Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 16. Калуга: Корпусная война

Калуга в июле плавилась, как плохой припой. Асфальт перед проходной завода «Счетмаш» стал мягким и податливым, сохраняя отпечатки подошв тысяч рабочих, прошедших здесь с утренней смены. Воздух был густым, дрожащим над крышами цехов, насквозь пропитанным тяжелыми запахами разогретого гудрона, машинного масла и той особой, пыльной сухостью, которая бывает только в промышленных зонах в середине лета.

Липатов сидел в приемной директора завода уже третий час.

Местная приемная представляла собой натуральное чистилище, обитое деревянными панелями цвета беспросветной тоски. Здесь царила Валентина — секретарь с монументальной прической, напоминающей архитектурные излишества сталинского ампира. Она печатала на машинке «Ятрань» с такой яростью, будто вбивала гвозди в крышку гроба чьей-то карьеры.

Сергей поправил очки. Дужка скользнула по влажной коже за ухом. Пиджак, который он, несмотря на жару, не снимал из принципа — статус советского инженера обязывал держать фасон при любой погоде, — превратился в парник. Рубашка прилипла к спине. Но Липатов сидел прямо, положив на колени пухлую папку с надписью «Дело №…».

В этой папке лежали чертежи, от которых сейчас зависело всё.

Неделю назад они с Пашкой добыли «органы» — дефицитные герконов, рассортированных прямо в их прокуренной комнате общежития. У них была начинка. Была схема. Но не было ни единой кнопки.

Завод категорически отказывался выделять пластмассу и литьевые мощности. «Лимит», — сказал начальник снабжения, глядя на Липатова как на пустое место. «Фонды выбраны», — отрезал главный технолог. «Идите к черту», — читалось в глазах директора Рябова, когда Сергей пытался поймать его у служебной «Волги».

Но Липатов презирал скандалы. Оппонентов он привык брать измором и безупречно составленной бумагой.

Он посмотрел на свои руки. Чистые, с аккуратно подстриженными ногтями. Совсем не такие, как у Пашки, у которого вечная траурная кайма под ногтями и мозоли от монтировки. Сергей вспомнил ту ночь в общежитии, когда они вдвоем фасовали гору дефицитных герконов. Пашка спал, уткнувшись лицом в подушку, а Липатов смотрел на свои перемазанные заводской пылью пальцы и удивлялся самому себе. Никаких мыслей о скандале, нарушении режима или самоуправстве. Только холодный прагматизм и чистый результат. Окружающий Пашку хаос оказался пугающе заразным, но управляемым, сработав как идеальный катализатор для ускорения их безнадежного проекта. Сергей, человек-инструкция, окончательно понял: инструкция — это лишь карта, а местность давно поменялась. И иногда, чтобы пройти болото, карту нужно пустить на растопку.

— Николай Петрович занят, — бросила Валентина, не прекращая пулеметную очередь по клавишам. — У него селекторное с министерством.

— Я подожду, — спокойно ответил Липатов.

Он достал из кармана носовой платок — уже третий за день, — промокнул лоб и снова положил руки на папку.

В рукаве у него имелся железобетонный козырь. Он точно знал, что в конце квартала у «Счетмаша» горят показатели по выпуску товаров народного потребления — ТНП. Это было проклятие всех оборонных и приборостроительных заводов. Сделал ракету — молодец, но где твои кастрюли? Сделал кассовый аппарат — отлично, но где детские игрушки? План по «ширпотребу» висел дамокловым мечом над премией всего руководства.

Дверь кабинета приоткрылась, оттуда высунулась голова начальника цеха пластмасс, красная и потная.

— Валя, воды! — хрипнул он и исчез обратно.

Валентина тяжело вздохнула, встала, взяла графин и поплыла в кабинет. Дверь на секунду осталась открытой. Оттуда донесся голос Рябова — густой, раскатистый бас, в котором звенели нотки истерики:

— …Да где я тебе возьму полистирол?! У меня план горит, а ты мне про лейки для огорода!

Липатов чуть улыбнулся уголками губ. Момент настал.

Когда Валентина вышла, он встал. Не резко, а плавно, с достоинством. Подошел к столу секретаря.

— Валентина Ивановна, — мягко произнес он. — Передайте, пожалуйста, Николаю Петровичу, что я могу решить его проблему с лейками. И с полистиролом. И с планом по ТНП.

Валентина замерла, не донеся руку до каретки пишущей машинки. Она смерила Липатова долгим взглядом поверх очков — впервые за три часа удостоив его осмысленного внимания и перестав считать элементом казенного интерьера.

— Вы серьезно?

— Абсолютно. Пять минут. Если я соврал — больше вы меня здесь не увидите.

Она колебалась секунду. Потом нажала кнопку селектора.

— Николай Петрович, тут этот… владимирский. Говорит, что знает, как закрыть план по ширпотребу.

Тишина в динамике длилась вечность. Потом раздался щелчок и усталый рык:

— Пусть заходит. Но если это опять про его железки — я его лично в прессе расплющу.

Кабинет директора завода «Счетмаш» Николая Петровича Рябова был похож на капитанский мостик корабля, идущего ко дну. Стол был завален чертежами, накладными, образцами бракованных деталей и пустыми стаканами из-под чая. В углу гудел напольный вентилятор, гоняя горячий воздух по кругу, но прохлады это не приносило.

Рябов сидел за Т-образным столом, расстегнув ворот рубашки и ослабив галстук. Он выглядел измотанным. Напротив него сидел начальник пластмассового цеха, похожий на провинившегося школьника.

— Ну? — Рябов поднял на Липатова тяжелый взгляд. — У тебя пять минут. Время пошло.

Липатов подошел к столу, не спрашивая разрешения сесть. Он положил папку перед директором и раскрыл её.

Внутри лежал не чертеж. Внутри лежал документ.

— Николай Петрович, — начал Сергей, и голос его звучал неожиданно твердо для человека, который провел три часа в коридоре. — Я изучил вашу отчетность по форме 1-ТНП за прошлый квартал. Вы не выполняете норму по выпуску товаров народного потребления на двенадцать процентов. Это лишение квартальной премии для всего ИТР и выговор по партийной линии лично вам.

Рябов побагровел.

— Ты что, ревизор? Ты кто такой, чтобы в моих отчетах копаться?

— Я инженер-конструктор, которому нужна пластмасса, — спокойно парировал Липатов. — И я предлагаю сделку.

С этими словами Липатов извлек из папки сложенный вчетверо лист ватмана и расстелил его прямо поверх директорских бумаг. На чертеже был изображен блок клавиатуры для «Сферы-80». Только вот подпись в угловом штампе гласила: «Приставка клавишная бытовая „Электроника“» вместо привычного «Узла ввода».

— Что это? — Рябов прищурился.

— Это ваше спасение, — Липатов ткнул пальцем в чертеж. — Смотрите. Вы утверждаете, что у вас нет литьевых мощностей на наши кнопки. Потому что все термопластавтоматы льют детали кассовых аппаратов «Ока». Но кассовый аппарат — это промтовар. А это… — он обвел рукой чертеж, — это Товар Народного Потребления.

Рябов хмыкнул, потянувшись за папиросой.

— И что? Пластмасса-то одна и та же. Лимиты не резиновые.

— А вот тут, Николай Петрович, начинается магия бюрократии, — Липатов позволил себе тонкую, почти хищную улыбку.

— Согласно постановлению Совмина номер 214, предприятия имеют право использовать отходы основного производства для выпуска ТНП сверх лимитов.

— Какие отходы? — вмешался начальник цеха пластмасс. — У нас отходы — стружка да обрезки.

— Именно, — кивнул Липатов. — Пластмассу мы берем из отходов литья кожухов ваших касс.

Рябов хмыкнул, прикуривая папиросу.

— Освоение? Двести железок и жменя пластмассы мне план не закроют. Это копейки.

— Это не копейки, Николай Петрович. Это «Высокотехнологичное устройство ввода бытовое». По номенклатуре Госснаба освоение нового сложного электронного ТНП дает вашему заводу повышающий коэффициент к отчетности. Бумажный вес этой разработки перекроет весь ваш недобор по ширпотребу. А мы вам дарим готовые ТУ и чертежи.

Начальник цеха пластмасс открыл было рот, чтобы возмутиться, но Рябов властным жестом заставил его замолчать. Рябов перестал барабанить пальцами по столу. В глазах директора зажегся хищный, цепкий интерес матерого номенклатурного работника, внезапно углядевшего спасительную бюрократическую лазейку.

— Продолжай, — скомандовал он.

— Мы оформляем эту партию как вашу опытную разработку, — чеканил Липатов. — Это дает вам: а) закрытие плана по ТНП за счет повышающего коэффициента, б) премию за экономию материалов, в) официально оформленное рацпредложение, под которое вы с чистой совестью выпишете себе квартальную премию. Взамен вы прямо сейчас даете команду инструментальному цеху выфрезеровать форму-времянку. И отлить на термопластавтоматах три тысячи пластмассовых толкателей для герконов. А колпачки с алфавитом мы возьмем готовые, от ваших электрических пишущих машинок. Ну и магниты со склада.

Рябов тяжело посмотрел на него.

— Железо и пластмассу дам, это мусор. Пружины выпишу. Но если вы у меня хоть один транзистор или геркон попросите — выгоню взашей. Электроника у меня фондируется до штуки.

— Нам не нужна ваша электроника, — невозмутимо ответил Липатов. — У нас всё своё.

Рябов молчал, барабаня пальцами по столу. Он просчитывал варианты.

— А документация? — спросил он наконец. — ТУ, технологические карты? На «изделие из отходов» тоже бумаги нужны. Мои технологи месяц будут рожать.

— Уже готово, — Липатов выложил на стол стопку прошнурованных листов. — Технические условия, технологические карты литья, пооперационные нормы времени. Всё подписано мной. Вам осталось только поставить визу «Утверждаю».

Рябов взял документы. Пролистал. Увидел безупречные шрифты, правильные штампы, идеальное соответствие ГОСТу. Это была работа маньяка-педанта.

— Ты сам это писал? — спросил он, глядя на Сергея с невольным уважением.

— Три ночи, — коротко ответил Липатов.

Директор откинулся на спинку кресла. Скрипнула пружина.

— Хитрый ты мужик, Сергей Дмитриевич. Вроде интеллигент, очки носишь, а хватка как у бультерьера.

— Диалектика, Николай Петрович, — Липатов едва заметно улыбнулся, поправляя очки. — Бытие определяет сознание, а фондовый дефицит обостряет инстинкты. Так что? Подписываем?

Рябов посмотрел на начальника цеха.

— Гена, зови Петровича. Пусть готовят штампы. Малую линию остановить, перенастроить на «отходы». Чтобы к утру первая партия лежала на складе.

— Но план по кассам… — заикнулся было Гена.

— План по кассам подождет! — рявкнул Рябов, подписывая ТУ размашистым росчерком. — Тут люди государственное дело делают. И нас из задницы вытаскивают.

Он протянул подписанные бумаги Липатову.

— Держи. И скажи своему… лохматому, с рукой обожженной… Кузьмину, да? Скажи ему, пусть больше не лезет в мои станки без спросу. А то я его главным механиком назначу, вовек не отмоется.

Липатов бережно убрал бумаги в папку. Его руки чуть дрожали — напряжение последних дней выходило наружу.

— Передам, Николай Петрович. Обязательно передам.

Когда он вышел из кабинета, в приемной было так же душно. Но теперь этот воздух казался ему сладким. Он шел по коридору, прижимая папку к груди, и чувствовал себя полководцем, выигравшим генеральное сражение без единого выстрела. Только маневрами.

Он вспомнил Пашку. Тот сейчас, наверное, снова копается в какой-нибудь куче мусора, ища сокровища. «Мы отличная команда», — подумал Сергей? — «Он находит грязь, а я превращаю её в золото. Симбиоз. Как канифоль и припой».

Владимир. Лаборатория КБ-3. То же время.

Жара добралась и до Владимира, превратив лабораторию в духовку. Окна были распахнуты настежь, но это не помогало — с улицы тянуло только раскаленным асфальтом и тополиным пухом, который лез везде: в нос, в чай, в клавиатуры.

Люба Ветрова сидела за своим столом, пытаясь сосредоточиться на разводке печатной платы видеоконтроллера. Карандаш скользил во влажных пальцах. Ей хотелось снять халат, но строгие правила НИИ и присутствие мужчин не позволяли таких вольностей.

— Люба, — раздался голос над ухом.

Она вздрогнула и подняла голову. Рядом стоял Евгений Громов. Он выглядел как человек, который только что вылез из центрифуги — взлохмаченный, с безумным блеском в глазах и пятном от паяльной пасты на щеке.

— Что случилось? — тревожно спросила она. — Опять синхронизация видеотракта поплыла?

— Нет, — Громов мотнул головой. — Синхронизация стоит как вкопанная. Твоя схема держит её мертвой хваткой. Я по другому поводу.

Он держал руки за спиной, загадочно улыбаясь.

— Сегодня день какой-то… знаменательный, — сказал он. — Я подумал, что негоже даме сидеть без внимания.

— Громов, ты перегрелся? — Люба подозрительно прищурилась, поправляя очки. — Какое внимание? Работы по горло.

— А вот такое.

Евгений резко выбросил руку вперед. В кулаке он сжимал странный предмет.

Это был своеобразный техногенный букет.

Пучок резисторов МЛТ-0.5 — тех самых, пухлых бордово-красных цилиндриков с серебристыми полосками маркировки, которые вечно числились в жутком дефиците у снабженцев. Их жесткие луженые ножки были хитро и плотно переплетены, образуя блестящий металлический «стебель», а сами корпуса выгнуты так, что напоминали лепестки фантастического цветка. В центре композиции гордо торчал крошечный желтый светодиод АЛ102, словно светящаяся тычинка. Пахло от подарка родным советским текстолитом и легким флером спирто-канифольного флюса.

— Вот, — гордо сказал Громов. — Гербарий эпохи развитого социализма. Дарю. Не вянет, не требует воды, номинал — 4.7 килоома. Самый ходовой.

Люба смотрела на этот «букет», и её брови ползли вверх. Она знала, сколько стоит эти резисторы на радиорынке. И знала, что Громов, наверное, потратил час рабочего времени, чтобы скрутить эту конструкцию, не обломав выводы.

— Ты идиот, Женя, — сказала она, но в голосе не было злости. Только теплая, сдерживаемая смешинка. — Это же порча компонентов. Седых увидит — убьет.

— Седых не увидит, — подмигнул Громов. — А если увидит, скажем, что это новая объемная схема. Трехмерный монтаж. Японская технология.

Люба фыркнула, не выдержав. Она осторожно взяла «букет» из его рук. Металл был теплым.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Очень… практично. Если что, распаяю на запчасти.

— Эй! — возмутился Евгений. — Это искусство! Вандализм!

— Иди работай, художник, — она махнула рукой, прогоняя его.

Громов, довольный произведенным эффектом, ретировался к своему «Рекорду». Люба огляделась по сторонам. Никто не смотрел. Она быстро открыла ящик стола, отодвинула коробку с чертежными инструментами и положила туда «букет», устроив его на мягкой подложке из поролона.

Она закрыла ящик и снова взялась за карандаш. Линии на чертеже почему-то стали получаться ровнее, а жара — чуть менее невыносимой.

Калуга. Вечер.

Липатов вышел из проходной завода. В руках у него, кроме папки, был тяжелый сверток, завернутый в промасленную бумагу. Первая тысяча толкателей. Еще теплые после станка. Пластик приятно холодил руку через бумагу, но Сергей знал, что внутри он горячий.

На нагретой за день деревянной скамейке в сквере, развалившись и закинув ногу на ногу, сидел Пашка Кузьмин. Он сосредоточенно грыз эскимо, а тающий на солнце шоколад предательски капал прямо на его многострадальную тельняшку.

Увидев Липатова, Пашка вскочил, едва не выронив деревянную палочку.

— Ну?! — крикнул он. — Сергей Дмитрич, не томи! Выбили?

Липатов подошел к нему, сохраняя непроницаемое выражение лица. Поставил сверток на скамейку. Медленно развернул бумагу. На солнце блеснула пластмасса. Идеально ровные, отлитые толкатели. С аккуратными направляющими и четкими гранями. Пашка присвистнул. Он провел пальцем по пластику, как по капоту дорогой машины.

— Ух ты… Ну вы даете, начальник. Это же… это же вещь!

— Это «изделие из отходов производства», Павел, — назидательно произнес Липатов, но глаза его смеялись за стеклами очков.

— Товар народного потребления.

— Да хоть горшок ночной, — отмахнулся Пашка, хватая деталь. — Главное — ровные! И без облоя!

Сюда герконы встанут идеально, нигде клинить не будет… Сергей Дмитрич, да у нас клавиатуры будут лучше, чем на пультах управления ракетами!

— Мы не короли, Паша. Мы снабженцы, — Липатов сел на скамейку и вытянул гудящие ноги. — А это хуже. Но… — он снял очки и протер их платком, — сегодня мы победили.

— Рябов подписал?

— Подписал. И, кстати, просил передать, — Сергей сделал паузу, — что если ты еще раз сунешься к его станкам, он тебя главным механиком сделает. В наказание.

Пашка расхохотался, пугая голубей.

— Не, на это я не согласен! Я птица вольная. Мне бы паять да ломать… то есть, чинить.

Липатов смотрел на заходящее солнце, отражающееся в новеньком стальном корпусе. Война за тело ЭВМ была выиграна. Теперь предстояло самое сложное — собрать всё это воедино, вдохнуть душу в железо и заставить работать.

— Собирайся, Паша, — сказал он, вставая. — Нам еще две тысячи штук упаковывать.

— Контрабандой? — с надеждой спросил Кузьмин.

— Исключительно, — кивнул Липатов. — В рамках социалистической законности.