Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 31. Финал: Тишина

Тишина в лаборатории КБ-3 имела вес. Она навалилась на плечи, как свинцовый фартук рентгенолога, придавила к земле, заставляя ощущать каждый ноющий сустав, каждую натянутую, как гитарная струна, жилу.

Алексей Морозов стоял посреди комнаты, покачиваясь, словно матрос, сошедший на берег после кругосветки. В ушах всё ещё стоял фантомный гул: визг дрели Левши, стук клавиатур, мат Олега, шелест документов Наташи, треск статического электричества и бесконечные споры о том, чей ГОСТ главнее. Но теперь звуков не было.

Только тяжелое, сиплое дыхание семи человек, разбросанных по лаборатории в самых неестественных позах, напоминающих последствия взрыва на макаронной фабрике.

За окном, за мутным, немытым стеклом, мир готовился к рассвету. Небо над Владимиром меняло цвет с черно-фиолетового на грязно-серый, цвет нестираной больничной простыни. Тридцать первое августа семьдесят восьмого года доживало свои последние минуты.

Алексей сделал шаг. Паркет скрипнул, прозвучав в тишине как выстрел стартового пистолета. Пашка Кузьмин, свернувшийся калачиком на куче ватников в углу, дернулся, чмокнул губами и пробормотал что-то про «шаговый искатель», но не проснулся.

Морозов медленно, стараясь не шаркать подошвами, пошел вдоль стены.

Здесь, выстроенные в неровную колонну, громоздились коробки. Пятьдесят штук. Пятьдесят картонных саркофагов, скрывающих внутри то, ради чего они угробили последние четыре месяца жизни.

Картон был дешевый, рыхлый, серо-бурого цвета, местами с вкраплениями каких-то опилок и мусора. Снабженцы клялись, что это «тара особой прочности», но на деле она проминалась от сильного нажатия пальцем. Коробки были перехвачены бечёвкой и ожидали финальной заклейки бумажной лентой. Сами рулоны, которые приходилось слюнявить языком (или смачивать губкой), как почтовые марки, лежали тут же — их пустят в ход, как только паспорта займут свои места в коробках.

Он протянул руку и коснулся верхней коробки. Шершавая. Теплая.

«Сфера-80». Изделие № 1. Серийный номер 0001.

Алексей закрыл глаза. Под веками, как в калейдоскопе, пронеслись кадры этой безумной гонки.

Он вспомнил Калугу. Жаркий цех, запах раскаленного масла и грохот прессов, от которого дрожали зубы. Лицо Рябова, красное от водки и натуги. Липатова, сбивающего пальцы в кровь о металлические заусенцы, но упорно твердящего, что «клавиша должна петь, а не хрустеть». Клавиатуры в этих коробках были не просто кусками пластмассы и металла. В них была запечатана злость Сергея Дмитриевича, его педантизм и его отчаянное желание доказать, что советское — не значит «дубовое».

Алексей провел ладонью по углу коробки.

Александров. Пыльные склады, заваленные «стеклянным трупом» — бракованными кинескопами. Олег Тимофеев, циничный, злой, готовый послать весь мир к черту, но лезущий в кузов грузовика под дождем. Наташа, хрупкая Наташа, которая таскала эти чертовы трубки, прижимая их к груди как младенцев. Внутри этих коробок, за слоями пенопласта и старых газет, спали кинескопы, которые должны были быть разбиты молотком на свалке. Теперь они будут показывать детям режим табличных формул. Или простенький «Луноход», если Громов когда-нибудь допишет игровой код.

Алексей открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они дрожали. Мелкой, противной дрожью переутомления. Ногти были черными от въевшейся грязи, на правом указательном пальце красовался ожог от паяльника — память о позавчерашней ночи, когда пришлось перепаивать питание на лету.

Он перевел взгляд на столы.

Там, за баррикадой из осциллографов и мотков провода, спал Евгений Громов. Он сидел, откинувшись на спинку стула, рот был приоткрыт, волосы смешно топорщились. На его коленях лежал толстый листинг распечатки, исчерканный красным фломастером.

Громов совершил невозможное. Он заставил эти «калькуляторы» думать. Он запихнул в куцые килобайты памяти полноценный интерпретатор, графическую библиотеку и драйвер клавиатуры, который программно гасил дребезг контактов. Алексей помнил глаза Жени два дня назад — красные, воспаленные от ультрафиолета лампы стирания ПЗУ. Он выглядел как вампир, перепивший донорской крови. Но он сделал это. Первая редакция прошивки работала стабильно, как курс рубля в программе «Время».

Напротив Громова, положив голову на сложенные руки, спала Люба Ветрова. Даже во сне она сохраняла какую-то трогательную аккуратность. Ее очки лежали рядом, дужками параллельно краю стола. Люба… Тихий гений схемотехники. Именно она вчера, когда у всех уже опускались руки, указала на паразитную связь в разводке платы, которая «сводила с ума» синхронизацию при нагреве. Без её крошечного конденсатора, впаянного навесным монтажом прямо поверх дорожек, даже дырки в корпусе не спасли бы эти пятьдесят машин. Она нашла изящный выход там, где мужики-инженеры собирались просто всё перепаивать заново. Алексей заметил, что во сне рука Громова почти касалась локтя Любы. Между ними оставался сантиметр пространства, но этот сантиметр был заряжен электричеством сильнее, чем высоковольтный трансформатор строчной развертки.

Алексей усмехнулся. Сухими, потрескавшимися губами.

— Ну что, бойцы, — прошептал он в пустоту. — Отбой. Война окончена.

Он двинулся дальше, лавируя между стульями.

Вот Валера. Спит сидя на полу, прислонившись спиной к верстаку. В руке, даже во сне, сжимает свою любимую отвертку с прозрачной ручкой, внутри которой застыл пластмассовый цветок. Левша был вандалом и творцом в одном лице. Это он, перешагнув через себя и свою гордость мастера, взял в руки дрель и продырявил корпуса, над которыми они тряслись месяцами. «Красота — это когда работает и не горит», — сказал он тогда. И был прав. Теперь ЭВМ напоминали дуршлаги, но они жили. Они дышали через эти дырки. Это был дизайн отчаяния, брутализм советской конструкторской мысли.

Алексей подошел к столу Наташи Роговой.

Наталья спала, уткнувшись лицом в стопку технических паспортов. Тех самых паспортов, где номера были подделаны лезвием «Спутник». Алексей осторожно, стараясь не разбудить, вытянул из-под её щеки последний заполненный паспорт. Бумага была теплой и влажной от дыхания.

В графе «Готовность к сдаче» стояла жирная, размашистая подпись Липатова. Чернила чуть расплылись.

Сам Сергей Дмитриевич Липатов сидел на подоконнике, прислонившись лбом к холодному стеклу. Он спал сидя, скрестив руки на груди, как охранник в мавзолее. Его идеальный, когда-то, костюм превратился в тряпку, галстук исчез где-то двое суток назад, а на пальцах чернели следы преступления — той самой операции по фальсификации номеров. Липатов, человек-правило, человек-инструкция, перешагнул через себя ради общего дела. Алексей почувствовал укол совести. Это он, Морозов, втянул их всех в это. Он сделал из честных советских инженеров шайку контрабандистов, фальсификаторов и авантюристов.

Но стоило ли оно того?

Алексей снова посмотрел на коробки.

Пятьдесят учебных ЭВМ «Сфера‑80». Не макетов. Не выставочных образцов, которые возят по ВДНХ, сдувая пылинки, а потом запирают в сейф. Это была «Установочная партия». Реальная. Железная.

Завтра… нет, уже сегодня, первого сентября, сюда придет комиссия. Придет Белов из райкома, придет этот скользкий тип Седых, придут военпреды с их лупами и штангенциркулями. Они будут искать блох. Они будут проверять документацию. Они будут включать машины в розетку, надеясь, что те задымятся.

Но они не задымятся.

Алексей знал это точно. Он чувствовал это тем особым, шестым чувством конструктора, который слился со своим творением. Эти машины прошли через ад. Их роняли, паяли, сверлили, перепрошивали, возили в трясущихся грузовиках по разбитым дорогам. Они выжили. Они закалились, как сталь.

— Мы сделали это, — тихо сказал Алексей. Голос был хриплым, чужим.

Он подошел к столу Олега Тимофеева. Тот спал самым наглым образом — сдвинув два стула и положив ноги на тумбочку. Олег, главный скептик, главный критик, человек, который искал проблемы даже там, где их не было. Сейчас на его лице застило выражение глубокого, почти детского удовлетворения. Рядом с его рукой лежал моток припоя и баночка с канифолью. Олег нашел себя в этой сборке. Он перестал быть просто наблюдателем и стал соучастником.

Алексей почувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разжимается тугая пружина, которая была скручена все эти месяцы. Страх ушел. Осталась только пустота. Огромная, звенящая пустота.

А что дальше?

Ну, сдадут они комиссию. Ну, получат премию (или выговор, что вероятнее). А потом?

Потом начнется самое страшное. Внедрение. Школы. Учителя информатики, которые видели устройство отображения информации только на картинках в журнале «Наука и жизнь». Дети, которые будут тыкать пальцами в экраны, проливать лимонад на клавиатуры, выдирать клавиши.

Это только начало. Это был всего лишь первый уровень игры. Босс пройден, но игра не закончена.

Алексей вздохнул. Там, в будущем, ему было за сорок, а этому молодому телу едва перевалило за тридцать, но сейчас из-за адской усталости он чувствовал себя на все сто. Он подошел к маленькому зеркалу, висевшему на стене у входа.

Из зеркала на него смотрел донельзя измотанный человек. Щетина трехдневной давности, ввалившиеся щеки, красные глаза. И первые седые волоски. На висках, там, где еще весной было темно, теперь серебрился иней от пережитого стресса.

— Ну здравствуй, отец советской кибернетики, — усмехнулся он отражению.

Он отошел от зеркала и направился к выходу. Рука потянулась к выключателю.

Щелк.

Верхний свет погас, погрузив лабораторию в серый полумрак. Остались гореть только дежурные светодиоды на блоках питания и уличный фонарь за окном, бросающий длинные, косые тени на ряды коробок.

В темноте гул тишины стал еще громче.

Алексей нащупал в кармане пустой спичечный коробок, которым играл от нервов. Смял его и бросил в урну.

В углу лаборатории стоял старый, продавленный кожаный диванчик, который они притащили из коридора ещё в мае. «Место для размышлений», как называл его Громов. Сейчас оно было свободно.

Алексей подошел к дивану, сбросил ботинки, не развязывая шнурков, и лег. Пружины жалобно скрипнули, впиваясь в ребра, но это было самое удобное ложе в мире. Он подтянул к себе чью-то брошенную куртку (кажется, Пашкину, пахнущую машинным маслом и юностью) и накрылся.

Он смотрел в потолок, где в полумраке угадывались пятна от протечек и паутина в углах.

Завтра будет битва. Завтра будет бюрократия, крики, протоколы, акты. Завтра ему придется врать, изворачиваться, убеждать, давить авторитетом и снова врать.

Но это будет завтра.

А сейчас…

— Спасибо, — прошептал он. Не кому-то конкретному. Просто в пространство. Всем им. Спящим, храпящим, пахнущим потом и канифолью людям, которые поверили в его безумную идею.

Глаза слипались. Мысли путались. Калуга… Александров… Дребезг контактов… Цапонлак…

Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в черный колодец сна, был зеленый огонек светодиода на контрольном образце. Он мигал ритмично, спокойно, как сердцебиение.

Раз в секунду.

Тук.

Тук.

Тук.

Система работала.