Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 23. Сборка: Первый контакт

Утро в лаборатории КБ-3 наступало тяжелым, серым ощущением песка в глазах и привкусом окислившейся меди во рту.

Алексей Морозов проснулся от того, что тишина изменилась. Исчез храп Пашки Кузьмина, спавшего на горе поролона в углу, и сменился ритмичным, сухим шарканьем. Морозов с трудом разлепил веки. Шея затекла так, словно он всю ночь держал на плечах тот самый мебельный фургон.

За окном висела белесая хмарь — то ли туман, то ли заводской смог Владимира. В этом неверном свете лаборатория напоминала поле битвы после мародерства: столы, заваленные коробками, мотки проводов, напоминающие внутренности кибернетических чудовищ, и пустые банки из-под тушенки, сиротливо стоящие на краю верстака рядом с мензурками, в которых на дне еще плескались остатки вчерашней «Столичной».

Шарканье издавал Сергей Липатов.

Конструктор из Калуги сидел на единственном свободном табурете перед центральным монтажным столом. Он уже был в своем неизменном пиджаке, хотя галстук так и остался висеть на спинке стула, похожий на удавленную змею. Липатов протирал спиртом клавиши только что распакованной клавиатуры. Он делал это с нежностью, с какой реставраторы Эрмитажа касаются полотен Рембрандта. Ватка в его пальцах двигалась круговыми движениями.

— Не спится? — хрипло спросил Морозов, садясь на продавленном диване и разминая затекшую шею.

Липатов вздрогнул, но не прекратил своего медитативного занятия.

— Пыль, Алексей Николаевич, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Калужская пыль. Она везде. В порах пластмассы, в контактах. Если геркон засорится, дребезг будет такой, что программно не задавишь. Я должен быть уверен.

Из-под стола вылез Пашка. Его лицо украшал отпечаток рифленой подошвы чьего-то ботинка — видимо, спал он, уткнувшись щекой в обувь.

— Да работают они, Сергей Дмитрич, — зевнул он, рискуя вывихнуть челюсть. — Я ж их лично «звонил» перед упаковкой. Там контакт — зверь. Танком не переедешь.

В лаборатории началось вялое шевеление. Олег Тимофеев, спавший сидя, положив голову на стопку справочников, поднял мутный взгляд. Наташа Рогова, устроившаяся на двух сдвинутых стульях, поправляла прическу, используя в качестве зеркала темный экран выключенного осциллографа. Валера уже хозяйничал у трёхлитровой банки, пытаясь отверткой соскрести со спирали кипятильника вековую накипь.

— Ну что, — Морозов встал, разминая затекшую на жестком диване спину. — Пора, друзья.

Центральный стол освободили быстро, смахнув мусор в коробку. Это было похоже на подготовку к хирургической операции.

Справа стояло ВКУ — монитор в родном корпусе от «Юности», из которого Левша уже выпотрошил радиоканал, закрыв лишние отверстия пластиковыми заглушками. Экран смотрел в пространство слепым серым оком.

Валера работал с кинескопом осторожно, почти не дыша. Это была самая опасная часть сборки: нужно было посадить трубку в ложементы так, чтобы не возникло механического напряжения, иначе стекло могло лопнуть внутрь — имплозия в тесной лаборатории была бы равносильна взрыву гранаты.

— Наташа, придержи за конус, — скомандовал Валера. — Только за аквадаг не хватайся, пальцы испачкаешь.

Они затянули крепежные хомуты. Тонкое стекло горловины кинескопа беззащитно торчало из-под защитного кожуха. Олег уже готовил высоковольтный провод.

— Алексей Николаевич, — Олег обернулся к Морозову, — у нас там на аноде будет восемь киловольт. Если изоляция на самодельном трансформаторе подведет, «Сфера» превратится в электрический стул. Может, зальем умножитель эпоксидкой?

— Нет времени на сушку, — отрезал Морозов. — Используй лакоткань в три слоя и залей парафином. Для прототипа хватит.

Они работали молча, понимая, что сейчас объединяют две стихии: нежную микроэлектронику «Сферы» и грубую мощь высокого напряжения развертки.

А слева лежала будущая «Сфера». Пластиковый корпус был объединен с тяжелым металлическим основанием клавиатуры Липатова. Пока верхняя крышка была снята, и внутри виднелась плата с ЦУБом, памятью и блоком питания. Это был классический клавиатурный моноблок. От него к монитору тянулся толстый жгут видеокабеля.

— Соединяй, — скомандовал Морозов.

В наступившей тишине этот приказ прозвучал как «Ключ на старт».

Евгений Громов, единственный, кто казался бодрым (видимо, нервное напряжение перешло в фазу маниакальной активности), подошел к столу.

— Видеоканал подключен, — доложил он. — Питание пять вольт в норме. Двенадцать вольт на развертку — есть.

Липатов взял в руки жгут, выходящий из основания клавиатуры. Его пальцы слегка дрожали. Он поднес многоконтактную колодку к ответной части на плате ЦУБа.

— Сергей Дмитрич, может, тестером пройдемся по пинам сначала? — Валера с сомнением повертел в руках колодку разъема.

— Я в Калуге каждую кнопку прозвонил, Валера, — отмахнулся Липатов, — Герконы щелкают, сопротивление в норме. Давай включать, время идет. У нас пятьдесят машин, если каждую перед сборкой по часу звонить — к Новому году не закончим.

— Осторожно, Сергей Дмитрич, — прошептала Наташа. — Направляющие не сломай.

Щелк.

Звук соединения был сочным, плотным — внутренние межплатные разъемы не предназначались для частых переключений и входили с трудом. Липатов соединил клавиатуру с «мозгом» машины, превращая груду деталей в единый организм.

— Контакт есть, — выдохнул Липатов и отступил на шаг.

Все замерли. Семь человек в тесной комнате, пропитанной запахом пота и канифоли, смотрели на кучу железа, как язычники на идола, ожидая чуда.

— Включай, Женя, — сказал Морозов.

Громов щелкнул тумблером на блоке питания.

Сначала ничего не происходило. Потом внутри монитора тихонько запел строчный трансформатор — тонкий, комариный писк, слышный только на границе восприятия. Экран моргнул. По серому стеклу пробежала белая искра, затем поле засветилось ровным, чуть голубоватым светом.

Изображение дернулось, но тут же замерло, схваченное железной хваткой конденсатора.

В левом верхнем углу экрана появился мигающий курсор.

Прямоугольник.

Миг. Миг. Миг.

— Есть видео! — взвизгнул Пашка, но тут же зажал рот рукой.

— Синхронизация держит, — констатировал Громов, не отрывая взгляда от экрана. — Система в режиме ожидания ввода. Адрес буфера клавиатуры 0F00. Ждет прерывания.

Морозов почувствовал, как сердце, до этого бившееся где-то в горле, опустилось на место. Работает. Черт побери, оно работает. Видеосигнал чистый, буквы четкие (хоть пока и невидимые), ряби нет.

— Сергей Дмитриевич, — Морозов жестом пригласил Липатова к его творению. — Прошу. Первая фраза за вами.

Липатов побледнел. Он поправил очки, которые снова сползли на кончик носа, и осторожно, как пианист перед концертом, занес руки над клавишами.

— Что писать? — спросил он севшим голосом.

— Да что угодно, — улыбнулась Наташа. — Хоть «Мама мыла раму». Главное, чтобы буквы появились.

Липатов кивнул. Он выбрал клавиши.

«П». «Р». «И». «В». «Е». «Т».

В комнате повисла тишина. Тягучая, ватная, страшная тишина.

На экране ничего не изменилось.

Курсор продолжал равнодушно мигать в левом верхнем углу.

Миг. Миг. Миг.

Липатов нажал «ВВОД» — большую, фигурную клавишу, которой гордился особенно.

Тишина.

— Может, контакт плохой? — неуверенно предположил Олег. — Пошевели разъем.

Липатов, чье лицо начало приобретать цвет несвежей штукатурки, схватился за жгут и пошевелил его. С силой вдавил разъем в гнездо.

Нажал «А». «Б». «В».

Экран оставался чист.

— Не может быть, — прошептал он. — Я проверял каждую кнопку. Герконы замыкаются. Я тестером звонил…

Громов оттеснил его плечом и сам ударил по клавишам. Быстро, хаотично.

— Логика не видит прерывания, — сказал Громов холодным, чужим голосом. — ЦУБ считает, что клавиатуры нет. Вообще. Сигнал застревает где-то на входе дешифратора.

— Дай тестер, — резко сказал Валера=, выхватывая прибор из рук Пашки.

Он подошел к столу, грубо отодвинул Липатова и выдернул разъем.

— Схему давай. Распайку. Где чертеж?

Липатов дрожащими руками вытащил из папки замусоленный лист миллиметровки.

— Вот… Вот тут. Первый пин — питание. Второй — земля. Третий — строб…

Валера включил мультиметр в режим прозвонки. Щупы ткнулись в контакты разъема «папа», торчащего из клавиатуры.

— Нажми «Пробел», — скомандовал он Пашке.

Пашка нажал.

Прибор молчал.

— Нажми «Ввод».

Тишина.

Валера нахмурился. Он переставил щуп на другой конец ряда контактов.

— Жми.

Пиииииииииик!

Тонкий писк мультиметра прозвучал как приговор.

Валера медленно поднял глаза на Липатова. В его взгляде читалась смесь жалости и желания убить.

— Сережа, — сказал он ласково, и от этой ласки у Морозова по спине пробежали мурашки. — Ты когда схему распайки для своих калужских парней рисовал… Ты на колодку с какой стороны смотрел?

— Со стороны монтажа, — пролепетал Липатов. — Как в ГОСТе…

— В ГОСТе вид со стороны контактов, Сережа! — Валера швырнул жгут на стол. — Ты зеркально всё начертил! Они тебе пятьдесят штук по твоей шпаргалке и спаяли! Ты землю на питание подал, а строб на массу. Слава богу, я на блоке питания отсечку по току выставил на минимум, иначе вся плата ЦУБа сейчас бы уже превратилась в дымящийся текстолит.

Левша швырнул щупы на стол.

— Первый слева, если смотреть на «маму»! — рявкнул он так, что задрожали стекла в шкафах. — А у тебя «папа»! У «папы» нумерация идет в обратном порядке! Ты что, первый раз в жизни разъем СНП видишь? Зеркало, Сергей Дмитриевич! Ты спаял всю партию в зеркальном отражении!

Липатов осел на табурет, его лицо стало цветом больничной простыни.

— Зеркально… — прошептал он, глядя на свои забинтованные пальцы. — Я сам чертил схему распайки жгутов для монтажников в Калуге… Лично проверял по справочнику перед отъездом…

— В справочнике вид со стороны контактов, а ты паял со стороны монтажа! — Валера швырнул разъем на стол. — Хрестоматийная ошибка второкурсника! Ты подал двенадцать вольт питания прямо на входные триггеры ЦУБа. Слава богу, я на блоке питания отсечку по току выставил на минимум, иначе «Сфера» сейчас бы уже дымилась.

Липатов закрыл лицо руками. Это был не просто технический сбой, это был профессиональный позор. Человек, который годами учил молодых инженеров ГОСТам, сам попался в самую примитивную ловушку, просто потому что не спал четверо суток.

— Пятьдесят штук, — повторил он, и голос его сорвался. — Я лично проверял каждый провод. Я их увязывал в жгуты, заливал лаком… Мы с Пашкой до рассвета сидели, чтобы всё было «красиво».

Олег Тимофеев схватился за голову и начал тихо, истерически смеяться.

— Плюс на минус… Классика… Господи, какая классика…

Морозов смотрел на разъем. Тридцать два контакта. Тридцать два провода, аккуратно припаянных, заизолированных кембриками, увязанных в жгут. Работа, занявшая часы.

— Сколько у нас таких клавиатур? — спросил он тихо.

Липатов поднял на него глаза, полные слез.

— Пятьдесят. Мы сделали пятьдесят комплектов. Все распаяны по шаблону.

Повисла пауза. В ней можно было услышать, как седеют волосы. Пятьдесят клавиатур. Пятьдесят разъемов. По тридцать два контакта в каждом. Полторы тысячи паек. И все неправильные.

Это означало не просто ошибку. Это означало, что нужно срезать всё под корень, зачищать провода заново и перепаивать. Два дня работы. Адской, монотонной работы.

— Это катастрофа, — прошептал Пашка. — Нам нужно запустить всю партию, иначе Белов скажет, что мы кустари с одной самоделкой. А у нас три дня до показа. Мы физически не успеем перепаять полторы тысячи контактов!

Морозов подошел к столу. Он взял в руки «неправильный» разъем. Покрутил его. Металл холодил пальцы.

Усталость, которая давила на плечи, вдруг трансформировалась. Она сжалась, уплотнилась и превратилась в холодную, злую ярость. Ту самую рабочую злость, на которой строились плотины и запускались ракеты.

— Валера, — сказал Морозов. Голос его был спокойным, как бетонная плита. — Тащи паяльники. Все, какие есть.

— Алексей Николаевич, там работы на неделю… — начал было Левша.

— У нас нет недели. У нас есть сегодня и завтра.

Морозов обернулся к команде.

— Олег, Наташа — на зачистку проводов. Пашка — на лужение. Липатов…

Он посмотрел на конструктора, который сидел, закрыв лицо руками.

— Сергей Дмитриевич, прекратить истерику. Вы знаете распиновку лучше всех. Садитесь на контроль. Будете диктовать каждый пин. Ошибка исключена.

— Но мы же сдохнем, — тихо сказала Наташа. Она не спорила, просто констатировала факт.

— Сдохнем, — согласился Морозов, закатывая рукава рубашки. — Но сначала перепаяем.

Валера хмыкнул, глядя на начальника. В его глазах мелькнуло уважение.

— Ладно. Чего уж там. Где мой сорокаваттный? Паша, тащи канифоль, и побольше. Будем дымить.

Громов, который все это время молчал, глядя на мигающий курсор, вдруг подошел к столу.

— Я могу программно инвертировать биты данных, — сказал он задумчиво. — Но питание и землю так не перекинешь.

— Паяем, Женя, — отрезал Морозов. — Паяем.

Через десять минут лаборатория наполнилась запахом, который невозможно спутать ни с чем. Едкий, сладковатый дым сосновой канифоли. Сизые струйки поднимались к потолку, сплетались в клубы, создавая атмосферу какого-то техногенного святилища.

Вскоре в помещении стало нечем дышать. Семь паяльников, включенных одновременно, разогрели воздух до состояния сауны. К запаху канифоли примешивался запах жженой изоляции и пота. Морозов работал в паре с Громовым: Алексей срезал старые пайки, зачищая концы проводов скальпелем, а Евгений, матерясь сквозь зубы, насаживал новые кембрики.

— Главное — не перегреть контакты в колодке, — бормотал Валера, работая с ювелирной скоростью. — Пластик поплывет — разъем в мусор.

Наташа Рогова взяла на себя самую нудную работу — лужение. Она обмакивала концы тонких проводов МГТФ в спиртоканифольный флюс и касалась их жалом паяльника. Маленькие капли припоя серебристыми бусинками застывали на меди.

— Знаете, — вдруг сказала она, не отрываясь от работы, — я в Александрове видела, как собирают телевизоры на конвейере. Там у женщин руки двигаются как у роботов. А мы тут… как алхимики в подвале.

— Алхимики золото варили, — хмыкнул Олег, зачищая тридцатый по счету провод. — А мы варим будущее. Из дерьма, палок и зеркальных разъемов.

Липатов сидел в центре этого хаоса. Он не паял — у него слишком дрожали руки. Он выполнял роль живого ОТК: брал перепаянный разъем, внимательно изучал его под лупой и прозванивал каждый вывод мультиметром, сверяясь со схемой. Каждое «пиииик» прибора отдавалось в тишине комнаты победным гонгом.

Семь человек сидели вокруг столов. Слышалось только шипение припоя, стук кусачек и короткие, рубленые фразы:

— Третий готов.

— Кембрик дай.

— Олово кончилось.

— Держу.

— Паяй.

Первый разъем — тот самый, с опытного образца — переделали за сорок минут. Валера работал как автомат: нагрев, рывок, зачистка, флюс, касание, остывание.

Когда последний провод лег на правильное место, руки у Левши мелко тряслись.

— Пробуем, — сказал он, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

Липатов, который выглядел постаревшим лет на десять, снова взял разъем. Теперь он смотрел на него с ненавистью и страхом.

Щелк.

Громов снова щелкнул тумблером.

Писк трансформатора. Вспышка экрана. Мигающий курсор.

Миг. Миг.

Липатов протянул палец. На нем, поверх старой изоленты, появилось новое пятно ожога.

Он нажал клавишу «П».

На экране, в том месте, где мигал курсор, вспыхнула молочно-белая, состоящая из крупных пикселей буква.

«П».

— Есть! — выдохнул Пашка.

Липатов нажал «Р». «И». «В». «Е». «Т».

«ПРИВЕТ» — светилось на экране.

Простое слово. Шесть байт информации. Но для людей в этой комнате оно значило больше, чем полное собрание сочинений Ленина.

— Работает, — Морозов прислонился спиной к стене и сполз вниз, прямо на пол. Он достал зажигалку и щелкнул ей, просто чтобы занять руки. — Работает, зараза.

— Один готов, — сказал Валера, глядя на гору коробок с остальными клавиатурами. — Осталось сорок девять.

Липатов поднял голову. В его глазах, за толстыми стеклами очков, больше не было паники. Там горел тот же огонь, что и в жале паяльника.

— Следующий, — сказал он сухо. — Подавайте следующий.

За окном окончательно рассвело. День обещал быть долгим, жарким и полным едкого дыма победы.