Признанный автор: второе пришествие

Глава 10. "Хлеб, соль и сомнения"

По окончании приветственного пира по случаю первого сентября, или как называл его про себя нынешний Альбус Дамблдор — «Дня знаний», утомленные, но весьма довольные студенты принялись расходиться по своим гостиным. Кое-кто из преподавателей также поспешил покинуть ужин. Повеселевший Гораций Слизнорт приложился напоследок к кубку, со звоном поставил его на дубовую поверхность и вышел из-за стола, пожав по дороге директору руку, слегка поклонившись.

Локонс, скрывающийся под личиной старика благодаря весьма действенному оборотному зелью по рецепту Николаса Фламеля, также проследовал к выходу из зала. Обогнув проход к лестницам, где сейчас будут толпиться студенты, вопреки ожиданиям возможного незримого наблюдателя направился вовсе не к себе в кабинет, а в подземелья замка. Тусклый свет факелов отражался от влажной поверхности стен, а нос наполнялся затхлым запахом сырых гобеленов. Остановившись у одного из таких, Дамблдор отодвинул полотно и постучал палочкой по каменной кладке, которая тотчас начала образовывать длинный проход во тьму.

Мягкие подошвы стариковских башмаков едва слышно шаркали по камням, нарушая атмосферу безмолвия, царившую здесь несколькими мгновениями ранее. Через секунду вход за спиной старика закрылся и пространство поглотила тьма. На кончике бузинной палочки замерцал яркий огонек.

Спускаясь всё глубже, всё дальше в темноту, Локонс заприметил конец темного туннеля, перекрытый толстой, монолитной металлической дверью, с редкими мелкими отверстиями. Взмахнув палочкой и приложив к двери руку, он отворил её и вошел в помещение, где во мраке, разрезаемом парящими огоньками света, к стене были прикованы два тела. Достаточно осведомленный человек узнал бы в них пожирателей смерти — Барти Крауча и Питера Петтигрю, кандалы на запястьях и щиколотках заключенных переливались багряными рунами, а сами пленники были лишены сознания.

— Всё ещё ничего, никакой активности? — обратился Локонс в обличии старика к неприметному пожилому эльфу, сидящему за деревянным столом, которого окружал отряд его сородичей, вооруженных до зубов. Вид данной картины вызвал бы у любого чистокровного волшебника в наилучшем случае заикание, а в наихудшем инфаркт. Впрочем, человеческому глазу вид этих милых созданий в подобной амуниции мог бы показаться карикатурным и нелепым, но не Златопусту Локонсу, который представлял на что могут быть способны эти существа. Волшебник задумчиво прокрутил на пальце золотой перстень, не так давно полученный от новоиспеченного Султана за известную услугу.

— Никак нет, товарищ Локонс. — прокряхтел пожилой эльф. — Я не единожды осматривал то приспособление, которое Вы прикрепили к меткам этих падших выродков, всё действует как Вы и сказали, но никаких изменений не наблюдается.

— Что ж… Боюсь, что стараниями товарища Добби нам остается лишь ожидать результатов этого, так сказать, эксперимента. Если в их метке будет замечено малейшее шевеление, мы тут же узнаем кто и где задействовал этот конструкт. И это не плохо, нам с вами даже нет надобности наведываться в Азкабан.

— Да, согласен с Вами. Но все же товарищ Добби не оправдал оказанного ему Вами высокого доверия, не смог усмирить низменных желаний безликой толпы товарищей, чьи сердца были преисполнены праведного гнева, и поставил под угрозу достижение наших целей, а нас с Вами под удар. Быть может, все же стоит задуматься над некоторой… корректировкой руководящего состава Партии? — заискивающе уточнил пожилой эльф.

— Рассмотрим, зависит от того, как в дальнейшем будут развиваться события. В любом случае решение будет приниматься Съездом... — уклончиво заметил Златопуст и покинул помещение тем же путем, по которому сюда прибыл.

Эльфы в поместье Малфоев действительно переусердствовали, эти двое чудом и милостью Мерлина остались живы, а вот останки темного лорда домовикам потом пришлось чуть ли не вручную соскребать с пола поместья. Со слов участников инцидента, эти самые останки пародии на Того-кого-нельзя-называть не поддавались никаким клининговым ухищрениям.

Печать царя Соломона… Локонс снова прокрутил перстень на пальце и вгляделся в украшающие его символы. Крайне могущественный артефакт, позволяющий управлять различными духами и оберегающий владельца от сущностей несколько более могущественных, таких как джины. Султан ошибочно полагал, что печатка служила волшебнику страховкой, но планы его были куда менее тривиальными. Локонс предположил, что природа домовых эльфов не многим отличается от природы духов, и что перстень позволит ему управлять ими. Так и произошло, эльфы слушались волшебника беспрекословно, независимо от наличия у них так называемых «хозяев» — перстень был наследием магии куда более древней, и куда более могущественной. Притом, по всей видимости, они даже не предполагали, что волшебник на них как-то воздействует. Печатка Соломона позволяла также давать домовикам указания, нарушающие заложенные в них кем-то или чем-то ментальные ограничения, например, не вредить волшебникам. В некотором смысле это и сорвало планы писателя по изучению души Тома Реддла, кто же знал, что домовики расправятся с гостями настолько… жестоко.

Выплыв из-за гобелена, за которым расположился тайный проход в импровизированный филиал Азкабана, волшебник направился в кабинет директора, где в укромном местечке лежала собранная им за лето почти полная коллекция крестражей Воландеморта.

Уничтожить все эти побрякушки можно было бы хоть сейчас, но в таком случае состояние Гарри Поттера было весьма неустойчивой математической переменной. К тому же, Златопустом двигало сразу несколько корыстных побуждений. Уничтожение темного лорда без его предварительного изучения виделось волшебнику кощунством, это же сделавшая себя сама «собака Павлова»! Возможно, где-то в черной, разорванной душе темного лорда таятся ответы на вопросы о том, что же такое душа и как сам бывший советский реакционер умудрился так удачно занять это замечательное тело. Второй причиной было нежелание упускать такой замечательный материал для эпической повести о кончине темного лорда, сраженного воскресшим Златопустом Локонсом, а ничего эпического в подлом уничтожении артефактов забытой эпохи в угоду смерти какого-то там подозрительного гражданина прославленный борец с темными искусствами не наблюдал.

Добравшись до своего кабинета, волшебник надел черные перчатки и расстелил на письменном столе шелковое полотнище с выписанном на нем серебряным тетраграмматоном, после чего аккуратно вытащил из шкафа громоздкую шкатулку, покрытую рунами. Открыв крышечку, он аккуратно изъял уцелевшие предметы, находящиеся в наличии: кольцо, медальон, чашу и диадему.

Разместив предметы на концах четырехконечной звезды, он вот уже в который раз без особой надежды приступил к очередному ритуалу по поиску неудавшегося подопытного…

— «Anima incarnabitur et apparebit in mundo!» — На последних словах из центра звезды к висящей на стене карте, на которой всё ещё сияла красная точка, переместившаяся в Хогвартс, устремились лучи света, ударившие точно в расположение замка. Локонс снова тяжело вздохнул. Опять ничего…

Волшебник уже начал отводить взгляд, как вдруг остановился. Что-то на этой карте было не так… Подойдя поближе Локонс стал всматриваться стариковским взором в карту. Великобритания, Франция, Албания, Германия, Штаты… Всё не то… Вдруг, он перевел взгляд правее и задохнулся от возмущения. Несколько секунд он то хмурился, то щурил глаза, то отходил дальше от карты, то ближе к ней, пока наконец не смирился с увиденным. Едва заметный отблеск двух магических лучиков бил в самое сердце бескрайней Сибири.

Локонс ухмыльнулся. — Тимми! — Щелкнул пальцами волшебник, вызывая домовика. — Водочки мне принеси…

* * *

Гермиона Грейнджер и Гарри Поттер быстро, но бесшумно двигались по коридорам школы в сторону гостиной факультета. Легкие, едва утепленные по осенней погоде парадные мантии плавно парили над каменным древним полом. — Тебе удалось что-нибудь выяснить за лето? — с нескрываемой надеждой уточнила Гермиона у своего друга.

— Это ты о чем…? — юноша озадаченно почесал затылок, привычным движением поправляя непослушные волосы.

— О пегасе, разумеется Гарри! Черт возьми, я же тебе постоянно писала, чтобы ты порылся в вашей библиотеке! Очевидно ведь, что я весьма озадачена тем, что мы тогда обнаружили: я не понимаю кто и в чем ошибается, мы, автор той книги из запретной секции или, черт возьми, сам пегас не в курсе того, что ему должно быть несколько менее комфортно после смерти хозяина.

— Гермиона, с каких это пор ты ругаешься?

— С тех самых, Гарри Поттер, как ты начал задавать дурацкие вопросы! «О чем это ты…?» — передразнила его девочка, воспроизводя наиболее доступную ей «тупую» интонацию. — Ты хоть одну книгу в библиотеке открыл за лето?

— Открывал я, открывал! Успокойся. — примирительно выставил вперед руку Гарри и остановился. — Я, конечно, больше внимания уделял заклинаниям, но и этим вопросом тоже занимался. У меня даже готов список книг… в которых об этом либо ничего не написано, либо написано абсолютно то же самое. Я уже даже больше готов поверить в то, что нам Инцитат тогда померещился.

— Не померещился! — Решительно заявила Гермиона, мотнув копной каштановых волос и знаком призывая Гарри продолжить их путь по коридорам замка. — Как только мы приехали я всё перепроверила, загон у хижины Хагрида на месте, а в нем и сам Инцитат.

— Может это… не знаю, другой пегас? Нужно расспросить об этом Хагрида, ведь это вполне возможно. Или может быть он вовсе перестал воспринимать Локонса в качестве своего хозяина, а в последнее время отдавал предпочтение Хагриду. Ты только подумай — тот с ним целый день, кормит, убирает в стойле. Профессор вообще в Азкабане ещё сколько времени просидел. В общем, мне кажется, что это какое-то простое совпадение.

— Чем дольше мы здесь учимся, тем меньше, Гарри, я верю в совпадения. — задумчиво протянула девушка, поднимаясь по лестнице и следуя к портрету, охраняющему вход в башню Гриффиндора. — Завтра достану мешок с книгами из запретной секции… Лучше вернуть их как можно скорее, пока на факультете нет ни одного балла и с нас нечего снимать.

— Да, спасибо, Гермиона. Я тоже буду счастлив, когда мадам Пинс скомпенсирует это глубокое несчастье увеличением количества моих отработок и их продолжительностью.

— Девочка сочувственно повела плечами. — Пойдем вместе. Так что наших отработок. Я с радостью приму их все на себя… Если это получится сделать.

На следующий день визит в библиотеку был наполнен одновременно и радостью и недоумением. Мадам Пинс, посмотрев грустными глазами на большую стопку книг из запретной секции, взглянув на совершенно не раскаивающихся подростков, просто тяжело вздохнула и молча убрала книги под стол, чтобы потом расставить на полки в одном только ей ведомом порядке.

Из библиотеки Гарри с Гермионой выходили совершенно подавленные, так как даже в самых оптимистичных своих фантазиях ремонтировали старые учебники для младших курсов всего то полгода. Теперь же они чувствовали себя даже несколько ущемленными, не получив заслуженного наказания.

— И что теперь делать с таким фантастическим количеством свободного времени? — саркастично заметил Гарри, сверяясь с их и без того плотным расписанием на этот семестр. Больше всего он опасался первых уроков алхимии, ибо Снейп навсегда сформировал в нем негативные представления о волшебниках такого профиля — только профессор Слизнорт в его представлении был брешью в этой непреступной стене искусства зельеварения и алхимии.

— Учиться, очевидно. — Довольно заметила девочка, останавливаясь перед входом в большой зал и присаживаясь на каменные ступени. — Когда ты выходил, Рон хоть уже проснулся?

— Если судить по убавляющейся громкости его храпа, он тогда уже практически встал.

— Великолепно.

Близился завтрак.

* * *

Время шло своим чередом, сменялись дни и вот, уже прошла первая, а за ней и вторая неделя сентября. Вопреки хлипким ожиданиям Гарри и Гермионы, Хагрид все же не смог ответить на их вопросы ничего дельного. Достоверно было известно лишь то, что стоящий в загоне пегас — действительно Инцитат. А хорошо с ним все потому, что, со слов Хагрида: «Ну дак, животина то умная, волшебная ведь, да. Всё понимает, всё чувствует. А то, что хозяина больше нет, так и в дикой природе хозяев им не предусмотрено. Сами себе они хозяева — вот».

Гермиона не могла точно ответить, что ей больше хотелось — плакать или смеяться. Очевидно было только одно — на этот раз через Хагрида она до истины не докопается точно.

Первые уроки вопреки ожиданиям проходили вполне обыденно. Даже занятия с Директором не сделали из них за один день великих волшебников. Безусловно, профессор не был лишен чрезвычайного ораторского таланта и педагогических навыков, однако все завышенные ожидания Гермионы были нагло растоптаны в тот злополучный осенний день. Гарри же напротив был очень доволен темпами, в которых начался новый учебный год — время на «раскачку» он воспринял как манну небесную, уделяя больше времени тем предметам, в которых был менее всего уверен. Приятнее всего он был удивлен занятиями по алхимии, к которым присоединился в этом году впервые. Несмотря на то, что этот предмет был введен в качестве факультатива ещё в прошлом учебном году, для учеников всех курсов сохранили возможность присоединиться к его изучению. Аманда Палмер была истинным профессионалом, знатоком своего дела. Несмотря на молодость и весьма миловидную внешность, за её плечами словно укрывался многовековой опыт и мудрость женщины, которая в этом мире многое повидала.

Она очень быстро завоевала всеобщее доверие и дозволяла каждому желающему пользоваться лабораторией в любое время, когда там не проходят занятия. Правда через несколько недель о правиле «когда там не проходят занятия» все благополучно забыли и многие старшекурсники вовсе «прописались» в лаборатории, не покидая её даже во время чужих занятий. Фред с Джорджем как-то заметили, что такое увлечение может быть связано не столько с любовью к алхимии, сколько с влечением к самой профессору. Притом это предположение они выдвинули сидя над склянками во время занятия группы, в которую входили Гарри и Гермиона, и к которой они не имели ни малейшего отношения.

Ещё одним ярким представителем «экосистемы» Хогвартса стал Аластор Грюм, одноглазый аврор в отставке. По нему сразу было видно, что находиться в стенах школы ему не комфортно, но старается он изо всех сил. Как большинство преподавателей, так и большинство студентов смотрели на него искоса, его жесткая манера преподавания так или иначе никого не оставляла равнодушным, вызывая либо презрение, либо одобрение. Так, для ребят стал совершенной неожиданностью новообразовавшийся тандем нового преподавателя защиты от темных искусств и профессора зельеварения, который с самого первого сентября будто бы ходил за ним по пятам, донимая разномастными расспросами и провоцируя на обсуждение каких-то заклятий, а судя по тому, что это самое обсуждение всегда проходило полушепотом, было легко догадаться, что в базовую программу обучения обсуждаемая магия не входит.

Иными словами, год обещал быть насыщенным, однако Гарри очень надеялся снова обойтись без приключений. Тем не менее, где-то в глубине души мальчик ощущал, что надежды на это могут оказаться тщетными, но все же не переставал гнать от себя вредные мысли, в чем ему определенно способствовали систематические чаепития с профессором Люпином.

* * *

«Альбус Дамблдор» стоял у излюбленного ростового окна своего кабинета и наблюдал прибытие делегации из Шармбатона. Карета, запряженная пегасами отнюдь не нежно «чмокнула» британскую землю и, оставляя длинную, широкую колею, мозолящую стариковский взор, затормозила перед Хогвартсом.

— Первый пошел — скучающе проворчал Златопуст в обличии старика, которое ему уже порядком надоело. За все это время он успел трижды проклясть свою дурацкую идею побыть Дамблдором, а теперь вместо путешествия, не терпящего отлагательств, он будет вынужден расшаркиваться перед «коллегами» и мериться высотой астрономических башен.

Трансгрессировав за одну из распахнутых воротин замка, мужчина натянул на себя довольную стариковскую улыбку с Ленинским прищуром и, по-стариковски прихрамывая, подковылял к карете с француженками в окружении студентов Хогвартса, не понимающих из какой дыры вылез их Директор, после чего услужливо распахнул дверь кареты прибывшей делегации.

Увидев перед собой лицо мадам Максим, занимающее треть дверного проема, Локонс в обличии старика едва сдержался, чтобы не выругаться отнюдь не по-французски, но этот душевный порыв все же успешно сдержал.

— Ma chère, c'est un plaisir de vous voir. Vous êtes toujours adorable! (Моя дорогая, безумно рад Вас видеть. Вы как всегда прелестны!) — Пропел Альбус, подавая руку даме, согнувшейся в три погибели, чтобы пролезть в приличных размеров дверной проем.

— Альбу’с! — с сильным акцентом пропела мадам Максим в ответ — Твой французский с годами становится всё лучше и лучше! По тебе даже не скажешь, что лазурному берегу Франции ты предпочитаешь всякие безвкусные курорты!

— Злые языки, мадмуазель, — сделал Альбус акцент на обращении. — злы по обе стороны Ла-Манша. Впрочем, нам (англичанам) в средиземноморье всегда везло чуть больше, чем во Франции.

Выбравшаяся из кареты Директор наградила собравшихся громогласным смехом, после чего за ней из кареты начали выливаться студенты Шармбатона, преимущественно состоящие из девушек. Лишь несколько молодых людей скромно затесались в этот прекрасный розарий.

— Добро пожаловать в Хогвартс! — распростер руки Дамблдор в приветственном жесте, словно приглашая юных девушек и мадам Максим с ним сфотографироваться.

После короткого, вежливого общения с новоприбывшими — их сразу проводили в Большой зал, после чего директор с вереницей преследующих его учеников и преподавателей отправился к берегу Черного озера.

Вскоре прибыла делегация из Дурмстранга. Впрочем, к ней «Альбус» проявил куда более сдержанный, если не сказать формальный, интерес, в отличии от толпы вопящих студентов, чествовавших знаменитого ловца, приехавшего в составе делегации.

Когда все собрались и были готовы слушать, директор ещё раз выступил с речью непосредственно на праздничном пиру. Соблюдя все формальности, он наконец добрался до своего кабинета и тяжело вздохнул, поглядев на болтающийся из стороны в сторону маятник настенных часов. Всего спустя несколько мгновений его лицо начало преображаться и вот — теперь в центре кабинета стоял молодой светловолосый мужчина, разминающий внезапно переставшую ныть спину. Поднаторев, последние несколько месяцев он начал подходить к своему перевоплощению куда более уверенно, а может быть даже и неосторожно, минимизируя время, проводимое в стариковском теле. Сидящий на сундуке под лестницей феникс курлыкнул, приветствуя нынешнего хозяина кабинета.

Ловким движением волшебной палочки Локонс раздвинул висящий на стене гобелен, скрывающий карту с сияющей красной точкой. Уже не первую неделю ему было известно, что «темный лорд», а вернее то, что от него осталось, скрывается не где-нибудь, а непосредственно на его далекой «родине». Однако же предпринять решительные действия ему пока отчего то не удавалось. Мужчину словно начали поглощать рутинные дела, обязательства, связанные с намеченным проведением Турнира Трёх Волшебников, и другая чепуха. Впрочем, все эти причины могли быть и всего-навсего надуманными предлогами.

Локонс не знал, чего именно он опасается, но за всё время своих странствий он как мог старался избегать сперва советских, а потом и постсоветских просторов. Он никогда не задерживался там больше недели и уж тем более старался не посещать тех мест, где бывал в прошлой своей жизни — а побывал он, будьте уверены, во многих местах, что значительно усложняло такой его подход. Возможно он боялся, что взыграют глубокие стариковские чувства и он захочет там остаться, а может быть наоборот боялся разочарования. Так или иначе, очень скоро ему придется определить это совершенно точно.

Такая буря эмоций определенно противоречит тому, чему его сущность была призвана соответствовать. Он уже давно понял, что на деле более не является тем самым советским агентом, и в его голову начали закрадываться сомнения — «А что, если он никогда им и не был?». Подвиги — хороши в воспоминаниях о далекой молодости! Тогда же, когда твой ум почти бесконечно может сохранять остроту, благодаря вновь открытому зелью, всё кажется совершенно иным. То, чем он когда-то гордился, теперь кажется несущественным. В сравнении же с его нынешней жизнью — вся бытность жизни прошлой словно утратила краски, стала серым, ненавистным пятном на безупречной репутации в меру доброго волшебника. Впервые эти мысли начали посещать его ещё в монастыре, в окружении молчаливых монахов Тибета, но он отгонял их прочь. Теперь же, когда он больше года провел в дряхлом теле, это осознание начало обретать куда более отчетливые очертания — понимание того, что он никогда и не должен был оставаться тем, кем когда-то был, а прожитое тогда время в сущности является не наградой, а его персональным бременем — он должен был быть тем, кто он сейчас. И так было всегда — в каждое мгновение его жизни. А если это действительно так, то и беспокоиться не о чем, он уже давно не кто попало, не серая масса подхалимов-исполнителей, он — Златопуст Локонс.

Глаза волшебника, преисполненные решимости, загадочно блеснули.