Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 12. Штаб: Охота на транзисторы

Июньское солнце 1978 года, игнорируя все нормы социалистического общежития и охраны труда, жарило стены института «НИИ Электронмаш» с энтузиазмом стахановца. В лаборатории КБ-3, расположенной, по злой иронии судьбы, на солнечной стороне, атмосфера напоминала перегретую баню, в которой кто-то забыл выключить паяльники. Впрочем, их никто и не забывал. Паяльники работали. Они вносили свой посильный вклад в энтропию вселенной, добавляя к летнему зною едкий, сладковатый аромат канифоли и нагретого гетинакса.

Евгений Громов сидел за столом, уткнувшись лбом в сложенные домиком ладони. Перед ним, как насмешка над здравым смыслом, лежал макет видеоадаптера — тот самый «паук», которого они с такой любовью сплели пару ночей назад. Теперь «паук» был мертв, или, по крайней мере, парализован.

— Жень, ну не молчи, — голос Любы Ветровой звучал откуда-то из-за спины, тревожный и вибрирующий, как перетянутая струна. — Скажи что-нибудь. Мы спалили выходной каскад?

Громов медленно разнял ладони и поднял глаза на коллегу. Люба выглядела так, словно готовилась к расстрелу: очки сползли на самый кончик носа, выбившаяся из прически прядь волос прилипла к влажному лбу, а в руках она судорожно тискала пустую коробочку из-под радиодеталей.

— Нет, Любаша, мы ничего не спалили, — глухо произнес Евгений, доставая из пачки сигарету «Ява». Курить в лаборатории было строжайше запрещено, но в такие моменты даже портрет Брежнева на стене, казалось, понимающе щурился. — Просто физику не обманешь.

Люба сняла очки и устало потерла переносицу.

— Уперлись мы, Жень. И не в коде, а вот в этом паршивце, — она ткнула карандашом в оранжевый транзистор на плате.

— В КТ315? — Евгений непонимающе нахмурился. — Так у него же по справочнику граничная частота сто мегагерц! Куда больше-то для нашего видеосигнала?

— Граничная частота — это «сферический конь в вакууме», для идеальных условий, — терпеливо объяснила Люба. — А в нашей реальной схеме его собственная емкость заваливает все резкие перепады напряжения. Глянь на осциллограф. Твой программный импульс должен быть прямоугольным, как кирпич, а транзистор делает из него пологий холм. Он физически не успевает быстро открыться и закрыться. Телевизор «видит» этот размазанный холм вместо четкой границы пикселя, отсюда и «мыло» на экране.

Евгений перевел взгляд с телевизора на зеленую кривую осциллографа. То, что в его коде было идеальной математической единицей, транзистор превращал в бесформенную кляксу.

— И что делать? — Евгений выпустил струю дыма в потолок. — Менять схему?

Она ткнула карандашом в схему на листе миллиметровки.

— Менять тип транзисторов. Параметры КТ315 такие, что картинка всегда будет манной кашей. Нам нужны высокочастотные импульсные КТ316. У них емкости намного меньше. Они переключаются быстрее, чем наша бюрократия обрабатывает заявки.

— Так в чем проблема? Давай возьмем их, — простодушно предложил Евгений.

— «Давай возьмем». Святая простота. Жень, ты сегодня был на складе, когда резисторы выбивал. Видел там что-то ценное?

— Я был. Я совершил это паломничество. Я улыбался кладовщице Нине Степановне так, что у меня свело скулы. Пытался выпросить хоть что-то из военной приемки. И знаешь, что она мне сказала?

Евгений сделал театральную паузу, стряхивая пепел в импровизированную пепельницу из консервной банки.

— Нина Степановна сказала: «Мальчики, берите что дают. У меня по накладной просто „Транзистор КТ315“, без литер». Как говорится, славься, НТР. Говорят, она ускоряет производство. И правда: раньше мы ждали отказ месяц, а теперь я за пять минут точно узнал, что детали нет и не будет. Так что, Любаша, официально у нас тупик. Мы не можем получить «быстрые» транзисторы легально.

Он грустно посмотрел на горсть оранжевых кирпичиков, рассыпанных на столе. Все они были маркированы буквой «Б» в уголке. Б — значит «Безнадежность». Или «Брак». Или «Болото».

— И что делать? — Люба опустилась на соседний стул. — Алексей Николаевич вернется к вечеру. Если мы не покажем ему четкие символы, он решит, что идея с телевизором провальная. А это План Б. У нас нет Плана В.

— Варианты есть всегда, — философски заметил Громов, разглядывая тлеющий кончик сигареты. — Вариант первый: написать заявку на закупку КТ316, подписать у Седых, согласовать в плановом отделе, отправить в снабжение… И получить их примерно к Олимпиаде-80.

— Не смешно, Женя.

— Вариант второй, — глаза Громова сузились, в них загорелся тот самый огонек, который обычно появлялся перед тем, как он взламывал защиту памяти на институтской ЕС ЭВМ. — Мы занимаемся первобытным собирательством.

— В смысле?

— В прямом. Где водятся высокочастотные транзисторы в дикой природе?

Люба задумалась, морща лоб.

— В блоках цветности телевизоров… В радиоприемниках ВЭФ… В измерительной технике…

— Бинго! — Громов щелкнул пальцами. — В измерительной технике.

Он резко встал, затушил сигарету и подошел к двери лаборатории. Приоткрыл её, выглянул в коридор, прислушался и вернулся обратно.

— Помнишь, в коридоре, возле пожарного щита, стоит такая бандура? Списанная. Накрытая брезентом, как покойник.

— Осциллограф? — Люба округлила глаза. — С1-65? Тот, что списали в мае?

— Именно. Ламповый монстр. Но! В блоке развертки и синхронизации у него стоят несколько быстрых транзисторов для формирования импульсов. Я как-то читал его схему в библиотеке, от скуки. Там, Любаша, должны стоять быстрые импульсные транзисторы. Что-то уровня КТ312 или КТ316. Военная приемка, скорее всего. Год выпуска лохматый, но кремний не стареет.

— Женя, это казенное имущество! — Люба инстинктивно прижала руки к груди. — Даже если он списан, он стоит на балансе до момента утилизации!

— Люба, — Громов положил руки ей на плечи. Его лицо было серьезным, как у хирурга перед ампутацией. — Нам нужно четыре транзистора. Четыре крошечные детальки. Этот гроб все равно пойдет на драгметаллы. Мы не крадем. Мы активно включаемся во всесоюзную борьбу за экономию и бережливость! Спасаем ценные компоненты от бессмысленной переплавки.

Люба колебалась. В её душе боролись отличница, которая никогда не переходила улицу на красный свет, и инженер, который хотел видеть результат своего труда.

— Но там вахтер… Дядя Миша. Он сидит прямо напротив, кроссворды гадает.

— Вот тут-то, Любовь Анатольевна, и наступает твой звездный час, — Громов хищно улыбнулся. — Тебе нужно его отвлечь.

— Мне?! Как? Я врать не умею!

— А не надо врать. Дядя Миша — фанат дачи. У тебя мама дачница?

— Ну… да. Рассада, помидоры…

— Отлично. Подойдешь к нему, спросишь, не знает ли он средства от фитофторы. Или как правильно пасынковать томаты. Поверь мне, это на полчаса минимум. Он забудет не то что про осциллограф, он забудет, как его зовут.

Люба вздохнула так тяжело, что листок схемы на столе шевельнулся.

— А если Седых пойдет?

— Седых сейчас на совещании у директора. У нас есть окно минут двадцать.

Громов подошел к столу, открыл ящик и достал бокорезы. Маленькие, острые, с хорошо закаленными губками. Инструмент хирурга-диверсанта.

— Ну что, коллега? Или мы делаем историю, или мы ждем до 1980 года. Решай.

Люба посмотрела на макет «паука», беспомощно раскинувшего медные лапки. Посмотрела на решительного, небритого Громова.

— Фитофтора, говоришь? — тихо переспросила она.

— Или колорадский жук. Тоже тема беспроигрышная.

Коридор института был длинным, гулким и пах мастикой для пола. В дальнем конце, у окна, за маленьким столиком сидел вахтер Михаил Игнатьевич — дядя Миша. Его пост был чисто номинальным: он должен был следить, чтобы никто не выносил крупногабаритное оборудование без пропуска. В данный момент он был поглощен газетой «Труд», где на последней странице печатали кроссворды.

Посередине коридора, словно памятник инженерной мысли, стоял списанный осциллограф С1-65. Он был накрыт пыльным куском брезента и ждал своей участи. Его выставили сюда неделю назад, чтобы освободить место в 4-й лаборатории, и теперь он ждал грузчиков, которые должны были отвезти его на склад вторсырья.

Евгений и Люба вышли из лаборатории, стараясь выглядеть максимально естественно. Громов сунул бокорезы в задний карман брюк, чувствуя себя персонажем шпионского детектива.

— Давай, — шепнул он. — Я за угол, жду сигнала.

Люба поправила очки, глубоко вдохнула, словно перед прыжком в холодную воду, и направилась к вахтеру. Её каблучки гулко цокали по линолеуму: цок-цок-цок.

Громов шмыгнул в нишу, где стоял автомат с газировкой (давно не работающий), и стал наблюдать.

— Михаил Игнатьевич, здравствуйте! — голос Любы звучал чуть выше обычного, но вполне уверенно.

Вахтер оторвался от газеты, сдвинул очки на лоб.

— А, Любочка. Здравствуй, дочка. Чего не работается? Погодка-то шепчет, на речку бы…

— Да вот, перерыв… — Люба замялась, потом выпалила: — Михаил Игнатьевич, вы же опытный огородник, правда?

Дядя Миша расплылся в улыбке. Лесть попала точно в цель.

— Ну, дык… Жалоб нет. А что стряслось?

— Да мама жалуется… Листья на помидорах желтеют и скручиваются. Прямо беда. Не знаем, чем побрызгать. Может, марганцовкой?

— Какая марганцовка! — возмутился вахтер, откладывая газету. Он развернулся на стуле всем корпусом к Любе, спиной к коридору. — Ты что, дочка, сжечь корни хочешь? Тут надо золой! Древесной золой, настоять три дня, потом разбавить один к десяти…

Громов понял: пора.

Он бесшумно, как кот в мягких тапках, выскользнул из-за автомата и в три прыжка оказался возле «покойника».

Сердце стучало где-то в горле. Если поймают — это выговор. А может, и лишение премии. А с Седых станется и дело о хищении пришить.

Евгений приподнял край брезента. Тяжелая ткань пахла пылью и машинным маслом.

Под ней обнаружился серо-зеленый металлический корпус. Задняя крышка была прикручена четырьмя винтами.

«Черт, — подумал Громов. — Отвертка».

Он забыл отвертку.

В кармане звякнула мелочь. Он выудил монету в 5 копеек. Советский пятак — универсальный инструмент. Толстая тяжелая монета идеально входила в шлиц.

Громов вставил монету в шлиц винта. Винт был закрашен краской, но время её не пощадило.

Кррр-щелк.

Есть. Первый пошел.

— …а главное, поливать только теплой водой! — доносился голос дяди Миши. — Из бочки! Ни в коем случае не из шланга!

Громов работал лихорадочно. Второй винт поддался легко. Третий закис.

— Ну же, сволочь, — прошипел Евгений, налегая всем весом. Монета врезалась в пальцы.

Винт скрипнул и провернулся.

Четвертый он открутил за секунду.

Снял крышку. В нос ударил густой, настоявшийся запах старой электроники: лак, пыль, металл. Внутренности прибора напоминали сложный город. Ряды радиоламп, трансформаторы, жгуты проводов.

Громов включил карманный фонарик, зажав его в зубах. Луч света заметался по платам.

Где же вы?

Вот. Плата усилителя синхронизации.

Маленькие металлические цилиндрики с лужеными ножками. КТ316.

Он прищурился, пытаясь разглядеть маркировку на корпусах.

Есть! То, что нужно. Сокровище.

Он вытащил бокорезы из кармана.

Кусь.

Маленький металлический цилиндрик упал ему в ладонь.

Кусь.

Второй.

Руки дрожали, но не от страха, а от адреналина. Это было похоже на разминирование бомбы, только наоборот.

— …и навозом, обязательно коровяком подкормить! — вещал вахтер. — Азот нужен, Любочка, азот!

Третий транзистор.

Четвертый.

Пятый — на запас.

Громов сунул добычу в карман брюк. Приложил крышку обратно. Закручивать все четыре винта времени не было. Он наживил два верхних, затянул их пальцами, а потом довернул пятаком.

Опустил брезент.

Выдохнул.

Он уже собирался отступать к автомату с газировкой, как вдруг услышал звук, от которого у любого сотрудника КБ холодело внутри.

Стук каблуков. Твердый, уверенный шаг. Не женский.

По лестнице поднимался Виктор Петрович Седых.

Громов замер. Он стоял посреди коридора, возле раскуроченного прибора, с грязными руками и виноватым видом. Бежать было некуда. Автомат с газировкой был слишком далеко.

Седых вынырнул с лестничной клетки. Он был в своем неизменном сером костюме, с папкой под мышкой. Увидев Громова, он замедлил шаг. Его брови поползли вверх.

— Громов? — голос начальника был скрипучим и неприятным. — А вы почему не на рабочем месте? Прохлаждаетесь?

Евгений почувствовал, как транзисторы в кармане начинают жечь ногу.

— Никак нет, Виктор Петрович. Воздухом дышу. Душно в лаборатории, мозги кипят. Проветриваюсь.

Седых подошел ближе. Его взгляд скользнул по брезенту осциллографа, потом по рукам Громова. Евгений мысленно проклял все: на пальцах остались следы пыли и смазки.

— Воздухом, говорите? — Седых прищурился. — А руки почему грязные? Уголь разгружали?

Громов лихорадочно искал оправдание. Сказать правду — подставить всех. Сказать, что курил — получить выговор.

— Пыль протирал, — выпалил он первое, что пришло в голову. — Увидел, что прибор пыльный стоит, непорядок. Социалистическая собственность все-таки. Решил смахнуть.

Седых посмотрел на него как на умалишенного. Программист, который добровольно протирает пыль со списанного хлама? Это было настолько нелепо, что могло сойти за правду. Или за издевательство.

— Странные у вас понятия о гигиене труда, Громов, — процедил начальник. — Лучше бы вы так код писали, как пыль протираете. Сроки горят, министерство требует отчета, а они по коридорам шляются. Марш работать!

— Слушаюсь, Виктор Петрович! — Громов вытянулся чуть ли не по стойке смирно.

Седых фыркнул и прошел мимо, направляясь к кабинету директора. Он даже не взглянул на вахтера, который все еще рассказывал Любе про преимущества куриного помета перед коровьим.

Как только спина начальника скрылась за поворотом, Громов обмяк. Ноги стали ватными.

Он подал Любе знак рукой — резкий взмах: «Уходим».

Люба, увидев сигнал, тут же свернула беседу:

— Ой, спасибо огромное, Михаил Игнатьевич! Я все записала! Побегу, а то работа стоит!

Она догнала Евгения уже у дверей лаборатории.

— Ну? — прошептала она, хватая его за рукав. — Взял?

Евгений молча похлопал себя по карману. На его лице играла широкая, немного безумная улыбка человека, который только что ограбил банк и вышел сухим из воды.

— Добыча у нас, — сказал он. — Пошли паять, Бонни. Клайд сегодня в ударе.

В лаборатории снова закипела работа. Но теперь это была совсем другая работа. Не унылое перебирание неликвидов, а священнодействие.

Громов высыпал на стол пять транзисторов КТ316. Они были грязные, с остатками лака на ножках, но для инженеров эти металлические «шляпки» сияли ярче бриллиантов.

— Спирт! — скомандовал Евгений, как хирург на операции.

Люба подала флакончик с техническим спиртом и ватку.

Громов аккуратно протер металлические корпуса деталей, очищая их от вековой пыли. Маркировка КТ316 стала видна отчетливо.

— Теперь выпаиваем старые, — он пододвинул плату к Любе. — Твой выход, Ветрова. Я в навесном монтаже как слон в посудной лавке, а тут ювелирная работа нужна.

Люба взяла паяльник. Запах канифоли снова наполнил комнату, но теперь он казался сладким запахом победы.

Евгений сидел рядом, затаив дыхание. Он смотрел, как тонкие, но уверенные пальцы Любы демонтируют старые транзисторы из переплетения проводов «паука».

— Жень, — тихо спросила она, не отрывая взгляда от текстолита. — А ведь мы, по сути, украли.

Громов усмехнулся.

— Люба, запомни одну важную вещь. В Советском Союзе нельзя украсть. Все вокруг колхозное, все вокруг мое. Мы просто переместили материальные ценности из точки простоя в точку наивысшей эффективности. Это не кража. Это рационализация.

Она аккуратно вставила новый транзистор в переплетение проводов навесного монтажа.

— К тому же, если эта ЭВМ заработает… Если мы запустим её в серию… — продолжил Громов. — Страна получит миллионы рублей экономии. Мы окупим эти детали в миллиард раз.

Люба прикоснулась жалом паяльника к ножке. Олово пшикнуло, блеснуло серебром и застыло идеальным конусом.

— Готово.

Через десять минут операция была завершена. Все четыре транзистора в видеоусилителе были заменены её ловкими руками.

— Ну, момент истины, — Громов вытер пот со лба тыльной стороной руки. — Подключай.

Люба подсоединила питание. Щелкнула тумблером.

На экране старого лабораторного монитора, к которому был подключен макет, появились символы.

Это был тот же текст, что и раньше. Тестовая строка: «ВНИИ-ЭЛЕКТРОНМАШ 1978».

Но как он изменился!

Раньше буквы были расплывчатыми, с длинными «хвостами» и размазанными краями. Теперь они стояли четко, как солдаты на параде. Каждый пиксель был на своем месте. Вертикальные линии были тонкими и резкими. Никакого «мыла».

— Смотри, — прошептал Громов, тыча пальцем в экран. — Видишь букву «Ш»? Видишь зазоры между штрихами? Они чистые! Черный — это черный, белый — это белый.

Люба сняла очки, протерла их и снова надела.

— Красиво… — выдохнула она. — Как в книге напечатано.

— Это не просто красиво, Люба. Это читаемо. Это значит, что мы можем выводить даже не 32, а 64 символа в строке. Мы можем сделать программу для набора и правки текста. Мы можем делать таблицы.

Евгений откинулся на спинку стула, чувствуя, как отпускает напряжение. Он был грязный, уставший, он только что совершил мелкое хищение и наврал начальнику.

Но он чувствовал себя абсолютно счастливым.

— Знаешь, — сказал он, доставая новую сигарету (победитель имеет право). — Я начинаю понимать Алексея.

— В чем?

— В том, что иногда правила существуют для того, чтобы их нарушать. Если бы мы ждали снабжение, мы бы никогда не увидели эту картинку. А сейчас… — он кивнул на светящийся экран. — Сейчас мы сделали шаг в будущее. Пусть и с помощью кусачек и пятикопеечной монеты.

Люба улыбнулась. Впервые за день её улыбка была не нервной, а гордой.

— Мы банда, Громов.

— Мы инженеры, Ветрова, — поправил он, выпуская дым. — А это в нашей стране гораздо опаснее любой банды.

Дверь лаборатории распахнулась. На пороге стоял Алексей Морозов. Он выглядел уставшим, пиджак перекинут через плечо.

— Ну что, заговорщики? — спросил он с порога, оглядывая задымленное помещение. — Почему у вас вид, как у котов, сожравших сметану? И почему пахнет паленой пылью?

Евгений и Люба переглянулись.

— Алексей Николаевич, — торжественно произнес Громов, указывая рукой на монитор. — Разрешите доложить. Проблема полосы пропускания решена. Методом… скажем так, оперативного перераспределения ресурсов. Взгляните на экран.

Морозов подошел к столу. Всмотрелся в четкие, рубленые буквы. Усмехнулся уголком рта.

— КТ316?

— Они самые. Из коридора.

— Надеюсь, дядю Мишу не обидели?

— Дядя Миша теперь знает все про мои помидоры, мою дачу и мою маму, — хихикнула Люба.

Морозов кивнул, и в его глазах мелькнуло уважение.

— Молодцы. Оба. Теперь прячьте улики. Завтра этот осциллограф увезут, и концы в воду. А нам надо готовить демонстрацию.

Он сел за соседний стол и достал свои чертежи.

Штаб революции продолжал работу.