Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 34. Банкет: Кефир и пряники

Вечер опустился на территорию НИИ «Электронмаш» синим бархатным куполом. В лаборатории КБ-3 было непривычно, даже пугающе тихо. Исчез гул пятидесяти трансформаторов, перестал щелкать сотнями герконов воздух, выветрился едкий запах горелой канифоли, уступив место запаху старой пыли и остывающего асфальта, который втягивал внутрь старенький вентилятор в форточке.

Комната казалась огромной и пустой. Вдоль стен, где еще утром громоздились штабеля серых коробок со «Сферами», теперь сияли проплешины чистого линолеума, окруженные залежами металлической стружки и обрезками проводов. Это было похоже на поле битвы, с которого вывезли раненых и трофеи, оставив только уставших победителей.

Алексей Морозов сидел на краю своего стола, болтая ногой. Он смотрел на команду и ловил себя на мысли, что впервые за месяц видит их лица, а не маски, искаженные усталостью, гневом или отчаянием.

— Ну что, товарищи заговорщики, — нарушил тишину Валера. Он сидел верхом на стуле, положив подбородок на спинку. Его руки, обычно черные от машинного масла и металлической пыли, сегодня были неестественно, до красноты отмыты хозяйственным мылом. — Живы будем — не помрем?

В центре комнаты, сдвинув два стола, они соорудили импровизированный банкетный зал. Вместо скатерти постелили обратную, чистую сторону неудачных чертежей клавиатуры (Липатов сначала дернулся было защищать документацию, но потом махнул рукой).

На бумаге, среди карандашных набросков и пятен от кофе, возвышался трофей.

Это была коробка с тортом «Полёт». Безе с орехами, крошащееся от одного взгляда, приторно-сладкое, дефицитное чудо советской кулинарии.

— Я-то, грешным делом, настраивался на кефир с пряниками, — Громов с вожделением принюхался к коробке, — а тут, товарищи, настоящий «Полёт». Жизнь-то, кажется, налаживается.

Рядом, как снаряд главного калибра, стояла бутылка «Советского шампанского». Полусладкое. На этикетке золотом горели медали, полученные винзаводом в какие-то незапамятные времена.

— От Виктора Петровича, — с кривой усмешкой пояснил Громов, кивнув на бутылку. — Лично секретарша занесла. Сказала: «За успешное начало учебного года и отсутствие звонков из Горкома».

— Отсутствие звонков — это нынче валюта, — хмыкнул Алексей. — Открывай, Жень.

Громов подошёл к бутылке с видом сапёра, обезвреживающего мину. Штопора, разумеется, в лаборатории не водилось. Зато водился полный набор инструментальной стали.

— Технический спирт мы пили, тормозную жидкость… не пили, но видели, кто пил, — бормотал программист, сдирая фольгу кусачками-бокорезами. — А вот шампанское в КБ — это, знаете ли, буржуазное разложение.

Он ловко поддел проволочную уздечку мюзле отверткой. Хлопок получился негромким, интеллигентным. Дымок вырвался из горлышка и тут же был подхвачен тягой вентиляции.

Разливали в то, что нашли. Алексею достался граненый стакан в подстаканнике, Любе — чистая химическая мензурка с рисками объема, Валере — его личная эмалированная кружка со сколом, Громов взял себе стаканчик из-под сметаны, который неизвестно сколько жил на подоконнике.

Наташа и Олег делили одну чайную чашку на двоих, передавая её друг другу, как трубку мира. Пашка Кузьмин, самый младший, скромно притулился с банкой из-под майонеза.

— Ну, — Алексей поднял свой стакан. Подстаканник звякнул, ударившись о пуговицу манжеты. — Давайте без пафоса. За то, что мы не сели. Ни в лужу, ни… в другие места.

— За физику, — тихо добавил Липатов. Он стоял у окна, держа в руке чашку с отбитой ручкой. Пиджак его висел на спинке стула, галстук был ослаблен на два сантиметра — неслыханная вольность для Сергея Дмитриевича. — И за сопромат. Который выдержал то, что мы сделали с корпусами.

— За дырки! — рявкнул Левша, чокаясь кружкой с мензуркой Любы так, что стекло жалобно дзынькнуло. — За сорок, мать их, дырок в каждой крышке!

Они выпили. Теплое, шипучее вино ударило в голову почти мгновенно — сказывались бессонные ночи и пустые желудки.

Затем настал черед «Полёта». Резать его ножом было бесполезно — безе взрывалось крошками, разлетаясь по всему «столу». Поэтому торт просто ломали руками, передавая куски, похожие на обломки айсберга, испачканные кремом.

Алексей откусил кусок приторно-сладкого безе. Сахар скрипнул на зубах. Вкус детства, вкус праздника, вкус победы.

— А помните, — вдруг сказала Люба, слизывая крем с пальца и тут же смущаясь этого жеста, — как вы рассказывали про ту ночь в Калуге? Как вы с Пашкой герконы проверяли?

Она посмотрела на Пашку. Тот покраснел, чуть не поперхнувшись куском торта.

— Я думал, Липатов меня убьет тогда, — признался Пашка, прожевав. — Когда я коробку перевернул.

Сергей Дмитриевич, который в этот момент протирал очки краем рубашки, замер. На его лице, обычно напоминающем гипсовую маску скорби по несовершенству мира, вдруг проступило что-то живое. Уголки губ дрогнули.

— Я хотел, Паша, — серьезно сказал Липатов. Голос его звучал ровно, как дикторский текст. — Я уже прикидывал, как оформить акт списания стажера. Пункт три, параграф восемь: «Утилизация вследствие производственной необходимости». Но потом вспомнил, что у нас нет формы для списания биологических объектов. Пришлось оставить тебя в живых.

В лаборатории повисла секунда тишины, а потом грянул хохот. Смеялся Громов, запрокинув голову и чуть не падая со стула. Смеялся Левша, хлопая себя по коленям. Даже Олег, обычно сдержанный, фыркнул в чашку, обдав Наташу брызгами шампанского.

Липатов улыбался. По-настоящему. Мелкой сеткой морщинок вокруг глаз, расслабленными плечами. Это было сродни тому, как если бы заговорил памятник Дзержинскому на площади.

— А лезвие? — подхватила Наташа, вытирая слезы смеха. Она сидела рядом с Олегом, и Алексей заметил, как рука Олега, лежащая на столе, накрыла её ладонь. Не властно, а бережно. И Наташа не убрала свою. — Сергей Дмитриевич, вы же преступник! Рецидивист! Как вы виртуозно шестерку на пятерку переправили в паспорте двадцать седьмого номера!

— Это была не подделка, — парировал Липатов, надевая очки и возвращая себе крупицу важности. — Это была… каллиграфическая коррекция реальности. Документ должен соответствовать истине. Если истина — это пятерка, а штамп ошибочно выбил шестерку, значит, виноват штамп, а не мы. Я просто восстановил мировую гармонию лезвием «Спутник».

— Гармония лезвием «Спутник», — повторил Алексей, глядя на пузырьки в стакане. — Хорошее название для мемуаров.

Он смотрел на них и чувствовал, как внутри разжимается пружина, скрученная в тугой узел еще в марте, когда в этих пустых стенах только начиналась их безумная гонка.

Они сидели в мягком полумраке лаборатории — измотанные, но преображенные этим финальным рывком, со следами праздничного крема на рукавах. Липатов, хранитель идеального порядка, для которого истина всегда была острее лезвия «Спутник». Громов, скептик с горящими глазами, верящий в логику чистого кода больше, чем в любые лозунги. Валера, чей суровый талант заставил грубую сталь и своенравный пластик подчиниться воле созидателя. Тихая Люба, в чьей внешней хрупкости скрывалась воля прочнее любого металлического каркаса. Олег и Наташа, чье безмолвное единство стало надежнее любой заводской пайки. И Пашка — будущее этой комнаты, уже примеряющее на себя их общую судьбу.

Это была уже не просто лаборатория КБ-3. Не просто штатные единицы в ведомости Седых.

Это была банда.

В 2024 году таких называли бы «стартапом», «дрим-тимом» или еще каким-нибудь модным словом. Здесь, в 1978-м, для этого не было названия. Но Алексей знал: то, что они сделали за этот месяц, связало их крепче, чем подписки о неразглашении. Они вместе нарушали законы физики, логики и Уголовного кодекса РСФСР (в части служебного подлога и мелких хищений) ради одной цели.

— А что завтра? — спросил вдруг Олег. Веселье чуть поутихло.

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неизбежный, как понедельник.

— Завтра, — Алексей поставил пустой стакан на чертеж. — Завтра Седых потребует отчет. Потом приедет Белов и спросит, когда мы сможем выпустить тысячу штук. Потом завод скажет, что у них нет пластмассы. Потом снабжение скажет, что герконы кончились и больше не будет.

— Умеешь ты, Леха, тост сказать, — буркнул Левша, отламывая еще кусок торта. — Прямо жить хочется.

— Я к тому, Валера, — Морозов обвел их взглядом, — что школа была только пробой сил. Мы открыли дверь, которую уже не получится закрыть, и теперь нам придется бежать вдвое быстрее, чтобы не отстать от собственного будущего.

— Ну, бегать мы умеем, — Громов потянулся, хрустнув суставами. — Особенно от вахтеров с несунами.

— А код? — спросила Люба. — Женя, ты же говорил, что антидребезг съел всю память. Если мы захотим добавить полноценную запись на магнитофон и верификацию данных…

— Найдем место, — отмахнулся Громов, но глаза его уже загорелись профессиональным азартом. — Я там пару циклов оптимизирую. Ещё немного урежем тест ОЗУ при старте, никто все равно не заметит.

— Заметят, — возразил Олег. — Я замечу.

— Ты зануда, Тимофеев.

— Я инженер-испытатель. И занудство прописано в моей должностной инструкции.

— А я, — вдруг сказал Пашка, — я хочу сделать рукоятку управления. Манипулятор, как у буржуев.

Все посмотрели на него.

— Чего? — не понял Левша.

— Ну… ручку такую. Чтобы курсором управлять. Я в журнале видел, у буржуев есть. Для игр. А то на кнопках неудобно в «Луноход» играть.

— Игр у нас нет, — отрезал Липатов. — Это серьезная вычислительная машина.

— Будут, — тихо сказал Алексей. — Будут, Сергей Дмитриевич. И манипулятор будет. Паша, нарисуй эскиз. Валера посмотрит, может, из ручки КПП от грузовика можно что-то выточить.

Левша хмыкнул, оценивающе глядя на стажера.

— Из КПП грубо. Там ход большой. А вот если взять тумблер авиационный, да пружины помягче… Зайди ко мне завтра в макетку, салага.

Шампанское закончилось. Торт был уничтожен, оставив на чертежах жирные пятна и крошки. За окном совсем стемнело, и фонарь во дворе НИИ отбрасывал на стену лаборатории длинные тени ветвей клена, похожие на сложные электрические схемы.

Алексей встал.

— Всё. По домам. Всем спать. Завтра в девять ноль-ноль планерка. Будем решать, как жить дальше.

— В девять? — простонал Громов. — Имейте совесть, Алексей Николаевич. Дайте хоть раз выспаться.

— В девять пятнадцать, — смилостивился Морозов. — И, Женя… спасибо. За исправление. Без него мы бы там опозорились.

Громов смущенно дернул плечом, пряча улыбку в воротник свитера.

Они расходились медленно, нехотя, словно боялись, что стоит им выйти за порог — и магия рассеется, снова превратив их в чужих друг другу людей.

Олег помог Наташе надеть плащ. Он сделал это так естественно, словно делал это уже тысячу раз. Наташа поправила ему воротник рубашки. Липатов аккуратно, до миллиметра, сложил листы с пятнами от торта и отправил их в урну — порядок должен быть во всем.

— До свидания, Алексей Николаевич, — Люба задержалась в дверях. — Знаете… это был лучший день рождения проекта.

— Иди, Люба. Отдыхай.

Когда за последним сотрудником закрылась дверь, Алексей остался один.

Он подошел к окну. Во дворе, под желтым светом фонаря, он видел, как группа распадается. Олег и Наташа пошли в одну сторону, к остановке троллейбуса. Громов и Левша — в другую, видимо, решив «догнать» победу пивом в ларьке, если тот еще работал. Липатов шагал прямо, как по линейке, исчезая в темноте.

Алексей потер виски. Голова гудела, но это была приятная тяжесть.

Он посмотрел на свои руки. Пальцы всё ещё мелко подрагивали от многодневного напряжения.

— Хватит загонять себя, Морозов, — сказал он тишине. — Тебе еще в двадцать первый век возвращаться. Здоровье пригодится.

Он выключил свет. Щелчок выключателя прозвучал как точка в конце главы.

Лаборатория погрузилась во тьму, но теперь эта тьма не была пугающей. Она была беременна будущим.

Алексей вышел в коридор, закрыл дверь на ключ и, насвистывая мелодию из «Служебного романа», пошел к выходу.

Завтра будет новый день. И новые проблемы. Но это будет завтра.