Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 21. Дорога: Встреча на трассе

Августовский дождь на трассе М7 не шел — он висел в воздухе плотной, серой взвесью, превращая мир в акварель, написанную неумелой рукой школьника: размытые контуры деревьев, серые полосы асфальта, грязные кляксы машин. Стеклоочистители старенького мебельного фургона, в котором ехал Сергей Липатов, работали с гипнотическим скрипом: вжик-хр-р-р, вжик-хр-р-р. Этот звук, казалось, отсчитывал секунды до момента, когда у Липатова окончательно сдадут нервы.

Они стояли на обочине у безымянного кафе, больше напоминающего бетонный дот, временно переоборудованный под общепит. До Владимира оставалось километров тридцать, но водитель «мебельной будки», дядя Гриша, заявил, что «без горячего супа машина дальше не поедет». Это был тот самый «левый» рейс, организованный Морозовым через какие-то немыслимые коррупционные схемы с талоном на румынскую стенку. Липатов старался не думать о том, что сейчас он, ведущий инженер государственного КБ, сидит в кабине грузовика, доверху набитого контрабандным металлом и пластмассой, и жует сухую травинку, глядя на мокрую дорогу.

— Сергей Дмитрич, — Пашка Кузьмин, сидевший у окна, пошевелился. Его тельняшка, некогда бело-синяя, теперь приобрела равномерный оттенок графитовой смазки. — А если нас тут ГАИ прихватит? У нас же в кузове… ну, вы сами знаете. Почти полтонны «товаров народного потребления», которые ни в одну накладную не влезут.

Липатов снял очки и принялся протирать их платочком. Платок был грязным. Очки — грязными. Руки… Руки Липатова, которыми он привык держать только рейсфедер и логарифмическую линейку, сейчас напоминали руки забойщика в шахте. Въевшаяся в поры металлическая пыль, синяя изолента на указательном пальце, сбитые костяшки.

— Павел, — голос Липатова звучал глухо, как из бочки. — Если нас остановит ГАИ, я им покажу ТУ. У меня папка толщиной в кирпич. Там подпись Рябова, печать «Счетмаша» и согласование с пожарными. Бюрократия — это щит, Паша. Чем больше бумаги, тем меньше вопросов.

Липатов похлопал по тяжелому портфелю, который лежал у него на коленях. Внутри, помимо техзадания, покоились бесценные артефакты: акты о списании «неликвидной стеклотары», доверенности с тремя треугольными печатями и загадочная справка о «проведении полевых испытаний систем телеметрии». В советской системе координат этот ворох бумаг обладал магической силой — он превращал «хищение» в «эксперимент», а «левый рейс» — в «государственную необходимость».

— Знаешь, в чем секрет, Паша? — Липатов посмотрел на напарника поверх мутных очков. — Нужно писать так, чтобы инспектор ГАИ на третьей строчке почувствовал себя идиотом. Больше терминов, больше ссылок на закрытые постановления Совмина. Когда человек не понимает, что написано, он предпочитает не связываться. Для него мы не инженеры, мы — жрецы непонятного культа, за которыми стоит невидимая, но очень тяжелая рука Министерства.

— И эта рука сейчас держит нас за горло, — хмыкнул Кузьмин. — Потому что если мы не довезем это до понедельника, никакая печать Рябова нас не спасет от инквизиции в лице Белова.

— Ага, — хмыкнул Пашка. — Скажем, что везем стратегический запас клавиатур для инопланетян.

Дверь со стороны водителя распахнулась, впуская в душную кабину запах сырости и дешевого табака. Дядя Гриша, необъятный мужик в кепке-аэродроме, вытер усы рукавом.

— Ну чего сидим, интеллигенция? Пошли жрать. Там солянка — ложка стоит. И кофе есть. Ну, то есть, написано «кофе», а по вкусу — как будто жженые покрышки заварили. Но бодрит.

Липатов вздохнул. Желудок предательски сжался. Последний раз они ели тушенку в общежитии Калуги, когда солнце только вставало.

— Пошли, Паша. Война войной, а обед по расписанию.

Они вывалились из кабины прямо в лужу. Дождь мгновенно пропитал пиджак Липатова, сделав его тяжелым и холодным. Они побежали к кафе, хлюпая по грязи. Внутри было накурено так, что топор можно было вешать. Пахло кислой капустой, пережаренным маслом и мокрой шерстью. За липкими столами, покрытыми клеенкой в цветочек, сидели дальнобойщики — суровые мужики, похожие на медведей, разбуженных среди зимы.

Липатов и Пашка заняли столик у окна. Через мутное стекло, по которому змеились ручейки воды, была видна трасса. Машины проносились мимо с шипением, обдавая обочину фонтанами грязи.

— Две солянки и два кофе, — скомандовал Липатов подошедшей буфетчице, женщине с лицом, выражающим вековую скорбь русского народа. — И хлеба побольше.

Когда принесли еду, Пашка набросился на суп, как голодный волк. Липатов ел медленно, методично, словно выполнял чертеж. Он смотрел на свои руки, лежащие на клеенке. Эти руки создали пятьдесят модулей клавиатур за одну ночь. Надфилем. Вручную. Это было иррационально, дико, антинаучно. Но это работало. Он чувствовал странную, почти физическую связь с этими клавишами. Он знал каждый заусенец, каждую пружинку.

Вокруг них текла совсем другая жизнь. За соседним столом двое водителей в замасленных фуфайках громко спорили о качестве солярки на заправке под Вязниками. У стойки кто-то требовал «жалобную книгу», потому что в котлетах оказалось больше хлеба, чем мяса. Это был мир очередей, планов по валовому сбору зерна и вечерних новостей «Времени». И в этом мире их две машины выглядели бы абсурдно, если бы кто-то заглянул под брезент.

Липатов чувствовал себя водолазом, который ненадолго вынырнул на поверхность. Там, в глубине их КБ, шла борьба за наносекунды и логические уровни, здесь же главной ценностью был горячий суп и возможность доехать до города без пробитого колеса. Он вдруг остро осознал, насколько тонка та нить, на которой держится их прогресс. Одно неверное движение рулем, один занос на скользком асфальте — и всё то, что они считали «будущим», снова превратится в груду хлама, который буфетчица с усталыми глазами просто сметет в мусорный бак.

— О чем задумались, Сергей Дмитриевич? — Пашка подтолкнул к нему тарелку с хлебом.

— О хрупкости бытия, Павел. И о том, что солянка здесь подозрительно пахнет рыбой.

— Знаете, Сергей Дмитрич, — проговорил Пашка с набитым ртом. — А ведь мы крутые.

— Не говори глупостей, — отозвался Липатов, дуя на горячую жижу в чашке.

— Не, серьезно. Мы же завод нагнули. Рябова нагнули. Железо вывезли. Это ж как в кино про шпионов, только вместо микропленок — герконы.

Липатов хотел возразить, объяснить, что это называется «нарушение трудовой дисциплины» и «авантюризм», но промолчал. Потому что Пашка был прав. Они совершили невозможное.

В этот момент за окном, сквозь пелену дождя, прорезался свет фар. К стоянке, тяжело переваливаясь на ухабах, сворачивал еще один грузовик. Грязный, обшарпанный ГАЗ-53 с будкой, на которой едва читалась надпись «ХЛЕБ». У буквы «Л» не хватало нижней палочки, и получалось что-то неприличное.

Липатов замер с ложкой у рта. Он знал этот грузовик. Точнее, он знал, что такой грузовик должен существовать в природе. В схеме, которую рисовал Морозов на карте в КБ, стрелка из Александрова и стрелка из Калуги сходились именно здесь, под Владимиром.

— Паша, — тихо сказал Липатов. — Смотри.

Грузовик, чихнув напоследок выхлопной трубой, замер рядом с их мебельным фургоном. ГАЗ-53 с надписью «ХЛЕБ», покрытый коркой подсохшей дорожной грязи.

— Это же Олег! — Пашка чуть не поперхнулся солянкой. — Тимофеев! На «хлебовозке»! Он что, не стал ждать наш фургон в Александрове?

Липатов медленно поднялся.

— Похоже, наш «магнитный гений» решил, что мебельная будка — это слишком большой риск для его стекляшек. Самоуправство в чистом виде… Но, черт возьми, эффективное.

Они вышли на крыльцо. Дождь мгновенно превратил пиджак Липатова в тяжелый мокрый панцирь. Олег стоял у капота, пытаясь прикурить, пряча зажигалку в ладонях. Увидев Липатова, он широко осклабился.

— Встреча на Эльбе, Сергей Дмитриевич! — крикнул он, перекрывая шум дождя. — Извините, что сорвал логистику Морозову. Но ваш мебельный фургон в Александрове обещали только к вечеру, а Коля-Хромой — парень рисковый, согласился прохватить до Владимира за канистру бензина и доброе слово.

Липатов подошел ближе, разглядывая грязный борт ГАЗона.

— Вы понимаете, Олег, что это дезертирство? Морозов оплатил один рейс, а теперь у нас два палева на трассе вместо одного.

— Зато мои кинескопы не едут вперемешку с вашими железными рамами, — Олег кивнул на мебельный фургон. — У вас там полтонны стали, Липатов. На первом же ухабе мои трубки превратились бы в люминофорную пыль. А так — едем красиво. Стеклянный корпус отдельно, железные потроха отдельно.

Липатов нахмурился, глядя, как капли дождя разбиваются о грязный капот хлебовозки.

— Ты понимаешь, Олег, что Морозов ради этого фургона полжизни отдал? — он выразительно кивнул на мебельную будку. — Если бы Гриша за вами не заехал, нас бы по головке не погладили. Алексей Николаевич всё это планировал как единую цепочку.

— Да заехал бы он, — отмахнулся Олег, пуская дым в сторону серого неба. — Только ты представь: твои стальные плиты и мои вакуумные трубки в одном кузове. На наших-то дорогах. Довезли бы мы в лучшем случае груду металлолома. Твой фургон — это наш пропуск домой для железа, официальное прикрытие с путевым листом. А мой «хлебушек» — это страховка, чтобы нам было во что это железо втыкать. Так что Алексей Николаевич всё правильно сделал. Без его «крыши» и этой мебельной легенды нас бы первый же патруль на выезде из области вытряхнул. А так — мы просто попутный транспорт.

Липатов промолчал, признавая правоту Тимофеева. В этой безумной логистике мебельный фургон действительно служил «ледоколом», под прикрытием которого маленькая хлебовозка могла проскочить незамеченной.

— Три тысячи герконов, — Пашка гордо выставил вперед грязную ладонь. — И пятьдесят стальных клавиатур. Вечные!

Олег присвистнул, глядя на почерневшие, в мозолях и изоленте руки Липатова.

— Ты что, реально их сам доводил? Руками?

— Техпроцесс потребовал ручной корректировки, — сухо ответил Липатов, пряча кисти в карманы. — Допуски на литье в Калуге оказались… оптимистичными.

— «Вмешаться», — передразнил Олег, но без злобы. — Ладно, конспираторы. У нас тоже не все гладко. Один кинескоп разбили. Минус единица.

— Плохо, — машинально отметил Липатов. — Процент брака…

— Плевать на процент, — перебила Наташа. — И у нас есть идея. Олег придумал, как развязать видеовход. Оптроны.

— Оптроны? — Липатов нахмурился, переключаясь в режим инженера. — АОТ101? Они же медленные. Фронты завалят.

— А мы резисторами подтянем, — Олег вытащил из кармана маленький черный кубик с четырьмя ножками и подбросил его на ладони. — Зато никого не убьет током. Я проверял. Лично.

— В смысле? — не понял Липатов.

— Долгая история, — отмахнулась Наташа, бросив на Олега быстрый, тревожный взгляд. — Главное — мы едем. Все едем.

Повисла пауза. Дождь барабанил по крышам грузовиков, по капюшонам и кепкам. Две команды, два осколка одного большого замысла, встретились в точке сборки. Север и Юг. Стекло и Железо.

— Слушайте, — вдруг сказал Олег, ежась от холода. — А Морозов? Он во Владимире?

— Ждет, — кивнул Липатов. — Готовит плацдарм. Говорят, они там с Любой и Громовым какое-то чудо сотворили. Картинку стабилизировали.

— Чудо… — Олег сплюнул в лужу. — Чудо нам понадобится, когда мы будем все это в кучу собирать. У тебя клавиатуры, у меня экраны, у Морозова мозги. И все это сделано в разных городах, разными людьми, по разным чертежам. Знаешь, какой шанс, что оно заработает с первого раза?

— Нулевой, — честно ответил Липатов.

— Вот именно. Нулевой.

Олег посмотрел на трассу, уходящую в серую даль. Туда, где за пеленой дождя лежал Владимир.

— Но мы все равно поедем, да?

— У нас нет выбора, — сказала Наташа тихо. — Нас там ждут.

В этот момент дверь кафе распахнулась, и на крыльцо вышел водитель мебельного фургона, дядя Гриша, вытирая усы.

— Эй, орлы! Хватит мокнуть! Я доел. По коням!

Из кабины «Хлеба» высунулся Коля-Хромой.

— Гришка! Ты, что ль?

— Колька! — дядя Гриша расплылся в улыбке. — А я гляжу — номер знакомый. Ты чего, тоже в этот дурдом записался?

— Да вот, везу стеклотару для этих сумасшедших, — Коля кивнул на Олега. — Говорят, телевизор будут ломать.

— А мои железо прут. Мебель, говорят. Ага, мебель… Весит как танк!

Водители рассмеялись, обмениваясь понятными только им шутками про карбюраторы и дороги.

Липатов посмотрел на Олега.

— Давай так. Мы идем первыми. У нас машина тяжелее, дорогу пробивать будем. Вы за нами. Дистанция пятьдесят метров. Если что — моргай дальним.

— Есть, командир, — Олег шутливо козырнул. — Слушай, Серега… А у тебя пластырь есть?

— Нет. Изолента только.

— Сойдет. Палец ноет, сил нет. Ожег о паяльник, когда разъем перепаивал.

— А я порезал. Об корпус.

Они посмотрели друг на друга и вдруг рассмеялись. Нервным, коротким смехом людей, которые прошли через ад и выжили.

— Инвалидная команда, — резюмировал Пашка, дожевывая кусок хлеба, который он утащил из кафе. — Кибернетика на крови.

— По машинам! — скомандовал Липатов.

Наташа на секунду задержалась рядом с Олегом, когда Липатов и Пашка побежали к своему фургону.

— Ты как? — спросила она, касаясь его рукава.

Олег посмотрел на удаляющуюся спину Липатова.

— Знаешь, Наташ… Я думал, Липатов — сухарь. Бюрократ. А он… он вон какой. Руки видел? Он же там, в Калуге, реально пахал.

— Мы все пахали, Олег.

— Да. Но я не ожидал. Думал, только мы тут с ума сходим. Оказывается, это заразно.

Он открыл ей дверь кабины.

— Лезь. Холодно. Тетя Зина мне голову оторвет, если ты простудишься.

Через пять минут странный караван тронулся в путь. Впереди шел тяжелый мебельный фургон, разбрызгивая грязь широкими скатами. За ним, прихрамывая на левое заднее колесо, ползла «Хлебовозка».

В кабине мебельного фургона было тепло. Дядя Гриша включил печку.

— Нормальные ребята, — сказал он, кивая на зеркало заднего вида, где маячили фары «Хлеба». — Тоже с придурью, как и вы.

— Это коллеги, — ответил Липатов, глядя в окно. Дождь начинал стихать. Небо на горизонте, там, где был Владимир, чуть посветлело.

Он достал из кармана блокнот и огрызок карандаша.

— Паша, диктуй. Что нам нужно для сборки?

— Винты М3, — отозвался Пашка, устраиваясь поудобнее на сиденье. — Много. Штук двести. Гроверы, шайбы. Потом… провода монтажные. МГТФ.

— Записал.

— Спирт.

— Зачем?

— Платы протирать. И руки. И вообще… для снятия стресса.

— Спирт будет, — кивнул Липатов. — Морозов обещал.

В кабине «Хлеба» играла музыка. Коля-Хромой нашел какую-то волну, где крутили «Песняров».

«Вологда-гда-гда-гда…»

Олег курил, приоткрыв форточку. Дым вытягивало наружу, в мокрый мир.

— Наташ, — сказал он, не поворачивая головы.

— М?

— А ведь если мы это соберем… Если оно включится… Это же будет бомба.

— Будет, — согласилась она. — Только давай сначала доедем.

Олег нащупал в кармане оптрон. Маленький, холодный кусочек пластмассы. Он стал теплым от его руки.

— Доедем. Куда мы денемся.

Грузовики миновали указатель «ВЛАДИМИР — 30». Цифры на синем фоне были покрыты грязью, но читались отчетливо. Тридцать километров до финиша. Или до старта.

Липатов в первой машине закрыл глаза. Перед ним всплывали схемы компоновки. Корпус, плата, блок питания. Как уместить всё это так, чтобы оно не перегревалось? Вентиляционные решетки он пробил, но хватит ли конвекции?

— Сергей Дмитрич, спите? — спросил Пашка.

— Думаю.

— О чем?

— О потоках воздуха.

— Вы маньяк, Сергей Дмитрич.

— Знаю.

Трасса М7 стелилась под колеса серой лентой. Две машины везли будущее. Оно было разобрано на части, упаковано в грязные ватники, спрятано в коробки из-под обуви, пахло хлебом, маслом и потом. Оно было несовершенным, собранным «на коленке», вопреки всем правилам и инструкциям. Но оно было живым.

И где-то там, во Владимире, в душной лаборатории КБ-3, Алексей Морозов, наверное, уже расчищал столы для главной операции года. Операции «Интеграция».