Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 29. Тест: Прогон на отказ

Испытательный участок цеха ночью больше не был обычным производственным помещением. Он превратился в капище неведомого электрического божества, требующего круглосуточного бдения, литров пота и абсолютной концентрации, нарушаемой лишь монотонным гулом.

Огромный металлический шкаф термокамеры.

Его промышленные вентиляторы ревели так, что вибрировали зубы. Это был низкий, плотный гул, к которому примешивалось жужжание выставленных рядом на столах машин, ожидавших своей очереди.

Алексей Морозов сидел на перевернутом ящике, единственном месте, где сквозняк из коридора давал хотя бы намек на движение прохладного воздуха. На улице плавился август, но здесь, рядом с работающей термокамерой, температура была еще выше. Комиссия требовала прогона, и они выбили ночные смены в спеццеху, чтобы проверить технику на прочность.

В тени было плюс тридцать. В лаборатории, благодаря стараниям пятидесяти блоков питания и пятидесяти кинескопов, температура уверенно подбиралась к тридцати пяти.

Воздух был густым, как кисель. Он пах разогретой пластмассой, канифолью, дешевым одеколоном Пашки Кузьмина и тем специфическим, тревожным запахом, который издает перегретая изоляция проводов. Это был запах риска.

— Тридцать восемь часов полета, — хрипло произнес Евгений Громов.

Он сидел за своим столом, похожий на безумного радиста с тонущего корабля. Перед ним светился экран «Командирской машины» — той самой, первой, на которой теперь бежал бесконечный столбик цифр. Тестовая программа «ПРОГОН-1», написанная им же за одну ночь, безжалостно нагружала процессор и память, заставляя кремниевые мозги кипеть.

— Полет нормальный, — добавил он, отхлебывая из кружки теплую воду. — Ошибок памяти ноль. Сбоев видеосигнала ноль.

— Температура радиаторов? — спросил Алексей, не поворачивая головы.

— В пределах нормы. Пятьдесят градусов. Можно жарить яичницу, но транзисторы держат.

Алексей вытер лоб рукавом рубашки. Рубашка была мокрой насквозь и липла к спине. Ему казалось, что он сам сейчас перегреется и уйдет в тепловой пробой.

Сорок восемь часов непрерывной работы. Таково было требование ТУ. «Электропрогон». Техника должна доказать, что она не умрет в руках пользователя в первый же день.

И они ждали.

За толстым стеклом смотрового окна термокамеры, как солдаты в строю, стояла очередная партия корпусов. На их выведенных наружу экранах мерцала одна и та же картинка — шахматная доска, сменяющаяся бегущими строками текста. Это гипнотизировало.

Сергей Липатов ходил вдоль оставшихся в цеху рядов с контактным термометром с выносным щупом, который он каким-то чудом выпросил в лаборатории физиков, проверяя температуру тех машин, что работали пока просто в комнатных условиях.

Он выглядел хуже всех. Для человека, привыкшего к крахмальным воротничкам и кондиционированным залам вычислительных центров, эта душегубка была адом. Его очки постоянно запотевали, и он то и дело снимал их, протирая платочком, который уже давно потерял свежесть.

— Корпус номер двенадцать — сорок два градуса, — бубнил он себе под нос, делая пометку в блокноте. — Корпус номер тринадцать — сорок один и пять. Корпус номер четырнадцать…

Валера Левша сидел на полу, в позе лотоса, прислонившись спиной к верстаку. Он единственный, кто, казалось, не страдал от жары. Он просто выключился. Глаза его были закрыты, дыхание ровным. Валера берег энергию. Его работа была закончена — корпуса собраны, винты закручены. Теперь он мог позволить себе быть мебелью.

Пашка Кузьмин лежал на сдвинутых стульях, закинув руки за голову. Он был без майки, в одной тельняшке, закатанной до ребер. На груди у него блестели капельки пота.

— Алексей Николаевич, — простонал он. — Можно я сбегаю за газировкой? Там автомат у проходной. С сиропом.

— Нельзя, — отрезал Алексей. — Ты дежурный электрик. Если выбьет пробки, кто будет автомат взводить? Пушкин?

— Пушкин бы застрелился, — философски заметил Олег Тимофеев, который перебирал стопку перфокарт, используя их как веер. — От тоски и жары.

Время тянулось медленно, как патока.

Алексей смотрел на ряды машин и испытывал странную смесь гордости и ужаса. Они сделали это. Пятьдесят штук. Это была уже не кустарщина, это была серия. Маленькая, кривая, собранная на коленке, но серия.

Но страх не отпускал. Он знал закон подлости. И он знал советскую элементную базу.

Где-то там, в глубине этих ящиков, сидел враг. Маленький, копеечный электролитический конденсатор К50-6, сделанный в конце квартала на армянском заводе. Или резистор, в котором угольный слой был нанесен неравномерно. Или пайка, которая держалась на честном слове и капле флюса.

Жара была катализатором. Она искала слабые места.

— Черт… — тихо сказала Наташа.

Она сидела за стойкой контроля, проверяя качество выведенного из камеры изображения.

— Что? — Алексей мгновенно спрыгнул с ящика.

— Двадцать седьмой, — голос Наташи дрогнул. — Картинка плывет.

Алексей оказался рядом с ней в три шага.

Действительно. На экране двадцать седьмой ЭВМ шахматная доска начала изгибаться, как на картинах Дали. Края изображения дрожали, строки начали наползать друг на друга.

— Синхронизация, — констатировал Олег, подходя следом. — Частота строк ушла.

И тут внутри термокамеры это случилось.

Даже сквозь рев вентиляторов они услышали тихий хлопок. «Пффф-т». Словно кто-то открыл маленькую бутылку с газировкой.

А следом из уплотнителей камеры пошел запах. Сладковатый, едкий, тошнотворный запах закипевшего электролита и горелой бумаги.

Из вентиляционных отверстий двадцать седьмого корпуса внутри камеры потянулась тонкая, сизая струйка дыма.

— Вырубай камеру! Открывай! — заорал Алексей.

Пашка подлетел к щиту управления, щелкнул главным рубильником. Валера рванул на себя тяжелую дверь термокамеры. Жар ударил в лица. Олег, накинув на руки брезентовые рукавицы, влетел внутрь и выдернул шнур питания дымящейся машины.

Экран погас. Дымок стал гуще, превращаясь в маленькое облачко, которое лениво поползло под потолок.

В лаборатории повисла тишина. Даже гул остальных сорока девяти машин показался тише.

— Приехали, — сказал Левша, не открывая глаз. — Кто-то умер.

Алексей стоял над дымящимся трупом ЭВМ, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

— Вскрывай, — приказал он.

Валера, кряхтя, поднялся с пола, взял электроотвертку. Через минуту верхняя крышка была снята.

Внутри было жарко, как в духовке. Жар ударил в лицо волной.

— Кондер по питанию, — Олег ткнул отверткой в раздувшийся алюминиевый бочонок на плате. — К50-6. Две тысячи микрофарад. Взорвался, собака.

— Почему? — спросил Алексей. — Брак?

— Обычное дело: «Знак качества» на борт штампанули, а само качество внутрь положить забыли. Может и брак, — Олег потрогал радиатор стабилизатора. И тут же отдернул палец, зашипев. — Твою мать! Кипяток!

Он посветил фонариком внутрь корпуса.

— Леша, тут не брак. Тут баня.

— В смысле?

— В прямом. Радиатор горячий — градусов восемьдесят, не меньше. Кондер стоит рядом. Он просто перегрелся и закипел.

Алексей посмотрел на внутренности машины. Плотная компоновка. Плата, блок питания, трансформатор и плотно прилегающая металлическая станина клавиатуры. И все это упаковано в плоский пластиковый корпус системного блока.

— Вентиляция, — прошептал Липатов, подходя ближе. — Мы просчитались с вентиляцией.

— Мы не просчитались! — огрызнулся Левша. — В боковинах щели есть! И на днище я вам «сыр» насверлил, как просили! По чертежу!

— Днища недостаточно, Валера, — согласился Олег. — Тяги нет. Воздух в камере стоит. Монолитная клавиатура перекрывает поток. Горячему воздуху некуда уходить наверх, он скапливается под глухой верхней крышкой, как под куполом цирка. И жарит плату.

Алексей обвел взглядом остальные машины.

Сорок девять бомб замедленного действия.

Они работали уже почти двое суток. Внутри каждого корпуса сейчас была Сахара. Электролиты сохли, теряли емкость, готовились взорваться. Транзисторы работали на пределе.

Если рванет еще один — это случайность. Если пять — это закономерность. Если комиссия включит машину, и она задымится через час — это тюрьма. Ну, или конец карьеры, что для Морозова было равнозначно.

— Надо охлаждать, — сказал Громов. — Ставить вентиляторы?

— Куда? — горько усмехнулся Пашка. — Внутрь не влезут. Снаружи? Будет похоже на вертолет. И где мы родим пятьдесят мелких вентиляторов за два дня?

Алексей молчал. Он смотрел на красивый, гладкий корпус машины. Левша потратил неделю, вылизывая формы, шлифуя пластмассу, чтобы он выглядел «фирменно». Это был шедевр кустарного дизайна.

И этот шедевр убивал начинку.

Решение пришло мгновенно. Оно было жестоким, уродливым, но единственно возможным.

— Дырки, — сказал Алексей.

Все посмотрели на него.

— Что? — переспросил Левша.

— Нам нужны дырки. Отверстия. Много. Прямо в крышке. Над радиатором и блоком питания. Чтобы горячий воздух уходил вверх самотеком.

— Ты с ума сошел? — тихо спросил Валера. Глаза его расширились. — В крышке? В лицевой панели?

— В верхней крышке. Сеткой.

— Я их красил! — голос Левши сорвался на визг. — Я их полировал пастой ГОИ! Они гладкие, как рояль! Ты хочешь взять дрель и…

— Я хочу, чтобы они не сгорели! — рявкнул Алексей. — Валера, очнись! У нас один уже сдох. Остальные на подходе. Если мы не дадим им дышать, к утру у нас будет груда горелой пластмассы! Нам нужно больше дырок. Расширить перфорацию!

Левша смотрел на него с ужасом. Для него эти корпуса были детьми. Он знал каждую царапинку, которую заполировал. И теперь ему предлагали взять сверло и исполосовать своих детей.

— Нет, — сказал он, пятясь. — Нет. Я не буду. Это вандализм. Это… это колхоз! Мы же хотели, чтобы как в Японии!

— В Японии, Валера, делают вентиляцию, — жестко сказал Липатов. Он подошел к столу, взял линейку и карандаш. — Алексей прав. Конвекция нарушена. Нужна перфорация.

Он положил линейку на крышку сгоревшей ЭВМ.

— Если сделать разметку… Сетка пять на пять миллиметров. Сверло тройка. Аккуратно, по трафарету. Можно сделать узор. Это будет выглядеть… технично.

— Технично… — простонал Левша. — Это будет выглядеть как дуршлаг!

Алексей подошел к Левше и положил руки ему на плечи.

— Валера. Послушай меня.

Тот попытался вырваться, но Алексей держал крепко.

— Валера, мне плевать на красоту, если она не работает. Танк Т-34 не был красивым. Он был грубым. Сварные швы торчали. Но он доехал до Берлина. А красивые немецкие «Тигры» вязли в грязи.

Он заглянул мастеру в глаза.

— Нам нужно доехать до Берлина, Валера. До первого сентября. Если для этого нужно сделать из твоих роялей дуршлаги — мы сделаем дуршлаги.

Левша обмяк. Плечи его опустились. Он посмотрел на ряды гудящих машин, потом на свои руки.

— Сверло тройка, говоришь? — глухо спросил он.

— Тройка, — кивнул Липатов. — Или четверка. Лучше четверка. Тяга будет лучше.

Валера вздохнул. Этот вздох был похож на стон раненого зверя.

— Несите дрель, — сказал он. — И скотч малярный. Чтобы эмаль не поколоть.

Он повернулся к Пашке.

— И шаблон мне сделай. Из картона. Чтобы ровно было. Если хоть одна дырка уйдет в сторону на миллиметр — я кого-нибудь убью. Тебя, например.

Следующие четыре часа превратились в кошмар стоматолога.

Гул вентиляторов сменился визгом электрической дрели.

Вжииииу. Вжииииу. Вжииииу.

Они выстроили новый конвейер. Теперь это был конвейер разрушения.

Пашка отключал машину, снимал верхнюю крышку и нес её на стол Левше.

Наташа клеила на глянцевую пластмассу защитную ленту.

Липатов, с точностью маньяка, размечал по шаблону точки будущих отверстий. Карандаш скрипел по бумажному скотчу. Крестик. Крестик. Крестик. Четыре ряда по десять отверстий. Прямо над зоной нагрева.

А потом в дело вступал Валера.

Он сидел за столом, похожий на палача. В руках у него была дрель. Лицо его было каменным.

Он сверлил.

Стружка пластмассы вилась из-под сверла, падала на пол, липла к потным рукам. Запах паленой пластмассы стал невыносимым, но никто не жаловался.

Валера сверлил с ненавистью, но с идеальной точностью. Рука его не дрожала. Отверстия получались ровными, одинаковыми.

— Следующий! — кричал он, сдувая стружку.

Олег и Алексей принимали просверленные крышки. Наташа отдирала скотч. Алексей ножом снимал заусенцы с внутренней стороны — фаску.

Крышка возвращалась на место.

Теперь ЭВМ выглядела иначе. Аккуратная заводская перфорация была дополнена грубым прямоугольником из еще сорока дырок. Сквозь них тускло поблескивал алюминий радиатора. Это действительно выглядело… индустриально. Брутально.

— Похоже на решетку радиатора «Волги», — попытался пошутить Пашка.

— Заткнись, — беззлобно отозвался Левша.

Двадцать седьмая ЭВМ — погорелец — была отремонтирована первой. Олег перепаял конденсатор, заменив его на более мощный, найденный в запасах. Машину включили.

Алексей поднес руку к свежепросверленным отверстиям.

Оттуда бил поток горячего воздуха.

— Тянет! — выдохнул он. — Тянет, зараза! Как из фена!

Физика работала. Теплый воздух, повинуясь закону Архимеда, устремлялся вверх, выходя через новые отверстия и увлекая за собой жар от радиатора.

Конвекция пошла.

Двадцать седьмую вернули в термокамеру, и она продолжила тест без перегрева. А к полуночи корпуса всех пятидесяти машин, дожидавшихся своей очереди, были продырявлены.

Пол лаборатории был усеян пластмассовой крошкой, похожей на порох. Левша сидел, уронив голову на руки. Перед ним лежала дрель, горячая, как утюг.

Алексей прошелся вдоль рядов.

Гул изменился. Он стал выше, прозрачнее. Машины «задышали».

Липатов снова прошел с пирометром.

— Тридцать восемь, — докладывал он. — Тридцать семь и пять. Тридцать восемь. Температура упала на четыре градуса.

— Четыре градуса — это жизнь, — сказал Олег, вытирая руки ветошью. — Электролиты скажут нам спасибо.

Громов, который все это время не отходил от контроля испытаний, поднял голову.

— Тест продолжается. Сбоев нет. Тот, двадцать седьмой, тоже в строю. Ошибок памяти ноль.

Алексей почувствовал, как ноги подгибаются. Он сполз по стене и сел прямо на пол, рядом с кучей пластмассовой стружки.

Он посмотрел на свои «Сферы».

Они больше не были похожи на прилизанные игрушки с выставки достижений народного хозяйства. Теперь у них были шрамы. Шрамы от сверла.

Они стали уродливее. Но они стали надежнее.

«Красота требует жертв», — подумал Алексей, вспоминая Анну. — «Только обычно жертвует тот, кто хочет быть красивым. А мы принесли красоту в жертву жизни».

— Пить хочу, — сказал Пашка в тишине. — Алексей Николаевич, ну может теперь-то можно к автомату?

Алексей закрыл глаза.

— Валяй, Пашка. Бери ведро. Неси на всех.

Левша поднял голову. На щеке у него отпечатался след от рукава, серый от пластмассовой пыли.

— Знаешь, Леша, — сказал он тихо. — А ведь так даже лучше.

— Почему? — удивился Алексей.

— Теперь видно, что внутри что-то есть. Что оно работает. Дышит. — Валера провел пальцем по краю стола. — А то стояли, как гробы лакированные. А теперь — машины.

Алексей улыбнулся.

— Машины, — повторил он. — Советские персональные машины. Дырявые, но не побежденные.

За окном, в душной августовской ночи, зажглись первые звезды. До первого сентября оставалось полтора суток.

Тест на выживание продолжался.