Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 27. Штаб: Визит Белова

Августовское утро во Владимире имеет свойство быть обманчиво мирным. За окном, где-то в нормальной, человеческой реальности, дворники уже шуршали метлами по асфальту, разгоняя тополиный пух и окурки, а первые троллейбусы с сонным лязгом выползали на маршруты, развозя граждан строить светлое будущее.

Алексей Морозов стоял у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Его отражение — серое, с запавшими глазами и двухдневной щетиной — смотрело на него с немым укором. Он чувствовал себя часовым, которого забыли сменить на посту после ядерной войны.

Тишина в лаборатории была густой, почти осязаемой. Она пахла озоном так сильно, словно здесь только что прошла гроза или кто-то решил простерилизовать воздух в радиусе километра. К этому медицинскому аромату примешивался дух канифоли, запах остывающей пластмассы и тяжелое, мужское амбре от пяти немытых тел.

Морозов обернулся, окидывая взглядом поле битвы.

Зрелище было эпическим. Если бы сейчас сюда зашел художник-баталист, он мог бы написать полотно «Отдых после взятия Бастилии».

На сдвинутых в ряд стульях, укрывшись пиджаком, спал Сергей Липатов. Его лицо, обожженное ультрафиолетом до состояния вареного рака, даже во сне сохраняло выражение мученической ответственности. Одна рука свисала до пола, и пальцы иногда подрагивали — видимо, конструктор продолжал во сне сортировать герконы.

В углу, на куче ватников и старых промасленных спецовок, свернулся калачиком Пашка Кузьмин. Юный техник спал с открытым ртом, и по его подбородку текла слюна. Рядом с ним, привалившись спиной к стене и обняв, как родную, выключенную «Сферу», дремал Валера. Даже во сне он не выпускал из рук отвертку, словно боялся, что кто-то украдет его работу.

Евгений Громов и Люба Ветрова спали более аристократично — сидя за столами, положив головы на руки. Громов уткнулся носом в сгиб локтя, его волосы топорщились в лучах восходящего солнца. Люба спала напротив, и ее рука почти касалась руки Громова. Между ними, как алтарь, возвышался самодельный программатор и коробка с прошитыми микросхемами.

Пятьдесят ЭВМ. Пятьдесят стеклянных глаз, которые сейчас были погашены, но готовы вспыхнуть по первому требованию. Они стояли везде: на столах, на подоконниках, на полу. Черные корпуса, серые клавиши, экраны с подпиленными «ушами». Это была армия. И эта армия победила.

Алексей похлопал по карманам хотя бы леденца. Пусто. В горле пересохло еще три часа назад, когда Громов, шатаясь, нажал финальный «Сброс». Он вздохнул, подавляя желание разбудить кого-нибудь и спросить про заначку с чаем. Нет. Пусть спят. Они заслужили. Каждый час сна сейчас стоил дороже золота партии.

В коридоре послышались шаги.

Сначала Алексей решил, что это галлюцинация. В семь утра в корпусе НИИ должны быть только мыши и вахтер.

Но шаги были тяжелыми, уверенными. Это была не шаркающая походка уборщицы тети Вали и не торопливый бег лаборантов. Так ходят люди, которые знают, куда идут, и уверены, что их там ждут.

Подошвы дорогих ботинок печатали шаг по щербатому паркету.

Морозов напрягся. Сердце, которое еще минуту назад билось в режиме «энергосбережения», дало сбой и зачастило.

Он узнал эту походку.

Тук. Тук. Тук. Остановка.

Дверная ручка медленно поползла вниз.

Алексей метнулся к двери, перепрыгнув через ящик с обрезками проводов, но опоздал. Дверь открылась, впуская в спертый воздух лаборатории свежесть коридора и Виктора Петровича Белова.

Инструктор райкома выглядел так, словно только что сошел с плаката «Слава КПСС». Серый костюм сидел на нем безупречно, стрелки на брюках могли резать бумагу, а лысина матово отсвечивала в утреннем свете. На лацкане алел значок, папка в руках была пухлой и значительной.

— Доброе утро, Алексей Николаевич, — произнес Белов. Голос у него был тихий, но в акустике утреннего института он прозвучал как иерихонская труба.

Морозов приложил палец к губам, делая страшные глаза, и быстро выскользнул в коридор, пытаясь своим телом перекрыть проем.

— Тише, Виктор Петрович! Доброе утро. Не шумите, ради бога.

Белов удивленно приподнял бровь. Он остановился, не делая попытки прорваться внутрь, но его цепкий взгляд уже успел скользнуть поверх плеча Морозова, выхватив кусок интерьера: спящего на стульях Липатова и горы техники.

— У вас тут… тихий час? — осведомился он с легкой иронией. — Я думал, работа кипит. Сроки, знаете ли, поджимают. Первое сентября не за горами.

Алексей прикрыл дверь плотнее, чувствуя, как по спине течет холодная струйка пота. Вид у него был, мягко говоря, непрезентабельный: рубашка выбилась из брюк, галстук сбился набок, глаза красные.

— Работа не просто кипит, Виктор Петрович. Она уже выкипела и сейчас остывает. Мы закончили сборку партии в пять утра. Люди третьи сутки без сна.

Белов помолчал, изучая лицо Морозова. В его глазах, обычно холодно-внимательных, промелькнуло что-то похожее на интерес.

— В пять утра, говорите? — он постучал пальцем по папке. — Похвально. Энтузиазм — это хорошо. Но мне нужно убедиться лично. Есть сигнал, что у вас тут… — он замялся, подбирая слово, — технические сложности. Говорят, клавиатуры не работают, корпусов нет, а вы занимаетесь кустарщиной.

«Седых, — подумал Морозов со злостью. — Стучит, старая крыса. Подстраховывается».

— Слухи преувеличены, — твердо сказал Алексей. — У нас все по графику.

— Тогда вы не будете возражать, если я взгляну? — Белов мягко, но настойчиво отодвинул Морозова плечом. Это было движение ледокола, сдвигающего льдину. Сопротивляться было бесполезно.

Алексей обреченно вздохнул и открыл дверь.

— Только прошу вас… осторожнее. Там провода везде. И не будите их, если можно.

Белов вошел в лабораторию.

Он остановился на пороге, и его нос дернулся, втягивая воздух.

— Озоном пахнет, — заметил он. — Как в физиокабинете. Лечитесь?

— Производственная необходимость, — уклончиво ответил Морозов, следуя за ним по пятам.

Инструктор райкома двинулся между столами. Он шел медленно, аккуратно переступая через коробки с надписями «БРАК» и «ГОДНО». Его ботинки скрипели по полу, усеянному металлической пылью и обрезками изоляции.

Это была инспекция хаоса.

Белов видел всё.

Он увидел гору пустых консервных банок в углу.

Увидел осциллограф с еще светящимся экраном.

Увидел Левшу, который во сне чмокал губами и крепче прижимал к себе отвертку.

Увидел красное лицо Липатова.

Морозов шел следом, готовый в любой момент броситься на амбразуру. Он ждал разноса. Ждал криков о бардаке, о нарушении техники безопасности, о том, что советское учреждение превратили в ночлежку для бомжей.

Но Белов молчал.

Он подошел к столу, где спали Громов и Люба. Остановился.

Долго смотрел на спящего программиста, на его всклокоченные волосы, на огрызок карандаша, зажатый в руке. Потом перевел взгляд на Любу, на ее очки, лежащие рядом.

— Это Ветрова? — тихо спросил он. — Дочь профессора?

— Она самая, — кивнул Алексей. — Наш ведущий инженер-системотехник.

— Вижу, — Белов покачал головой. — Не ожидал. Думал, она… белоручка.

Он протянул руку и взял со стола одну из микросхем. Повертел ее перед глазами. Керамический корпус, стеклянное окошко посередине.

— А это что?

— Память, — пояснил Морозов. — ПЗУ. Мы перепрошивали их всю ночь. Вносили изменения в программный код для устранения дребезга контактов.

— Дребезга? — переспросил Белов.

— Физический недостаток герконов. Пришлось решать математикой.

Белов аккуратно положил микросхему обратно. Он провел пальцем по корпусу стоящей рядом «Сферы». Пластмасса была грубой, самодельной, покрашенной вручную, но теплой.

Инструктор наклонился к экрану ближайшего включенного монитора.

На сером люминофоре застыло одно слово:

Белов выпрямился. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в уголках глаз собрались морщинки.

— «Победа», значит, — пробормотал он. — Скромно.

— Это тест, — быстро сказал Морозов. — Проверка клавиатуры.

— Я понимаю, что не название романа, Алексей Николаевич.

Белов развернулся и пошел к выходу, так же аккуратно лавируя между спящими людьми и техникой. У двери он остановился и повернулся к Морозову.

Теперь они стояли лицом к лицу. Усталый, помятый инженер и свежий, выбритый партийный функционер.

— Знаете, Морозов, — сказал Белов, понизив голос до шепота. — Я ведь сюда ехал с приказом. О закрытии темы.

У Алексея похолодело внутри.

— Седых доложил, что вы сорвали сроки поставки комплектующих. Что у вас нет корпусов, а кинескопы… скажем так, добыты сомнительным путем. И что вместо ЭВМ у вас груда хлама.

— Это не хлам! — прошипел Алексей, забыв о субординации. — Это пятьдесят рабочих машин! Вы же видели! «Победа»!

— Видел, — спокойно согласился Белов. — И людей ваших видел.

Он кивнул в сторону спящего зала.

— Бардак у вас, Алексей Николаевич. Страшный бардак. Антисанитария. Режим нарушаете. Детали, небось, действительно ворованные?

Морозов молчал, сжимая кулаки.

— Но, — Белов сделал паузу, весомую, как кирпич. — Я вижу работу. Настоящую. Не бумажную, не для галочки. Я вижу, что люди здесь не за зарплату сидят. И не за премию.

Он вдруг улыбнулся — коротко, одними губами.

— Партия ценит такой подход. Это… по-нашему. По-коммунистически, если хотите. Через «не могу».

Белов полез во внутренний карман пиджака. Алексей дернулся, ожидая, что тот достанет приказ об увольнении.

Но Белов выгреб из кармана горсть «Взлетных» и протянул Морозову на раскрытой ладони.

— Угощайтесь, Алексей Николаевич. Вижу, вы на пределе.

Морозов дрожащими пальцами взял конфету и закинул в пересохший рот. Мятный холодок показался самым вкусным, что он пробовал за последние сутки.

— Спасибо, — выдохнул он.

— Не за что, — Белов спрятал оставшиеся леденцы. Его лицо снова стало каменным. — А теперь слушайте меня внимательно. Я этот приказ пока придержу. До первого сентября.

Он подошел вплотную, и его голос стал жестким, как металл, который пилил Левша.

— Я вам даю шанс. Но вы должны понимать: первого числа приедет комиссия из Министерства. И там буду не только я. Там будут люди, которым плевать на ваши красные глаза и стертые пальцы. Им нужен результат. Идеальный. Без сучка и задоринки.

Белов ткнул пальцем в сторону лаборатории.

— Если хоть одна из этих машин сбойнет… Если хоть одна кнопка западет… Если хоть один экран погаснет… Я вас не спасу. И никто не спасет. Полетите все. И вы, и этот ваш гений Громов, и дочь профессора, и мастер ваш. Волчий билет — это самое мягкое, что вас ждет. Хищение госсобственности в особо крупных размерах нам тоже припаять недолго. Вы меня поняли? И учтите, Морозов, — Белов остановился у самой двери, и его голос стал почти неслышным. — Я ведь в отчете для Первого написал, что комплектующие получены по линии спецпоставок из Александрова. Официально. Если на проверке выяснится, что это списанный брак с «ушами», подпиленными болгаркой… Мы с вами в одной камере этот дребезг контактов обсуждать будем. Теперь это и моя голова тоже.

Морозов смотрел ему в глаза. Страх ушел. Осталась только холодная, звенящая ясность.

— Я понял, Виктор Петрович. Все будет работать.

— Надеюсь, — кивнул Белов. — Не подведите, товарищи. Мы на вас смотрим.

Он повернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Шаги стихли в конце коридора.

Алексей остался стоять, прижимаясь спиной к двери. Он сполз вниз, на корточки, прямо на грязный пол.

Угроза не исчезла. Она просто обрела форму. Раньше это был абстрактный страх неудачи. Теперь это был конкретный Дамоклов меч с датой «1 сентября» на лезвии.

Пять дней.

У них есть пять дней, чтобы превратить этот героический колхоз в образцово-показательное изделие советской промышленности.

В лаборатории кто-то всхрапнул. Кажется, Пашка.

Морозов тяжело выдохнул, запрокинув голову к потолку, и закрыл глаза.

— Спите, — прошептал он. — Спите, смертники. Завтра начнется самое веселье.