Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 38. Наташа и Олег

Внутри лаборатории КБ-3, отгороженной от осенней слякоти двойными рамами, царил свой жесткий микроклимат. Здесь было сухо и жарко.

В углу, освещенные пятном света от настольной лампы на пантографе, сидели двое. Остальная часть лаборатории тонула в полумраке, где зловещими силуэтами громоздились коробки с некондицией и скелеты разобранных телевизоров.

Олег смотрел в зеленый глаз осциллографа С1-65 так, словно пытался гипнотизировать кобру.

— Шумит, зараза, — констатировал он голосом, в котором профессиональная ненависть смешивалась с усталым смирением. — Ты посмотри на этот фронт. Это не меандр, это кардиограмма алкоголика во время белой горячки.

Наташа, сидевшая рядом на высоком табурете, поправила сползающий с плеча халат. Её пальцы, тонкие, с аккуратно остриженными ногтями (маникюр в их деле жил до первого контакта с флюсом), вертели в руках керамический конденсатор, похожий на маленькую рыжую подушечку.

— Это питание, Олег, — сказала она спокойно. — Я же говорила. Трансформатор в блоке питания дает наводку на видеоусилитель. Мы корпуса экранировали, а разводку земли на плате не поменяли. Земляная петля.

Олег оторвался от окуляра, потер переносицу и посмотрел на Наташу. Раньше, еще месяц назад, он бы обязательно съязвил. Сказал бы что-то про «женскую логику» или про то, что «земляная петля» — это то, в чем скоро окажется весь их проект стараниями начальства. Но сейчас слова застряли в горле.

Он смотрел на неё и думал о том, как странно меняется оптика восприятия. Раньше Наташа была для него просто «Роговой», функцией, единицей штатного расписания, которая умеет паять и молчать. Теперь же, в этом желтом свете лампы, с убранными за уши волосами и пятнышком канифоли на рукаве, она казалась ему единственным стабильным элементом в уравнении его жизни.

— И что ты предлагаешь? — спросил он, и сам удивился мягкости своего тона. — Резать дорожки? Липатов нас убьет. Он только что утвердил трассировку. Если мы скажем, что надо переделывать фотошаблоны, он сделает себе харакири лекалом.

Наташа улыбнулась. Улыбка у неё была тихая, немного виноватая, но в глазах плясали бесенята — те самые, инженерные, которые заставляют людей в три часа ночи разбирать будильник, чтобы посмотреть, что там тикает.

— Не надо шаблоны, — она наклонилась к плате, лежащей перед ними. Это была видеокарта прототипа — кусок текстолита, густо усеянный микросхемами серии К155. — Смотри. Если мы возьмем вот этот конденсатор… — она показала «рыжую подушечку», — и напаяем его прямо на ноги пятой микросхемы. Сверху. Навесным монтажом.

Олег скептически хмыкнул, но пододвинулся ближе. Их плечи соприкоснулись. Тепло её тела пробилось даже через слои одежды, и Олег ощутил, как сердце, вопреки законам физиологии, пропустило такт.

— «Бутерброд»? — переспросил он, стараясь вернуть голос в рабочее русло. — Кустарщина, Наташа. Техническая эстетика уровня «Кружок юных техников в Жмеринке».

— Зато работать будет, — парировала она. — Шунтируем помеху по высокой частоте прямо у потребителя. И земляная петля разорвется, потому что ток потечет по кратчайшему пути.

Олег взял паяльник. Жало было черным от нагара — они работали без перерыва уже часа четыре. Он привычно чиркнул им о влажную губку — раздалось сердитое шипение, и металл заблестел серебром.

— Ну, держи, Кулибин в юбке, — проворчал он, но в этом ворчании было больше нежности, чем в сотне сонетов. — Только если коротнем — скажем Липатову, что это космические лучи пробили изоляцию.

Наташа пинцетом поднесла конденсатор к ножкам микросхемы. Руки у неё не дрожали. Вообще. Олег всегда завидовал этой хирургической твердости. У него самого после двух пачек «Родопи» и литра крепкого чая тремор был профессиональной деформацией.

Олег коснулся жалом выводов. Олово, послушное законам поверхностного натяжения, стекло блестящей каплей, намертво прихватив деталь. Дымок канифоли, сладкий и едкий, поднялся вверх, закручиваясь в спираль под светом лампы.

— Включай, — скомандовала Наташа.

Олег щелкнул тумблером блока питания. Старенький монитор, переделанный из телевизора «Юность», мигнул, прогрел катод и выдал картинку.

Строки текста.

Олег снова прильнул к осциллографу. Зеленая линия, еще минуту назад бившаяся в конвульсиях, выпрямилась, став четкой и ровной, как горизонт на море в штиль.

— Чисто, — выдохнул он. — Ты смотри, а… Как в аптеке. Ни одной иголки.

Он повернулся к монитору. Буквы на экране, раньше слегка дрожавшие и расплывающиеся по краям («мыло», как называл это Громов), теперь стояли как влитые. Каждый пиксель был на своем месте.

— Гениально, — признал Олег. — Просто и сердито. Наташ, ты… ты молодец.

Она покраснела, опустив глаза.

— Это еще не всё, — сказала она тихо.

— Что, еще конденсаторов напаять? — усмехнулся Олег, откладывая паяльник и закуривая. — Можем вообще всю плату ими облепить, будет как ежик.

— Нет. Я тут подумала… — Наташа взяла со стола листок бумаги в клеточку. Он был весь исчерчен карандашом: нолики, единички, какие-то квадраты. — Олег, посмотри на знакогенератор.

Олег выпустил струю дыма в потолок.

— Смотрю. ПЗУ-шка. В ней зашиты буквы. Что с ней не так?

— С ней всё так. Но она выдает только буквы. И цифры. А если мы хотим нарисовать… ну, скажем, таблицу? Или график?

— Громов рисует графики звездочками и тире, — пожал плечами Олег. — Как на телетайпе.

— Это убого, — неожиданно жестко сказала Наташа. — Мы делаем машину будущего, Олег. А выглядим как прошлое. Я посмотрела техническую документацию на видеотракт. Если мы используем вот этот неиспользуемый бит в атрибутах символа…

Она подвинула ему листок. Олег прищурился. Сквозь дым и усталость он начал различать схему. Это была схема логического элемента «И-НЕ», врезанного в разрыв шины данных перед сдвиговым регистром.

— Ты хочешь… инвертировать видеосигнал аппаратно? — догадался он.

— Не просто инвертировать. Смотри. Если мы возьмем коды, которые не используются для букв… ну, псевдографику. И заставим контроллер считать их не как пробелы, а как сплошную заливку.

Олег замер с сигаретой в руке. Пепел упал на его брюки, но он не заметил. В голове, привыкшей искать ошибки, вдруг щелкнул переключатель. Он увидел не проблему. Он увидел возможность.

— Подожди… — он схватил карандаш у Наташи и начал чертить прямо поверх её схемы. — Если мы сделаем это, то сможем рисовать блоки. Квадраты 8 на 8 пикселей. И из них можно складывать… стены? Лабиринты?

— Игры, — выдохнула Наташа. — Пашка рукоятку управления делает. А играть во что? В текстовые игры? А так у нас будет… ну, почти графика.

— Ты понимаешь, что это требует перепайки всего выходного каскада? Нам придется резать дорожки на плате. На утвержденной плате, Наташа! Комиссия нас за это порвет.

— Не порвет, — просто сказала она. — У нас есть скальпель и МГТФ-провод. А я прямо сейчас сяду и выпишу официальное «Извещение об изменении схемотехники». Для установочной партии ГОСТ допускает такие доработки по месту. Липатов подпишет, он сам свои клавиатуры пилил.

В лаборатории повисла тишина. Слышно было только, как дождь барабанит по жестяному отливу карниза. Это был момент истины. Рубикон. Бюрократический щит найден, оставалось только сделать это руками.

Олег затушил сигарету. Решительно, словно ставил печать.

— Где твой скальпель? — спросил он.

Следующие два часа они работали как единый организм. Не было слов, были только короткие команды и движения рук.

— Держи здесь.

— Режу.

— Есть контакт?

— Звонится.

— Теперь перемычку.

— Осторожно, не перегрей, дорожка отслоится.

— Я не перегрею, я не Левша с его паяльной лампой.

Олег чувствовал странный подъем. Усталость ушла, растворилась в азарте. Это было настоящее творчество. Не написание бумажек, не борьба с поставщиками, а чистая инженерия. Когда ты берешь материю и заставляешь её работать по-новому.

И рядом была Наташа. Она не просто подавала инструмент. Она вела процесс. Её идеи были смелыми, но реалистичными. Она понимала железо лучше, чем он думал. Олег ловил себя на том, что любуется её профилем, когда она сдувает пылинку с платы. Любуется тем, как она морщит нос, когда припой не хочет ложиться.

— Готово, — сказала она наконец, откидываясь на спинку стула и разминая затекшую шею.

Плата выглядела жутковато. Поверх аккуратных заводских дорожек тянулись тонкие жилки розового провода МГТФ, прихваченные каплями лака. Типичная заводская рацуха.

— Ну, с богом, — сказал Олег и щелкнул тумблером.

Экран вспыхнул. Появилась привычная надпись

— Пока ничего не изменилось, — заметил Олег.

— А теперь введи код, — попросила Наташа. — ВЫВОД КОДА 128. Я перемкнула адресные линии так, что верхний регистр теперь должен выдавать инверсию.

Олег пододвинул к себе клавиатуру — ту самую, с герконами, над которой колдовал Липатов. Клавиши отозвались приятным, мягким кликом.

Он нажал `ВВОД`.

На экране, прямо под мигающим курсором, появился черный квадрат. Идеально ровный, плотный, черный квадрат на белом фоне.

— Работает… — прошептал Олег. — Охренеть. Работает!

Он начал быстро набивать формулу для двумерного массива: координатный расчет, который заполнял экран квадратами в шахматном порядке.

Экран мгновенно покрылся четкой «шахматкой». Никакого дрожания. Никаких разрывов между строками. Это было похоже на настоящую графику. Примитивную, блочную, но графику.

Олег откинулся на спинку стула и рассмеялся. Это был не тот нервный, лающий смех, которым он обычно реагировал на абсурд советской действительности. Это был чистый, детский смех радости.

— Наташка! — он повернулся к ней, схватил её за руки — прямо за испачканные канифолью пальцы. — Ты гений! Ты понимаешь, что мы сделали? Мы только что превратили пишущую машинку в… в игровое устройство!

Наташа смеялась вместе с ним, и её лицо, обычно бледное от недосыпа, порозовело.

— Я просто подумала, что так будет красивее, — сказала она сквозь смех.

— Красивее? Это… это революция! — Олег сжал её ладони крепче. — Громов удавится от зависти, когда увидит. А Пашка… Пашка нам ноги целовать будет. Он же бредит «Луноходом». А теперь мы можем нарисовать нормальный кратер и трактор, а не цепочку из тире и подчеркиваний.

Смех постепенно стих, но они не разжали рук. В тишине лаборатории, под шум дождя, вдруг стало очень тесно. Лампа гудела, как большой шмель.

Олег посмотрел на их сцепленные руки. На её пальцы с короткими ногтями, на свои — с въевшейся в кожу чернотой от табака и металла.

— Знаешь, — сказал он, и голос его дрогнул, став глухим и низким. — Я раньше думал, что всё это… ну, мышиная возня. Что мы лепим из того, что было, и получится уродец.

Он поднял глаза на Наташу. Она смотрела на него серьезно, не отводя взгляда.

— А сейчас? — спросил она почти шепотом.

— А сейчас я думаю, что даже если у нас ничего не выйдет с комиссией… Если Белов нас разгонит… Это всё равно того стоило.

— Почему?

— Потому что я встретил тебя, — сказал Олег. Это прозвучало так просто и так страшно, что он сам испугался своих слов. Но отступать было некуда. Он был инженером-испытателем, его работа — выявлять истину. И это была истина.

— Ты… ты делаешь сигнал чистым, Наташа. Во всех смыслах.

Наташа подалась вперед. Очень медленно, словно давая ему время отстраниться или перевести всё в шутку. Но Олег не отстранился. Он потянулся к ней навстречу, неловко задев локтем подставку для паяльника. Пружина звякнула, но этот звук потонул в шуме крови в ушах.

Их губы встретились. Осторожно, неумело. Пахло канифолью, дешевым табаком «Родопи», остывающим чаем и дождем. Это был поцелуй двух уставших людей, которые нашли друг друга в лабиринте микросхем и проводов.

Когда они отстранились, Олег чувствовал, что задыхается, словно пробежал марафон.

— Только это… — прохрипел он, пытаясь вернуть остатки самообладания. — Липатову не говори.

Наташа улыбнулась, и эта улыбка осветила темную лабораторию лучше любой лампы. Она провела пальцем по его щеке.

— Почему?

— Потому что Липатов заставит нас писать объяснительную по поводу нарушения техники безопасности. «Поцелуи на рабочем месте допускаются только при наличии диэлектрического коврика», — передразнил он начальственный тон Сергея Дмитриевича.

Наташа тихо рассмеялась, уткнувшись лбом ему в плечо.

— Мы напишем ТУ, — прошептала она. — Технические Условия на счастье.

Олег обнял её одной рукой, а другой потянулся к тумблеру питания.

— Давай. Только сначала накрой плату чем-нибудь. Не дай бог кто увидит нашу «шахматку» раньше времени. Пусть это будет наш секрет. Пока что.

Он выключил монитор. Белая точка в центре экрана медленно угасла, растворяясь в темноте. Но темнота больше не казалась враждебной. В ней, под шум бесконечного осеннего дождя, рождалось что-то новое. Что-то гораздо важнее, чем просто ЭВМ.

Олег Тимофеев, циник и мизантроп, официально перестал существовать. На его месте сидел просто счастливый человек с грязными руками, который знал, что завтра, несмотря на все дефициты, комиссии и недосып, он придет сюда снова. Чтобы делать чудо. Вместе с ней.