Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 15. Штаб: Синхронизация

Очередной вечер тысяча девятьсот семьдесят восьмого года решил, что он не просто вечер, а испытательный полигон для проверки человеческого организма на термальную стойкость.

Даже к восьми часам жара в здании не спала, а лишь загустела, превратив воздух в лаборатории КБ-3 в вязкую субстанцию, пахнущую разогретым карболитом, пылью и дешевым табаком.

Евгений Громов ненавидел этот запах. И эту жару. На подоконнике, раскинув лопасти, надрывался старый вентилятор, чьих сил едва хватало, чтобы шевелить бумажные схемы, но никак не остужать разгоряченные тела. Рядом с вентилятором сиротливо стояла наполовину пустая стеклянная бутылка кефира с зеленой крышечкой из фольги, а на развернутой газете лежал надкусанный батон и размазанный по обертке плавленый сырок «Дружба». Это был их ужин, их обед и, вполне вероятно, их завтрак. Мошки, привлеченные светом настольной лампы, бились о горячий абажур, падали на листинги с кодом и добавляли в атмосферу ноты мелкого локального апокалипсиса.

И, в данный конкретный момент, Громов почти ненавидел телевизор «Рекорд-312», стоявший перед ним на верстаке.

— Ненавижу, — с чувством произнес он, обращаясь к серому экрану. — Ты, кусок кремниевого недоразумения. Ты, потомок вакуумного вырождения.

Экран в ответ равнодушно мигал. Изображение на нём было предательски четким — спасибо добытым транзисторам, — но вело себя как пьяный матрос на палубе в шторм. Белые, идеально прорисованные строки текста, которые должны были гордо возвещать о наступлении эры персональных вычислений, превратились в диагональные полосы, плывущие сверху вниз с тошнотворной регулярностью.

В углу лаборатории, за своим столом, сидела Люба Ветрова. В отличие от Громова, который уже давно избавился от свитера и сидел в помятой футболке, она сохраняла остатки этикета. Её белый халат был застегнут, но рукава закатаны до локтей, а строгий пучок волос начал распадаться, выпуская на свободу непослушные пряди. Она протирала очки краем халата, щуря близорукие глаза на безобразие, творящееся на экране. На её столе царил идеальный порядок хирурга: медицинский скальпель для перерезания дорожек, заточенная игла от шприца для прочистки отверстий от припоя, пинцеты разных размеров. Люба была виртуозом. Там, где другие ставили толстые «сопли» из припоя, она укладывала аккуратные, блестящие капельки, похожие на ювелирные украшения.

— Жень, не ругайся на технику, — тихо сказала она, откладывая очки. — Она чувствует. Знаешь, почему у нас брак бывает? Потому что на заводе собирают без души. Для них это просто план по валу. А мы каждую плату руками греем.

Громов посмотрел на нее. В мерцающем свете экрана, без очков, её лицо казалось беззащитным и удивительно мягким. Он вдруг подумал, что Люба, наверное, могла бы сейчас гулять в парке, есть мороженое в металлической вазочке, ходить в кино на новую французскую комедию. Вместо этого она дышит свинцом и канифолью.

— Любовь Анатольевна, — вздохнул он, откидываясь на спинку стула, — почему вы здесь? Вы же отличница. Красный диплом. Вас в любой «почтовый ящик» с руками бы оторвали, сидели бы сейчас в прохладном кабинете, чертили бы блоки питания для оборонки с допуском секретности и прибавкой к жалованью.

Она пожала плечами, и непослушная прядь снова упала на лоб.

— Потому что там — сплошные бумаги. Там всё давно придумано до нас. А здесь… — она кивнула на экран, по которому бежали кривые полосы. — Здесь мы делаем то, чего не должно было быть. И когда оно заработает… это будет наше. Я хочу видеть результат, Женя. Живой результат.

— Она чувствует только вольты и амперы, Люба, — огрызнулся Громов, пряча за цинизмом внезапно нахлынувшую нежность, и вытер пот со лба тыльной стороной ладони, испачканной в графите. — И сейчас она чувствует, что я близок к тому, чтобы познакомить её с кинетической энергией молотка.

Он снова склонился над клавиатурой телетайпа, который служил им временным терминалом ввода. Пальцы, привыкшие к жесткому ходу клавиш, выбивали дробь, похожую на пулеметную очередь.

— Это программное, — убеждал он сам себя. — Это должно быть программное. Временные параметры поехали. Циклы не сходятся. Где-то я промахнулся с тактами.

Громов снова полез в листинг программы. Код для ЦУБа выглядел как древнее заклинание. Сухие, рубленые команды, за которыми скрывалась магия управления электронным лучом.

Проблема была в том, что видеотракт, который они собрали — тот самый «Паук» с впаянными транзисторами КТ315Г, — был устройством примитивным до гениальности. У него не было собственной видеопамяти для буферизации, не было хитроумных импортных видеоконтроллеров. ЦУБ должен был сам, вручную, формировать каждый строчный и кадровый синхроимпульс.

Это был настоящий ад для программиста. Громову приходилось высчитывать такты процессора так, словно он был часовым мастером, собирающим уникальный хронометр. Если команда сложения занимала четыре такта, а переход — десять, он должен был вплести в эту математику выдачу байта на экран строго через каждые 64 микросекунды. Задержишься на такт — и пиксель сместится. Задержишься на три — строка уедет в сторону. И сейчас, судя по экрану, его идеальная математика рассыпалась, как карточный домик на сквозняке.

— Я добавлю две пустые команды в цикл задержки строчного гашения, — пробормотал Евгений, стуча по клавишам. — Это даст нам четыре микросекунды. Должно хватить, чтобы луч вернулся в начало строки.

Он нажал `ВВОД`. Программатор, гудя трансформатором, зашил новые байты в перепрограммируемое ПЗУ.

Евгений щелкнул тумблером «СБРОС».

Экран моргнул. Полосы дернулись, замедлили свой бег… и снова поползли вниз, теперь уже с наклоном в другую сторону.

— Да чтоб тебя! — Громов ударил кулаком по столу. Осциллограф С1-54, стоявший рядом, испуганно звякнул металлическим корпусом. — Теперь перелет! Я не могу попасть! На статичной картинке всё держалось, а в динамике, когда процессор нагружен кодом, циклы плывут! Между тремя и четырьмя тактами — пропасть!

Люба встала и подошла к нему. Её шаги были бесшумными. От неё пахло чем-то неуловимо цветочным, что странно диссонировало с запахом канифоли.

— Покажи осциллограмму, — попросила она, надевая очки.

Громов раздраженно ткнул щупом в точку, где сигнал «СИНХРО» смешивался с видеосигналом.

На круглом зеленом экране осциллографа плясала кривая линия.

— Вот, — сказал он. — Видишь этот пик? Это строчный импульс. А вот этот горб — это видеосигнал. Они накладываются. Уровень черного гуляет. Телевизор не понимает, где заканчивается строка и начинается гашение. Он думает, что черная буква — это команда на возврат луча.

Люба наклонилась ближе, почти касаясь плечом плеча Евгения. Он почувствовал тепло её тела и на секунду замер, забыв про такты и байты. Но Люба смотрела только на зеленый луч.

— Уровень компарации в телевизоре жестко задан, — задумчиво произнесла она. — А у нас выход с транзистора плавает от температуры. Жарко же. КТ315 — они термозависимые. Ты греешь процессор кодом, питание проседает, рабочая точка транзистора уходит. Ты программой это не поймаешь, Жень. Это физика.

— И что ты предлагаешь? — Громов откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Поставить кондиционер? Или переписать законы Ома?

— Нет, — Люба выпрямилась и посмотрела на него сверху вниз. В её глазах, обычно мягких, появился тот стальной блеск, который появлялся, когда она была уверена в своей правоте. — Нам нужно отрезать постоянную составляющую.

— Конденсатор? — скептически хмыкнул Евгений. — Ты хочешь развязать выход через ёмкость? Мы потеряем уровень черного. Буквы будут серыми на сером фоне.

— Не просто конденсатор, — Люба подошла к своему столу и начала рыться в кассетнице с деталями. — Мы сделаем цепочку восстановления постоянной составляющей. Диод и конденсатор. Клампер.

— Клампер… — Громов покатал слово на языке. — Звучит как название болезни. Люба, у нас нет места на плате. Это макет. Там и так «сопли» висят.

— Значит, повесим еще одну «соплю». Красивую.

Она вернулась с маленьким оранжевым диодом Д9Б и керамическим конденсатором, похожим на крошечную красную подушечку.

— Двигайся, — скомандовала она.

Евгений послушно отъехал на стуле в сторону, уступая место у «операционного стола».

Люба села, привычно перехватила паяльник. Её движения изменились. Исчезла застенчивость. Появилась точность хирурга. Она не дрожала. Она взяла бокорезы и решительно перекусила дорожку на плате видеоадаптера, прямо возле эмиттера выходного транзистора.

— Эй, полегче! — воскликнул Громов. — Это единственный рабочий экземпляр!

— Не мешай, — буркнула она, даже не обернувшись. — Лучше держи плату. Она елозит.

Евгений положил руки на края текстолита, фиксируя его. Он смотрел на её руки. Тонкие пальцы с короткими ногтями без маникюра. На указательном пальце правой руки — крошечный старый шрам от ожога паяльником. Профессиональная метка.

Люба работала «на весу». Это был высший пилотаж монтажа, или, как говорили в КБ, «архитектура птичьего гнезда». Она припаяла одну ножку конденсатора к транзистору, вторую оставила висеть в воздухе. К ней прицепила катод диода. Анод диода ушел на «землю».

Запахло канифолью — сладко и остро. Дымок тонкой струйкой поднимался вверх, огибая лицо Любы. Она дунула, разгоняя сизый туман.

— Теперь резистор, — пробормотала она. — Килоом на десять… Женя, дай МЛТ-0.125 на 10 кОм. Вон в той банке.

Громов, словно под гипнозом, протянул руку к банке из-под растворимого кофе, выудил оттуда крошечный коричневый цилиндрик и вложил его в протянутую ладонь Любы. Их пальцы соприкоснулись. Её кожа была горячей и сухой.

— Спасибо.

Еще пара точных движений жалом паяльника. Припой блеснул жидким серебром и тут же застыл матовой каплей.

— Готово, — Люба отложила инструмент и выдохнула. — Включай.

Евгений посмотрел на конструкцию. Выглядело это ужасно. Электронный «шалаш», висящий в воздухе на честном слове и силе поверхностного натяжения припоя. Но с точки зрения схемотехники… это было изящно.

Он потянулся к тумблеру питания. Сердце почему-то колотилось так, будто он запускал ракету на Байконуре.

Щелчок.

Экран «Рекорда» вспыхнул. Сначала появилась белая точка в центре, потом развернулась в прямоугольник.

Полосы побежали снова.

— Не работает, — выдохнул Громов с оттенком горького торжества. — Я же говорил, Люба. Это тайминги.

— Подожди, — Люба не сдавалась. Она взяла маленькую отвертку и потянулась к подстроечному резистору на задней панели телевизора — к ручке «Частота строк». — Диапазон захвата сместился. Сейчас…

Она чуть повернула шлиц. Полосы замедлились. Еще чуть-чуть. Они остановились, дрогнулии… замерли.

Изображение застыло, как влитое.

На сером фоне светились четкие, молочно-белые буквы. Никакого дрожания. Никаких искажений. Каждая буква стояла в своем знакоместе, как солдат в строю.

Громов моргнул. Он протер глаза тыльной стороной ладони. Картинка не исчезла. Она была идеальной. Лучше, чем на промышленных мониторах ЕС ЭВМ.

— Работает… — прошептал он. — Черт возьми, Люба, оно работает! Стабильно!

Он резко повернулся к ней. Люба сидела, устало улыбаясь, и потирала шею. В свете настольной лампы она казалась ему сейчас какой-то нереальной. Не просто сотрудницей. Не просто «товарищем Ветровой».

Эмоциональный импульс был быстрее логического анализатора. Евгений, забыв про субординацию, про свой цинизм и про то, что он весь в пыли, схватил Любу за плечи и притянул к себе.

— Ты гений, Ветрова! — рявкнул он ей прямо в макушку. — Ты настоящий, паяный гений!

Он крепко обнял её, чувствуя хрупкость её плеч под жесткой тканью халата. Это было объятие победителей. Гладиаторов, которые только что убили льва голыми руками.

Люба замерла. Её руки неуверенно поднялись, словно она хотела оттолкнуть его или, наоборот, обнять в ответ. Громов, словно очнувшись от удара током, резко отпрянул. Осознание ситуации накрыло его волной жара, похлеще летнего зноя. Он только что, в помещении режимного объекта, тискал коллегу.

Они стояли друг напротив друга. Между ними гудел вентилятор осциллографа и тихо светился экран с надписью «СФЕРА-80 ГОТОВА».

Люба поправляла очки, которые съехали на кончик носа. Её щеки заливал густой, темный румянец, видный даже в полумраке. Она смотрела куда-то в сторону, на банку с резисторами.

— Извини, — буркнул Евгений, чувствуя себя идиотом. Он сунул руки в карманы джинсов, чтобы спрятать их дрожь. — Нервы. Просто… ну ты видела? Как вкопанная стоит! Картинка!

— Видела, — голос Любы был ровным, но в нём звенела какая-то новая нотка. Она наконец подняла на него глаза. За стеклами очков плясали веселые искорки.

— Это называется «аппаратная фиксация уровня», товарищ программист. Не всё в этом мире решается кодом.

Евгений усмехнулся. К нему возвращалась привычная ирония — его броня.

— Ладно, — сказал он, доставая из кармана пачку «Явы». — Один-ноль в пользу железа. Но без моего кода этот твой клампер просто грел бы воздух.

— Симбиоз, — констатировала Люба, возвращаясь к своему столу и начиная наводить порядок в инструментах. — Как гриб и дерево.

— Кто из нас гриб? — подозрительно спросил Громов.

— Догадайся, — она спрятала улыбку, отвернувшись к окну.

Дверь лаборатории скрипнула. В проеме появилась фигура Алексея Морозова. Начальник выглядел так, будто сам только что разгрузил вагон с углем — уставший, с мешками под глазами, пиджак перекинут через плечо.

В этот момент дверь лаборатории приоткрылась, и вошел Алексей Морозов. Он замер на пороге, переводя взгляд с красного, взъерошенного Громова на смущенную Любу, а потом — на экран телевизора.

— Я не вовремя? — спросил он голосом, в котором не было вопроса.

— Наоборот, Алексей Николаевич, — Громов шагнул к «Рекорду» и широким жестом фокусника указал на экран. — Мы как раз хотели доложить. Операция «План Б» завершена успешно. Пациент жив, стабилен и готов к труду и обороне.

Морозов подошел ближе. Он вгляделся в светящиеся строки. Провел пальцем по стеклу кинескопа, словно не веря своим глазам.

— Не плывет, — констатировал он. — И четкость сохранилась, и дрожание ушло. Даже при перепаде яркости?

— Хоть прожектором свети, — гордо ответила Люба. — Транзисторы дали резкость, а привязка к уровню черного — стабильность. Теперь это настоящее ВКУ.

Алексей медленно кивнул. В уголках его глаз разбежались морщинки — признак редкой, искренней улыбки.

— После того как Александров нам официально отказал, — тихо сказал он, — я боялся, что придется выводить данные на лампочки.

А вы из мусора и смекалки собрали то, что нам нужно. Он посмотрел на своих инженеров.

Он посмотрел на своих инженеров. На эту странную пару — язвительного лохматого программиста и строгую девушку с паяльником.

— Спасибо, — просто сказал Морозов. — Теперь у нас есть полный комплект документации на переделку телевизоров. Вы спасли проект.

Громов хмыкнул, доставая сигарету, но не прикуривая.

— Мы просто хотели, чтобы у нас глаза не вытекли, шеф. Чистый эгоизм.

Люба молча улыбнулась Алексею, но её взгляд на долю секунды метнулся к Евгению. И в этом взгляде было что-то, чего раньше там точно не было.

— Всем спать, — скомандовал Морозов. — Завтра тяжелый день. Будем показывать это Седых. Пусть подавится своими лампочками.

…Когда они выходили из проходной, ночной город встретил их благословенной прохладой. Дневная жара отступила, оставив после себя густой запах политых поливальными машинами улиц и цветущей где-то за бетонным забором липы. Окна окружающих домов были темными — нормальные советские граждане давно спали, чтобы завтра утром по будильнику снова встать к станкам, кульманам и школьным доскам.

Громов шел чуть позади, глядя на силуэт Любы. Ветер слегка трепал её выбившуюся из пучка прядь. В этот момент он не думал о тактах процессора, о предстоящих битвах с Седых или о том, что они только что нарушили с десяток должностных инструкций. Он думал о том, что они вдвоем сотворили маленькое чудо внутри деревянной коробки старого телевизора.

Эпоха огромных гудящих шкафов ЕС ЭВМ, к которым допускали только жрецов в белых халатах по предварительной записи, заканчивалась прямо здесь, на этих пустых владимирских улицах. Начиналось что-то новое, дерзкое и свободное.

Громов достал сигарету, щелкнул зажигалкой, но так и не прикурил. Он догнал Любу, поравнялся с ней и просто пошел рядом. В тишине спящего города два безумно уставших инженера шагали в будущее, которое они сами же сегодня и спаяли.