счет специальные указания. А в Камень-Каширском районе некий Черненко проводил даже инструктивное совещание по этому поводу и снабжал бульбашей ядами.　

Понятно, что в соседстве с такими жестокими и коварными врагами нашим товарищам трудно было работать и приходилось все время держаться настороже. Но зато население сочувствовало нашему делу и, несмотря на угрозы националистов, несмотря на кровавые расправы, активно помогало народным мстителям. Отряды Федорова　и Василенко значительно пополнились в то время за счет местных жителей. Из одних только Новоселок (есть такое село в Луковском районе) ушло в партизаны более сотни человек. Вступали в отряды и поляки, что было особенно важно для предстоящего похода на запад.　

А к походу готовились усиленно: вели разведку за Бугом, изучали по картам леса, селения, дороги, намечали возможные маршруты, объекты диверсий, будущие наши базы. Василенко имел задачу выйти в Белгорайские леса, установить контакт с польскими подпольщиками и партизанами, а затем двигаться в Чехословакию. Федоров должен был идти южнее Хелма на Люблин. Его отряд являлся чем-то вроде авангарда или разведки, так как все наше соединение должно было вслед за ним выйти в Люблинские леса. Но переправляться через Буг оба отряда должны были вместе и первое время вместе двигаться по польской земле.　

В первую очередь нас интересовало Люблинское воеводство, и Макс оказал нам большую помощь — ведь он родился, вырос там и знал те места неплохо. Он не только дал общую характеристику местности, но и сообщил ряд ценных подробностей насчет отдельных населенных пунктов. Называл даже имена: вот если жив такой-то там-то, с ним можно связаться, он надежный.　

По эту сторону Буга действовало несколько польских партизанских отрядов. Федорову и Василенко удалось связаться с плацувками Гвардии Людовой и с рядовыми бойцами так называемых «хлопских батальонов». Это были активные борцы за освобождение Польши, от них можно было ждать сочувствия и поддержки. И Федоров обратился к ним за содействием. В начале марта по его инициативе в селе Перевалы, Луковского района, состоялась встреча командиров польских и украинских партизан — деловая встреча, нисколько не похожая на переговоры с бульбашами. Николай Петрович рассказал, что в связи с приближением фронта он решил переходить через Буг и двигаться дальше на запад, бить фашистов на польской земле. Как отнесутся к этому поляки? За последнее время польские буржуазные националисты ведут агитацию и даже выпускают листовки о том, что они не пустят большевиков за Буг, что они сами будут освобождать Польшу. Но ведь мнение горсточки националистов, представляющих интересы богачей и только болтающих о борьбе с захватчиками, не является еще мнением польского народа. Что скажут товарищи, представляющие трудовое польское население и активно проявившие себя в борьбе с фашистами?　

Польские партизаны одобрили наше решение идти на запад. Рабочие и крестьяне Польши, пять лет страдающей под ярмом оккупации, понимают, что советские люди — не враги им, а братья, товарищи по борьбе. Нашим отрядам, несомненно, будут оказаны дружеский прием и всеобщая поддержка. Со своей стороны польские партизаны Волыни готовы помочь Федорову и Василенко всеми имеющимися в их распоряжении средствами: дадут проводников, знающих те места и имеющих там связи, примут участие в организации переправы через Буг.　

А переправа на этот раз представляла большие трудности. Когда-то, не имея хозяйства, не имея обозов, лошадей, мы переплывали Березину, Неман и Днепр на спортивных водных лыжах. По пути на Украину мы переезжали Припять на обычных лодках. Теперь в наших отрядах много было верховых лошадей и тяжелых обозных подвод, для перевозки которых потребовались бы не лодки, а баржи или, по меньшей мере, солидный паром. На лыжах и на лодках можно переправиться ночью в каком-нибудь укромном месте — фашисты и не знали бы об этом. А если бы нам удалось достать баржу или паром, мы не сумели бы скрыть их на реке, находящейся под неослабным наблюдением противника. Уж лучше идти напролом: строить наплавной мост, форсировать водный рубеж по всем правилам. Дело осложнялось тем, что Западный Буг, не особенно широкий в этих местах, разлился — ведь была весна. Само собой разумеется, что вдоль всей реки, продолжавшей оставаться границей, стояли немецкие гарнизоны. И все-таки единственно возможным способом переправы был мост.　

Подробно ознакомившись с данными специально проведенной разведки, выбрали место для переправы — выступ реки южнее деревни Биндюги, в каких-нибудь трех километрах севернее города Дубенки, где стоял фашистский гарнизон. Руководил постройкой назначенный Федоровым инженер Герасименко, а работали у него главным образом польские партизаны. Они же взяли на себя и охрану переправы со стороны Дубенок.　

Двое суток стучали в лесу топоры партизанских саперов, заготовлявших части моста. Связывали эти части телеграфным проводом, добытым в партизанских диверсиях, а настил моста сделали из досок, привезенных с ближайших хуторов.　

Мост был собран почти под носом у Дубенского гарнизона — и фашисты не помешали переправе. Не заметили, должно быть. Спохватились только тогда, когда и наши, и польские отряды были уже на западном берегу. Бросились в погоню за партизанами, уходившими в глубь польской территории, и отряду Василенко, шедшему в арьергарде, приходилось сдерживать натиск противника, неся значительные потери.　

Оторвавшись от преследователей, наши товарищи остановились километрах в сорока от переправы, в районе Войсловице. Население встретило советских партизан радушно. О них уже знали, их ждали, подготовили им место для отдыха, продукты, сменных лошадей. Об этом позаботилась местная плацувка Гвардии Людовой, предупрежденная своими волынскими товарищами. В некоторых селах встреча партизан превращалась в своеобразные митинги советско-польской дружбы. В Войсловице на таком митинге выступали Н. П. Федоров и несколько его бойцов, свободно говоривших по-польски. Поляки, конечно, отвечали, приветствуя представителей советского народа, несущего им освобождение. Многие из местных жителей просились в наши отряды, и хотя отбор у нас был строгий, поляков принимали наравне с украинцами и русскими.　

Обстановка для работы была в этих местах благоприятная, не было недостатка не только в проводниках, но и в помощниках — участниках боевых операций. С первых же дней своего пребывания на польской земле советские партизаны начали организовывать диверсии на железной и шоссейных дорогах, поджигать склады, уничтожать представителей оккупационной власти.　

Немецкое начальство забеспокоилось. Карательные отряды двинулись против партизан.　

15 марта Николай Петрович радировал, что вокруг него группируются значительные силы фашистов, очевидно, готовится облава. Четыре дня продолжалась эта подготовка, на всех направлениях партизаны натыкались на вражеские засады.　

^{Командир отряда Герой Советского Союза майор Н. П. Федоров}

20 марта радиограмму подписал уже не Федоров, а начальник штаба отряда Тихонов (Моряк), и вот что мы узнали из этой радиограммы.　

Накануне, 19-го, партизаны весь день вели бой, и только часов в семь вечера гитлеровцы отступили. Пользуясь передышкой, надо было отдохнуть и пообедать.　

Но едва начался обед, из соседнего села прибежал человек.　

— Ратуйте, Панове! Герман мордуе нас, вшистко забера, ниц зоставя ни люджей, ни кони, ни быдло.　

Партизаны чувствовали, что они обязаны помочь хозяевам, так дружелюбно встретившим их на своей земле.　

Николай Петрович не стал медлить.　

— Сколько там немцев?　

— Человек двести — двести пятьдесят.　

— Ну, ничего, мы им покажем… В ружье!.. Пообедаем после.　

Оба отряда, поднятые по тревоге, выступили так скоро, как могут выступить только партизаны. Гитлеровцы, не ожидавшие удара, очистили село, оставив несколько десятков убитых. А партизаны потеряли в этом бою любимого своего командира Н. П. Федорова и бойца Юрко.　

20 марта Героя Советского Союза Федорова похоронили с воинскими почестями возле хутора Войсловицкого, южнее Хелма. Сотни польских крестьян пришли из окрестных деревень, чтобы проводить в последний путь советского офицера. Похороны обратились в новую демонстрацию советско-польской дружбы.　

Бойцы клялись над могилой отомстить за командира и выполнили клятву: за несколько дней ими взорвано было семнадцать эшелонов и два моста.　

Командование отрядом принял на себя Тихонов —　Моряк, а начальником штаба стал вместо него Павлик Демченко. Несколько слов о Сергее Петровиче Тихонове. Инженер по образованию, он действительно был моряком — морским офицером. Оборонял Севастополь и раненый попал в плен. Вместе с другими фашисты возили его по лагерям военнопленных с фанерной вывеской на груди: «Вот те бандиты, что сопротивлялись в Севастополе». Был он в Николаевском и в Криворожском концлагерях, а потом попал во Владимир-Волынский. Отсюда в феврале 1943 года ему с группой товарищей удалось бежать при помощи волынских подпольщиков. Пришел к нам. Вспоминается, что этот смуглолицый, кряжистый человек поражал нас своим упрямством и дерзостью. Что-то в нем было от «братишек» времен гражданской войны. В наших отрядах он прошел все стадии — простого подрывника, командира группы, начальника заставы, начальника штаба отряда — и вот, после смерти Федорова, командовал одним из передовых партизанских отрядов, идущих на запад. Под его руководством отряд выполнил свою задачу: вышел в Чехословакию, работал там, связавшись с местными антифашистами, и принимал активное участие в Банско-Бистрицком восстании.　

Тяжелое впечатление произвело на нас известие о смерти Федорова. Маланин прочитал мне радиограмму и остановился, хотя в руках у него был еще целый ворох бумаг. И все в землянке молчали, словно собираясь с мыслями.　

Первым заговорил Перевышко:　

— Еще одна свежая могила. Могила советского офицера на польской земле… А ведь как он хотел побывать в Минске после победы! Хотел повидаться с товарищами, которые помогали ему убрать Кубе… Не дожил.　

— Не дожил, — как эхо, повторил Есенков, тоже присутствовавший в землянке. — Хочется дожить. Каждому хочется. Дожить и вспомнить… Без него соберутся товарищи. Но и его, однако, не забудут. — И с какой-то особенной проникновенной грустью старый сибиряк добавил: — Это уж хуже не придумаешь, если нас позабудут после победы.　

— Нет, Тимофей, не имеют права позабыть!　

— Не знаю… Однако до чего жалко, что на этот раз Павлику не удалось уберечь командира!　

И все мы вспомнили, с какой трогательной заботливостью относился Павлик Демченко к Николаю Петровичу, как зорко оберегал от смерти, подкарауливающей партизанского командира на каждом шагу, как спас от яда в глухой деревне Любомльского района… А на этот раз не смог уберечь.

^{Группа наших партизан в Чехословакии}