Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 10. Калуга: Герконовая лихорадка

Склад неликвидов завода «Счетмаш» пах не пылью, как полагается порядочному архиву, и не крысами, как положено подвалу. Он пах разочарованием. Это был специфический, ни с чем не сравнимый запах сырого картона, окислившейся меди, перегоревшего эбонита и похороненных надежд на выполнение квартального плана.

Сергей Дмитриевич Липатов стоял у входа в этот храм бесхозяйственности и брезгливо морщился, поправляя на переносице очки. Сама идея искать здесь комплектующие для передового малой ЭВМ казалась ему кощунством. Инженер его уровня должен работать с чистыми чертежами, пахнущими аммиаком копировальной машины, и получать детали в хрустящих полиэтиленовых пакетах со штампом ОТК.

Вместо этого он стоял по щиколотку в какой-то ветоши, а рядом, сопя как паровоз, копошился Пашка Кузьмин.

— Сергей Дмитрич, вы только гляньте! — голос Пашки гулко разносился под сводами огромного ангара, где единственная живая лампочка раскачивалась под потолком, отбрасывая длинные, пугающие тени. — Тут богатства-то какие! Это ж реле РЭС-9! Целый ящик!

— Это брак, Паша, — устало отозвался Липатов. Он достал из кармана белоснежный платок, развернул его, посмотрел на грязный ящик, вздохнул и убрал платок обратно. Протирать здесь что-либо было бессмысленно — грязь была не на поверхности, она была сутью этого места. — РЭС-9 пятьдесят восьмого года выпуска. У них контакты, скорее всего, окислились еще до того, как Гагарин полетел.

— А мы почистим! Спиртиком! — не унимался Пашка.

Липатов посмотрел на своего подопечного. Кузьмин выглядел так, словно только что вылез из шахты: на щеке масляное пятно, тельняшка окончательно стала серой, а глаза горят нездоровым блеском кладоискателя. Этот парень был стихийным бедствием. Если бы Пашку запустили на Луну, он бы через час нашел там ржавый трактор и попытался его завести.

— Нам не нужны реле, — напомнил Сергей, стараясь говорить тоном терпеливого учителя, объясняющего первокласснику, почему нельзя есть мел. — Нам нужны кнопки. Переключатели кнопочные малогабаритные. ПКН-41 или аналог. У нас пятьдесят корпусов клавиатур, Паша. И ни одной кнопки.

Ситуация была, мягко говоря, аховая. Вчерашний триумф с починкой немецкого пресса открыл им двери в цех штамповки, и Липатов, используя все свое бюрократическое кунг-фу, сумел вклиниться в производственный график. Основания для корпусов штамповали прямо сейчас. Красивые, из стали толщиной 0,8 мм, с идеально выверенными углами.

Но клавиатура без кнопок — это просто дорогой поднос.

Снабженец завода, маленький юркий старичок с бегающими глазками, развел руками еще утром: «Фондов нет, товарищи дорогие. ПКН-ы ушли на военку. Ждите четвертого квартала». Четвертый квартал. Это звучало как «ждите второго пришествия».

Поэтому они были здесь. В изоляторе брака.

Липатов двинулся вглубь склада, стараясь ступать аккуратно, чтобы не испортить ботинки. Под ногами хрустело битое стекло и какие-то радиолампы. Стеллажи уходили вверх, в темноту, напоминая скелеты гигантских животных. На полках громоздились ящики, коробки, просто узлы каких-то машин, замотанные в промасленную бумагу.

«Вторичные ресурсы», — подумал Липатов. В Советском Союзе ничего не выбрасывали. Даже если деталь была сделана криво, косо и из неподходящего материала, её бережно хранили. А вдруг война? А вдруг пригодится?

— Сергей Дмитрич, тут тупик! — крикнул Пашка откуда-то справа.

— Ищи маркировку «ПКН», — скомандовал Липатов, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. — Или «П2К». Хотя П2К слишком глубокие, в наш корпус не влезут…

Он подошел к нагромождению картонных коробок. На одной из них химическим карандашом было выведено: «Тумблеры ТП-1. Некондиция. Ломается рычаг». Липатов пнул коробку носком ботинка. Тумблеры. Щелк-щелк. Нет, клавиатура на тумблерах — это для мазохистов. Или для запуска ядерных ракет. Представить, как секретарь-машинистка набирает текст, щелкая тумблерами, было физически больно.

— А это что за гробы? — раздался голос Пашки.

Липатов обернулся. Пашка стоял в дальнем углу, где крыша склада, видимо, протекала, потому что на полу блестела лужа, в которой плавали окурки. Перед Пашкой стояли три деревянных ящика, сколоченных из грубых, необструганных досок. Они были старыми, дерево потемнело от времени и влаги.

— Не трогай, — инстинктивно сказал Липатов. — Может, там химикаты. Или ртутные выпрямители.

Но Пашка уже поддел крышку верхнего ящика найденной где-то монтировкой. Гвозди жалобно скрипнули, сдаваясь под напором молодой силы.

— Осторожнее! — Липатов шагнул к нему, готовый оттащить парня, если из ящика повалит ядовитый дым.

Крышка отлетела в сторону, подняв облако пыли. Липатов закашлялся, маша рукой перед лицом. Когда пыль осела, они оба заглянули внутрь.

Ящик был доверху наполнен соломой. Обычной, гнилой соломой.

— Ну вот, — разочарованно протянул Пашка. — Сено. Может, для заводской лошади?

— Какая лошадь, Кузьмин? Мы на приборостроительном заводе, — Липатов поправил очки. — Это упаковочный материал. Копай глубже.

Пашка сунул руки в солому, разгребая её как заправский крестьянин.

— Ой! — вскрикнул он и отдернул руку. — Режется!

На пальце выступила капелька крови. Липатов мгновенно стал серьезным.

— Покажи. Стекло?

Пашка сунул палец в рот, а второй рукой аккуратно, двумя пальцами, выудил из соломы причину травмы.

Это была маленькая стеклянная трубочка зеленоватого цвета. Тонкая, как ампула для лекарства. Внутри неё виднелись два металлических волоска, которые почти касались друг друга, но не совсем.

— Геркон, — выдохнул Липатов.

Он взял ампулу у Пашки, поднес её к тусклому свету лампочки.

КЭМ-2. Герметичный контакт магнитоуправляемый. Золото и родий. Мечта любого радиолюбителя. Надежность — миллионы срабатываний. Никакого дребезга контактов, никакой пыли, никакой влаги. Вечная деталь.

— Их тут… — Пашка заглянул в ящик, глаза его расширились. — Сергей Дмитрич, их тут тысячи!

Липатов посмотрел на ящик. Потом на два других, стоящих под ним. Если они все полны… Это десятки тысяч герконов.

— Золотое дно, — выдохнул он. В его голосе звучало подозрение профессионала. — Паша, геркон КЭМ-2 — это фондируемая деталь. Внутри на контактах родий и золото. Завод получает их поштучно под госзаказ. Нам бы их в жизни легально не продали, даже если бы мы директора умоляли — за разбазаривание ЭКБ с драгметаллами сажают. А тут они валяются… Почему они здесь?

Он наклонился к боку ящика, ища сопроводительный лист. Бумага была приклеена силикатным клеем и наполовину съедена плесенью, но текст еще читался.

«Акт № 492-Б. Партия КЭМ-2. Брак по вакууму. Микротрещины в колбе. Залипание контактов. Подлежит утилизации путем дробления. Ответственный: нач. ОТК Зверев. Дата: 12.02.1976».

Ниже, прямо поверх старой бумаги, красным жирным было приписано: «На дробилку. 15.06. Утро».

Липатов выпрямился, чувствуя, как надежда, только что расправившая крылья, врезается в бетонную стену реальности. Он посмотрел на часы. Сегодня было четырнадцатое.

— Это мусор, Паша. Брак. И завтра в восемь утра его превратят в стеклянную пыль. Микротрещины — значит, внутрь попал воздух. Контакты начнут медленно окисляться, и через несколько месяцев такая деталь перестанет работать стабильно. А «залипание» — это вообще приговор. Нажимаешь клавишу «А», и она печатается бесконечно: ААААААА… Пока не стукнешь кулаком.

Пашка, однако, не выглядел расстроенным. Он вертел геркон в грязных пальцах, глядя на него как на драгоценный камень.

— Но они же целые с виду. Стекло звенит. Может, ОТК перестраховались? Знаете, как бывает: конец месяца, план горит, списали партию, чтобы новую получить…

— Инструкция есть инструкция, — отрезал Липатов, хотя внутри него червячок сомнения уже начал грызть гранитный монолит его принципиальности. — Если написано «брак по вакууму», значит, вакуума нет.

— А давайте проверим! — глаза Пашки сверкнули.

— Чем? У тебя есть магнитометр? Или вакуумная камера?

— У меня есть уши и смекалка! — Пашка метнулся к соседнему стеллажу, где валялись останки старых радиоприемников. Он схватил пыльный корпус какого-то динамика, ударил им об угол металлической полки. Карболитовый корпус раскололся, и Пашка выковырял из него кольцевой магнит.

Он вернулся к ящику, держа магнит как оружие.

— Смотрите.

Он взял геркон из ящика. Поднес магнит.

Тишина.

Пашка тряхнул геркон. Поднес магнит снова. Ничего. Металлические лепестки внутри колбы остались неподвижными, словно мертвые.

— Видишь? — сказал Липатов, чувствуя странное удовлетворение от своей правоты, смешанное с горечью. — Мертвые. Залипли или жесткость нарушена.

Пашка отбросил негодный геркон в солому и вытащил следующий.

Поднес магнит.

Цок.

Звук был тихим, сухим, металлическим. Но в тишине склада он прозвучал как выстрел.

Лепестки внутри колбы сомкнулись. Пашка убрал магнит — они разомкнулись.

Цок-цок. Цок-цок.

— Работает! — прошептал Пашка.

— Один из двух, — скептически заметил Липатов. — Пятьдесят процентов брака. Это недопустимо для серии. Представь клавиатуру, где работает только половина клавиш.

— Давайте еще, — Пашка уже вошел в азарт.

Он вытащил горсть — штук десять. Разложил их на ладони, грязной и мозолистой.

Третий — цок.

Четвертый — тишина.

Пятый — цок.

Шестой — цок. Причем с таким приятным, чистым звуком, что Липатов почувствовал, как у него дрогнуло сердце инженера.

Седьмой — разбит (стекло хрустнуло в пальцах).

Восьмой, девятый, десятый — работают.

— Семь из десяти, — подсчитал Пашка. — Ну, шесть, если разбитый не считать. Сергей Дмитрич, это же больше половины!

Липатов снял очки, протер их краем пиджака. Мозг лихорадочно работал.

Шестьдесят процентов выхода годных.

В ящике, на вскидку, тысяч пять штук. Три ящика — пятнадцать тысяч.

Им нужно три тысячи.

Запас пятикратный.

— Это авантюра, — сказал он, надевая очки обратно. Мир снова стал четким, но от этого не менее пугающим. — Ты понимаешь, что это значит, Кузьмин?

— Что у нас будут клавиатуры? — радостно спросил Пашка.

— Это значит, что нам придется перебрать вручную пятнадцать тысяч стеклянных трубочек. Каждую. Проверить магнитом. Послушать звук. Отложить. Проверить тестером на сопротивление замкнутого контакта. Ты представляешь объем работы? Это каторга.

— Ну и что? — Пашка пожал плечами. — У нас две ночи есть, пока прессы штампуют основания. Сядем в общаге, чаю заварим… Я еще Серегу из третьей комнаты позову, он гитару настроить не может, а тут слух нужен…

Липатов смотрел на него и не узнавал себя. Месяц назад, в своем чистом КБ во Владимире, он бы написал докладную на того, кто предложил бы использовать детали со свалки. Он бы цитировал ГОСТ 15.001 и требовал сертификаты соответствия.

А сейчас он стоял в грязном складе, смотрел на ящик с мусором и думал о том, как лучше организовать конвейер по сортировке этого мусора.

Мир изменился. Или он изменился?

«Морозов бы одобрил, — мелькнула мысль. — Морозов бы вообще сказал, что это подарок судьбы».

— Ладно, — голос Липатова прозвучал глухо. — Но официально мы это взять не можем. По накладной нам это не проведут — это утиль. Если мы попросим выписать нам «три ящика мусора», нач. склада позвонит в Первый отдел и спросит, зачем инженерам из Владимира пятнадцать килограммов стеклянного боя.

— И что делать? — Пашка перестал улыбаться.

— Воровать, — спокойно сказал Липатов. Слово повисло в воздухе, тяжелое и неуютное. — Мы будем воровать мусор, Павел. Дожили.

— Да какое ж это воровство? — возмутился Пашка. — Это спасение социалистической собственности! Они ж его дробить собрались!

— Это хищение, статья 89 УК РСФСР. Но… — Липатов оглянулся. Склад был пуст. Сторож дядя Вася сидел в своей каморке на входе и, судя по звукам, смотрел хоккей по маленькому телевизору. Но у нас нет выбора. Завтра утром этот ящик пустят под пресс. А у меня завтра встреча с Рябовым. Я буду выбивать из него пластмассу на пятьдесят клавиатур.

— Так возьмем жменю для образца, и хватит! — предложил Пашка.

— Образец — это одна кнопка, Павел, — жестко ответил Липатов. — А мне нужно заказать три тысячи пластмассовых толкателей. Если я заставлю завод потратить материал и время, а потом окажется, что из этой кучи мусора работает только сотня герконов — я совершу должностное преступление. Растрату.

Липатов подошел к ящику, снимая пиджак.

— Я должен точно знать, что у нас есть три тысячи рабочих контактов. Мы заберем всё. Прямо сейчас. В несколько ходок. Набивай карманы, Павел.

Пашка не заставил себя ждать. Он начал сгребать герконы горстями, ссыпая их в бездонные карманы своих рабочих штанов. Звук пересыпающегося стекла напоминал шум прибоя.

Липатов тоже, преодолевая брезгливость и въевшийся страх перед нарушением правил, запустил руку в солому. Герконы были холодными и скользкими. Он набрал горсть и осторожно опустил во внутренний карман пиджака, туда, где обычно лежала авторучка и партбилет.

«Надеюсь, они не магнитятся к партбилету», — нервно пошутил он про себя.

— Хватит пока, — остановил он Пашку, когда карманы парня оттопырились так, что он стал похож на хомяка, готовящегося к зиме. Это первая ходка. Сбросим в общаге и вернемся с сумками.

— А нас с ними выпустят? — Пашка хлопнул себя по карману, и раздался предательский стеклянный хруст.

— Осторожнее! — прошипел Липатов, аккуратно поправляя свой оттопыренный карман. Для человека, который всю жизнь гладил стрелки на брюках через влажную марлю и раскладывал карандаши строго по твердости грифеля, происходящее было актом величайшего грехопадения. Грязное стекло пачкало подкладку любимого пиджака, кололо ребра и предательски звенело. — Иди плавно. Переноси вес с пятки на мысок. Как будто у тебя радикулит.

Пашка хихикнул, попытавшись изобразить воровскую походку, но тут же скривился от хруста в штанах и послушно перешел на старческое шарканье.

Они двинулись к выходу. Путь назад казался в два раза длиннее. Каждый шаг отдавался тихим шуршанием, похожим на звук сломанных маракасов. Липатову казалось, что он идет по минному полю, где мины — это его многолетняя безупречная репутация. Он, человек, цитирующий наизусть тома ЕСКД, сейчас крался по коридору, как банальный заводской несун. Но нащупывая сквозь ткань холодные стеклянные трубки, он с удивлением чувствовал, как липкий страх уступает место азарту. Это был шанс доказать себе, что он способен выйти за строгие рамки чертежа.

На проходной склада дядя Вася даже не повернул головы.

— «Спартак» проигрывает? — светски спросил Липатов, проходя мимо окошка и стараясь, чтобы пиджак не топорщился.

— Дуют, паразиты, — буркнул сторож. — Как есть дуют.

Они вышли на улицу.

Вечерняя Калуга встретила их мелким, противным дождем. Небо было серым, как заводской бетон. Но воздух казался сладким.

Липатов глубоко вдохнул. В левом кармане пиджака что-то кольнуло — видимо, ножка геркона проткнула ткань подкладки. Но он не поморщился.

— Сергей Дмитрич, — тихо сказал Пашка, когда они отошли на безопасное расстояние. — А ведь это будет вещь. Герконовая клавиатура. Она ж вечная. На ней можно хоть сто лет печатать.

— Если мы успеем перебрать их до утра, — буркнул Липатов, открывая зонтик. — Мне нужны твердые цифры для директора. Пока не досчитаем до трех тысяч рабочих штук — спать не ляжем.

Он посмотрел на свои руки. Они были серыми от пыли. Манжеты рубашки безнадежно испорчены. Но внутри, где-то под слоем усталости и страха, росло странное чувство. Азарт.

Он вдруг понял, что Морозов был прав. Иногда, чтобы создать что-то идеальное, нужно сначала залезть по локоть в грязь.

— Идем, — скомандовал он. — У нас впереди «веселая» ночь. Надо найти магнит помощнее. И технический спирт. Много спирта. Для протирки контактов, Кузьмин, а не для того, о чем ты подумал.

Пашка хохотнул, и в его карманах снова предательски звякнуло стекло.

Липатов покачал головой, но уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке.