Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 35. Газета

Следующее встретило Алексея Морозова запахом мокрого бетона и первым по-настоящему осенним холодом. Лето, державшееся из последних сил весь август, пока они плавили припой и нервы в душной лаборатории КБ-3, словно выключили рубильником ровно в тот момент, когда последняя ЭВМ была загружена в кузов грузовика.

Теперь небо над НИИ «Электронмаш» было цвета застиранной гимнастерки — серое, низкое, с белесыми проплешинами облаков. Ветер гонял по главной аллее редкие желтые листья, заставляя их скрестись об асфальт с сухим, шелестящим звуком, напоминающим перелистывание страниц в читальном зале библиотеки.

Алексей шел от проходной не спеша, засунув руки глубоко в карманы плаща. Правая рука привычно скользнула в карман, перебирая холодный металл связки ключей.

— Привыкай, Леша, привыкай, — пробормотал он себе под нос, выпуская изо рта облачко пара. — Новая реальность — это тебе не операционная система, патчем не накатишь. Тут компиляция годами идет.

Он остановился возле стенда с наглядной агитацией, расположенного у развилки дорожек, ведущих к административному корпусу и производственным цехам. Обычно здесь, под стеклом в массивной деревянной раме, висели пожелтевшие приказы по технике безопасности, графики выполнения соцсоревнований, которые никто не читал, и списки дежурств по добровольной народной дружине.

Но сегодня возле стенда толпилось человека три. Двое молодых техников из сборочного и одна женщина из бухгалтерии, кутающаяся в пуховый платок. Они что-то обсуждали вполголоса, тыча пальцами в стекло.

— …да не может быть, — донесся до Алексея скептический голос одного из парней. — Это же КБ-3. У них там только мыши вешались да Седых валерьянку пил.

— А ты читай, читай! — возразила женщина. — Анна Львовна врать не будет. И фото вон, погляди. Это же Рогова, точно она.

Заметив подошедшего Морозова, группа как-то сразу притихла и, вежливо кивнув, поспешила раствориться в утреннем тумане. Алексей хмыкнул. Слава — штука такая, от неё люди шарахаются.

Он подошел к стенду.

Свежий, еще пахнущий типографской краской номер заводской многотиражки «Электронмаш» был приколот четырьмя канцелярскими кнопками поверх старого объявления о продаже дачного участка. Бумага была серой, рыхлой, с вкраплениями древесной щепы, но заголовок, набранный жирным шрифтом с засечками, горел, как неоновая вывеска:

Алексей прищурился, вчитываясь. Статью писала Анна. Он узнал её стиль с первой строки — этот удивительный сплав официального советского «новояза», необходимого для прохождения цензуры, и живого, человеческого подтекста, который умели считывать только те, кто был в теме.

«В то время как вся страна готовилась к новому учебному году, в стенах лаборатории КБ-3 не гас свет…» — начиналась колонка.

Алексей усмехнулся. «Не гас свет» — это она мягко сказала. Свет там не гас потому, что если бы они его выключили, то споткнулись бы о ящики с кинескопами и переломали ноги. Или потому, что в темноте было сложнее искать укатившиеся под столы дефицитные винты М3.

«Коллектив инженеров под руководством товарища Морозова А.Н. в кратчайшие сроки решил сложнейшую техническую задачу по созданию первых в области классов автоматизированных рабочих мест для средних школ…»

«Решил задачу». Красиво звучит. Почти как в учебнике математики. Дано: куча хлама, пятьдесят спасенных от помойки кинескопов и отсутствие совести у снабженцев. Найти: способ сделать из этого конфету, не сев в тюрьму. Анна знала про «решение». Она видела, как Левша материл корпуса, как Липатов резал пальцы о жесть, как Громов спал в обнимку с осциллографом. Но в газете это выглядело благородно, монументально. Словно они стояли у кульманов в белых халатах, и решения приходили к ним под звуки классической музыки, а не под хрип Высоцкого из магнитофона и запах паленой пластмассы.

Алексей перевел взгляд ниже, скользя по строчкам.

«…проявив подлинную инженерную смекалку и рационализаторский подход к использованию имеющихся ресурсов…»

— Это ты, Валера, — тихо сказал Морозов отражению в стекле. — Это про твою болгарку и дырки в корпусах. Рационализаторский подход, понимаешь ли. Вандализм во благо науки.

«…особо стоит отметить вклад молодых специалистов, чья энергия и нестандартное мышление позволили преодолеть ряд производственных трудностей…»

— А это Пашка с его идеей джойстика из тумблера и Люба с её конденсаторами, — расшифровал Алексей. — Нестандартное мышление… Да уж, куда стандартнее — паять схему навесным монтажом, потому что плату травить некогда.

Он читал и ощущал странное раздвоение. С одной стороны, текст был до боли знакомым набором штампов: «высокие обязательства», «встречный план», «ударный труд». Но с другой — за каждым словом Анны он видел правду. Она не соврала ни в единой букве, просто завернула эту правду в такую бронебойную обертку, что ни один парторг не подкопается. Она назвала их безумие «смекалкой», их отчаяние — «энтузиазмом», а их страх перед провалом — «высокой ответственностью».

И это было правильно. История не запомнит грязных рук, она запомнит результат.

В центре полосы красовалась фотография. Черно-белая, зернистая, с тем низким качеством печати, которое превращает лица в наборы серых пятен, но Алексей узнал всех.

Снимок был сделан, видимо, утром, когда они грузили машины. Или чуть позже, у школы? Нет, фон — стена лаборатории. Значит, Анна заходила к ним еще до банкета, когда он, Алексей, был где-то в кабинете Седых или искал накладные.

На переднем плане сидел Евгений Громов. Даже на плохом фото было видно, волосы у него всклокочены, а свитер растянут так, словно в нем носили кирпичи. Он смотрел в объектив с тем выражением лица, которое можно описать как «Я знаю, что вы все идиоты, но я вас прощаю». Уголок рта был приподнят в саркастической полуулыбке.

Рядом, положив руку на монитор, стоял Сергей Липатов. Его пиджак, даже после трех суток без сна, умудрялся сохранять форму, а галстук был затянут с геометрической точностью. Липатов на фото не улыбался. Он смотрел строго, словно проверял, соответствует ли фотограф ГОСТу на проведение фотосъемки в производственных помещениях. Но в его позе, в том, как он опирался на «Сферу», чувствовалась гордость собственника. «Это сделал я. И попробуйте найти тут люфт».

Слева, слегка не в фокусе, возвышалась фигура Левши. Валера держал в руках какую-то отвертку (или стамеску?) как маршальский жезл. Он смеялся. Широко, зубасто, по-простому. На фото казалось, что он сейчас расскажет анекдот, от которого покраснеют даже стены, или предложит просверлить еще пару дырок «для вентиляции души».

Люба Ветрова стояла чуть позади, за плечом Наташи. Она почти отвернулась от камеры, словно стесняясь, но профиль её был четким, строгим и неожиданно красивым. Волосы выбились из пучка, создавая вокруг головы светлый нимб на фоне темной стены. Она выглядела не как уставший инженер, а как героиня какого-нибудь фильма про физиков-ядерщиков 60-х годов — одухотворенная, хрупкая и бесконечно сильная.

Пашка Кузьмин влез в кадр наполовину, высунувшись из-за спины Левши. У него было лицо человека, который только что выиграл в лотерею миллион или увидел живого Гагарина. Чистый, незамутненный восторг.

И, наконец, Наташа и Олег. Они стояли рядом, плечом к плечу. На фото этого не было видно явно, но Алексей знал — там, внизу, за корпусом ЭВМ, их руки, скорее всего, соприкасались. Олег смотрел на Наташу, а не в камеру. А Наташа смотрела прямо, и в её взгляде была такая спокойная уверенность, какой Алексей не видел у неё даже в самые лучшие дни до начала аврала.

Сам Алексей на фото отсутствовал. И это было правильно. Дирижера не должно быть видно во время концерта, его место — в яме, спиной к залу, лицом к оркестру. Его присутствие было в этих людях, в том, что они стояли вместе, а не разбрелись по углам.

— Хорошая банда, — прошептал он. — Опасная.

Ветер снова рванул газету, пытаясь оторвать её от стенда. Нижний край захлопал, открывая кусок старого объявления: «…продам мотоцикл ИЖ…».

Алексей провел ладонью по холодному стеклу, словно поглаживая команду по головам.

Статья Анны была не просто отчетом. Это был манифест. Она официально зафиксировала их существование. Теперь «Сфера-80» была не полулегальной поделкой в подвале, а «достижением НИИ».

Это меняло всё.

Пока они были в тени, они были свободны. Они могли нарушать правила, паять из мусора, подделывать документы лезвием «Спутник». Теперь на них направили прожектор.

Алексей представил, что сейчас происходит в кабинетах.

Седых, наверное, уже заказал рамку для этой газеты, чтобы повесить её над столом и тыкать пальцем перед комиссией: «Вот! Мои орлы! Моё руководство!».

В министерстве, возможно, кто-то поморщится, прочитав про «инициативу снизу», но против факта не попрешь — школа оснащена, дети счастливы, галочка в отчете жирная, как котлета в заводской столовой.

А Петров в соседнем отделе сейчас, должно быть, давится утренним чаем, понимая, что его кляузы про перерасход электричества теперь выглядят не как бдительность, а как саботаж героического прорыва.

— Дверь открылась, — повторил Алексей свою вчерашнюю фразу. — И закрыть её уже не получится.

Теперь им не простят ошибок. Любой сбой в школьном классе станет ЧП районного масштаба. Любая задержка следующей партии будет расцениваться как вредительство. Им придется масштабировать кустарщину в серию. Им придется учить завод делать то, что делал Левша руками. Им придется объяснять программистам, почему в ПЗУ нет места для комментариев.

Алексей вздохнул. Грудь привычно сжалась от остаточного напряжения, но он лишь глубже втянул сырой, холодный воздух. Пахло прелой листвой, бензином от проехавшего где-то грузовика и… будущим. Сложным, тяжелым, но неизбежным будущим.

Он вспомнил лицо Анны вчера на крыльце школы. Её ироничную улыбку, умные глаза. Она всё понимала. Эта статья была её подарком, её щитом для них. «Я вас прикрыла, — говорила она между строк. — Теперь ваш ход, товарищ Морозов».

— Спасибо, Аня, — кивнул он газете.

Надо было идти. В девять пятнадцать планерка. Он сам назначил время, и опаздывать было нельзя.

Нужно было решать вопрос с поставкой пластмассы — Левша говорил, что запасы полистирола на складе подходят к концу, а новые листы, которые привезли на прошлой неделе, крошатся под фрезой.

Нужно было думать над архитектурой следующей версии. Пятидесяти машин мало. Нужны сотни. А сотни на коленке не соберешь. Нужна печатная плата. Нормальная, двухсторонняя, с металлизацией отверстий, а не тот ужас, что они травили в ванночках. Нужно договариваться с цехом гальваники. А начальник цеха гальваники, старый фронтовик Кузьмич, на дух не переносит «электронику» и считает, что лучше хромировать бамперы для «Волг», чем возиться с «этими вашими платами».

Нужно было придумать, как легализовать джойстик Пашки. В ГОСТе нет понятия «манипулятор типа джойстик». Придется называть его «Устройство координатного ввода типа ручка» или еще как-то пострашнее. Липатов придумает. Сергей Дмитриевич умеет называть вещи так, что бюрократы плачут от умиления.

Алексей отвернулся от стенда.

Впереди, в конце аллеи, возвышался корпус КБ. Серый бетонный куб с рядами темных окон. Но на третьем этаже, в угловом окне, уже горел свет.

Кто-то пришел раньше.

Может, Громов, которого осенила идея, как сэкономить еще три байта?

Или Липатов, решивший перечертить схему клавиатуры начисто, без пятен от торта?

Или Пашка, которому не терпелось раскурочить авиационный тумблер?

Алексей улыбкулся. Впервые за это утро по-настоящему тепло.

Они там. Они работают.

Он поправил воротник плаща, сунул руки в карманы и зашагал к корпусу. Походка его изменилась. Исчезла та шаркающая усталость, которая давила на плечи последний месяц. Он шел твердо, размеренно. Как человек, который точно знает, куда идет и зачем.

Под ногой хрустнула сухая ветка. Звук был громким, резким, как выстрел стартового пистолета.

Спин-офф закончился. Началась основная история.

— Ну, держись, советская промышленность, — сказал Алексей Морозов, открывая тяжелую, обитую дерматином дверь корпуса. — Мы идем причинять тебе добро.

Дверь хлопнула за его спиной, отсекая шум улицы и оставляя его в привычном, деловитом гуле институтского коридора. Где-то вдалеке зазвонил телефон, простучали каблуки, звякнуло ведро уборщицы. Жизнь продолжалась.

И это была чертовски интересная жизнь.