Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 22. Штаб: Разгрузка

Августовская ночь во Владимире была густой и липкой, как остывающий гудрон. В ней не было той прозрачной прохлады, которую обещают поэты; была лишь тяжелая духота, настоянная на запахе пыльных тополей и далеком, едва уловимом аромате железнодорожной гари.

Алексей Морозов стоял у распахнутых настежь ворот заднего двора НИИ «Электронмаш». Он зябко поёжился в ночной прохладе. Тусклый свет фонаря над проходной выхватывал из темноты кусок кирпичной стены и табличку «Посторонним вход воспрещен», которая висела на одной петле и печально скрипела от малейшего дуновения ветра.

Морозов посмотрел на часы. Половина третьего. Время, когда даже самые ретивые дежурные по институту засыпают над кроссвордами, а в коридорах начинают оживать призраки недоделанных проектов. Электронмаш в это время напоминал спящего левиафана: где-то в недрах подстанции гудели трансформаторы, по вентиляционным шахтам проносился сквозняк, хлопая неплотно закрытыми фрамугами на четвертом этаже.

— Валера, а если их на посту под Муромом тормознули? — Алексей не выдержал и подошел к Зеленодольскому.

— Не тормознули, — Левша даже не шелохнулся. — Дорога сегодня пустая, уборочная на полях, все гаишники сейчас зерновозы по району пасут. Наши пройдут. Дядя Гриша — тертый калач, он все объезды знает.

Валера достал из кармана штангенциркуль, машинально щелкнул им и спрятал обратно. Это было его единственное проявление нервозности. Они оба понимали: если караван не придет сегодня, завтра Белову показывать будет нечего. Только пустые столы и свежие отчеты о «перспективных направлениях».

— Едут, — вдруг сказал Валера, не поднимая головы. Он определил это не слухом, а какой-то внутренней вибрацией, доступной только людям, которые чувствуют механизмы кожей.

Морозов прислушался. Сначала была тишина, нарушаемая лишь стрекотанием цикад, решивших устроить концерт в кустах сирени. Но потом, сквозь вату ночного города, пробился звук. Это был не ровный гул мотора легковой машины, а натужный, хриплый кашель тяжело нагруженной техники.

— Слышу, — выдохнул Алексей, отрываясь от стены. — Открывай створку полностью, Валерий. Чтобы зеркала не снесли.

В конце переулка, разрезая темноту желтыми клинками фар, показались два силуэта. Первым, переваливаясь на ухабах, полз мебельный фургон — тот самый, который Морозов выбил через Николая Петровича ценой собственной совести и талона на румынскую стенку. За ним, как верный оруженосец, хромала «хлебовозка» ГАЗ-53, у которой горела только одна фара, придавая ей вид одноглазого пирата.

Машины подъезжали медленно, словно крадучись. Морозов понимал водителей: везти десять тонн неучтенного груза через полстраны — это вам не картошку с дачи возить. Любой пост ГАИ мог стать финальной точкой этого безумного автопробега.

— Тише, тише, родимые… — шептал Морозов, словно заговаривая двигатели.

Фургон с тяжелым вздохом пневматики замер прямо перед воротами. Дядя Гриша, водитель, высунулся из окна и, прищурившись на свет фонаря над проходной, показал большой палец. Следом, чихнув напоследок выхлопной трубой, остановилась «хлебовозка».

Тишина вернулась, но теперь она была другой. Наполненной запахом горячего металла, бензина и дорожной пыли.

Двери кабин открылись почти синхронно. На асфальт двора НИИ начали вываливаться люди. Именно вываливаться — в их движениях не было никакой легкости.

Первым спрыгнул Сергей Липатов. Его серый костюм, некогда бывший образцом канцелярской элегантности, теперь напоминал робу кочегара. Очки висели на кончике носа, галстук был сбит набок, словно удавка висельника, у которого порвалась веревка. Он пошатнулся, схватился рукой за дверцу и сделал глубокий вдох, будто проверяя, пригоден ли владимирский воздух для дыхания.

— Прибыли, Алексей Николаевич, — голос Липатова хрустел, как песок на зубах. — Груз двести… тьфу ты, комплектность полная.

Из той же кабины выскользнул Пашка Кузьмин. Юный техник выглядел бодрее — молодость прощала бессонные ночи и питание всухомятку. Он сиял глазами из-под слоя грязи на лице, напоминая шахтера, нашедшего золотую жилу.

— Шеф! — Пашка махнул рукой Морозову. — Мы это сделали! Мы реально это привезли!

Из второй машины, «хлебовозки», выбрались Олег Тимофеев и Наташа. Олег, по своему обыкновению, сразу полез в карман за сигаретами, но пачка оказалась пустой. Он с досадой смял её и швырнул под колеса. Наташа, кутаясь в плащ, выглядела бледной, как привидение, но держалась прямо.

Морозов подошел к ним. Ему хотелось пожать каждому руку, обнять, сказать какую-нибудь пафосную речь про героев труда, но он понимал: сейчас не время. Сначала дело.

— Живые? — коротко спросил он.

— Относительно, — криво усмехнулся Олег. — Но груз живее нас. Если там хоть одна трубка треснула, я лично застрелюсь из паяльника.

Валера Левша уже хозяйничал у задних дверей «хлебовозки». Он откинул запоры с лязгом, который в ночной тишине прозвучал как выстрел.

— Не греми, Валера! — шикнул Морозов. — Вахтер дядя Миша спит, конечно, но совесть иметь надо.

— Стекляшки? — спросил Валера, игнорируя замечание. Он заглянул в темное нутро фургона, подсвечивая себе карманным фонариком.

— Они самые, — отозвалась Наташа, подходя ближе. — Пятьдесят штук, как заказывали. Ещё одну расколотили по дороге, но мы из гостиницы запасную забрали.

Упакованы в ватники и хлебные лотки.

— Отлично, — кивнул Морозов. — Ровно на всю установочную партию.

Валера принял первый кинескоп, бережно обхватив его за «юбку» стеклянной колбы.

— Тяжелый, зараза. Свинцовое стекло, вакуум… Берем по одному, мужики. Громов! Очнись, принимай «глаза». Это тебе не биты в памяти ворочать, это материальная ценность.

Началась разгрузка.

Это был странный, почти мистический процесс. В полумраке двора, под тусклым светом единственного фонаря, люди передавали друг другу предметы, завернутые в тряпье. Со стороны это напоминало разгрузку контрабанды где-нибудь в порту Марселя, а не научный эксперимент в центре Советского Союза.

Морозов встал в цепочку. Ему передали первый кинескоп. Он был неожиданно тяжелым, смещенный центр тяжести тянул руки вниз. Сквозь грубую ткань ватника прощупывалась холодная гладкость экрана. Алексей прижал сверток к груди, чувствуя затхлый запах старой ваты и машинного масла.

«Вот оно, — подумал он. — Глаза нашей машины. Списанный брак, спасенный от молотка. Теперь это окно в цифровой мир».

— Осторожней с цоколем! — шепотом командовал Олег, передавая следующий сверток Пашке. — Там электронная пушка. Если цоколь свернешь — всё, хана.

— Да знаю я, — шипел Пашка, сгибаясь под тяжестью. — Я их магнитом проверял, помнишь?

— Проверять магнитом и тащить по лестнице — разные вещи. Не споткнись!

К разгрузке присоединились и «местные». Из дверей лаборатории, щурясь от смены освещения, вышел Евгений Громов. За ним, вытирая руки тряпкой, семенила Люба Ветрова.

Громов выглядел ужасно. Если прибывшие из командировки казались просто уставшими, то Евгений походил на человека, который заглянул в бездну и увидел там автокод, который не компилируется. Его лицо было серым, глаза ввалились, волосы торчали дыбом, словно он только что пережил удар током.

— Женя? — Морозов на секунду отвлекся от передачи кинескопа. — Ты как?

— Синхронизация… — пробормотал Громов голосом зомби. — Плывет. Строчный импульс запаздывает на три микросекунды. Я уже все временные задержки переписал. Не держит.

— Жень, ну мы же это в марте прошли! — Люба устало привалилась к косяку. — На стенде всё стояло как влитое.

— На стенде у нас не было пятидесяти метров монтажного провода и этой проклятой клавиатуры! — огрызнулся Громов, не отрываясь от осциллографа. — Тогда процессор только и делал, что буквы рисовал. А теперь у меня опрос портов, дешифрация герконов, обработка стека… Как только Липатов воткнул свои шины, начались наводки. Тайминги поползли. В марте у нас была лабораторная работа, Люба, а сейчас — живой организм. И этот организм бьется в конвульсиях! Строчный импульс опаздывает, и я не могу это вылечить программно — мне тактов не хватает!

— Так, отставить, — Морозов сунул ему в руки ящик с инструментами Наташи. — Бери и неси. Физический труд прочищает мозги.

— Но строчная развертка…

— Неси! — рявкнул Алексей. — Потом разберемся с разверткой. Сейчас главное — занести железо под крышу.

Люба подошла к Громову, мягко забрала у него тяжелый ящик и всучила вместо него сверток полегче — с проводами.

— Жень, — тихо сказала она. В её голосе, обычно строгом и суховатом, звучали незнакомые нотки. Теплые. — Оставь ты этот код. Я придумала. Мы туда конденсатор впаяем. В цепь обратной связи. Он фронт завалит, и триггер успеет сработать.

Громов замер, моргая, как сова на солнце.

— Конденсатор? Аппаратная задержка?

— Ну да. Цепь сопротивление — ёмкость. Самая простая. Хватит мучить ЦУБ, дай ему подышать.

В глазах программиста начало проступать осмысление. Он посмотрел на Любу так, словно впервые её увидел. Не как коллегу с паяльником, а как спасителя.

— Люба… Ты гений.

— Я просто инженер, — она улыбнулась уголками губ и пошла к дверям. — Неси давай, гений.

Тем временем разгрузка «хлебовозки» закончилась. Водитель, кряхтя, закрыл борта.

— Ну всё, начальник, — сказал он, подходя к Морозову. — Стекло сдал. Теперь бы расплатиться. И поспать. А то у меня уже глюки: вместо дороги перфолента мерещится.

Морозов достал из внутреннего кармана конверт. Там были деньги — часть его зарплаты, часть — из «черной кассы» отдела, собранной по рублю на дни рождения, но реквизированной во имя революции.

— Спасибо, мужики. Выручили.

Теперь настала очередь мебельного фургона. Здесь груз был другим. Не хрупким, но тяжелым и громоздким. Основания. Тяжелые листы металла. И, самое главное, — механика клавиатур.

Липатов лично руководил процессом. Он стоял у борта, держа в руках папку с чертежами (которую, казалось, не выпускал из рук даже во сне), и указывал, какую коробку брать следующей.

— Осторожно! Это партия «А», верхний ряд. Там кнопки еще не притерты окончательно. Не трясите!

— Сергей Дмитрич, — простонал Пашка, таща на плече здоровенную коробку. — Это железо! Ему пофиг!

— Железу пофиг, а допускам — нет. Неси ровно!

Валера подошел к фургону. Он взял в руки одну из коробок, поставил её на асфальт и вскрыл перочинным ножом. Достал одну клавиатуру.

В свете фонаря блеснул грубый, но надежный металл. Серые клавиши стояли ровными рядами, как солдаты на параде. Валера провел пальцем по ряду кнопок. Нажал на «Пробел». Раздался сочный, механический «клац».

— Умеешь, — коротко сказал он, глядя на Липатова. — Грубовато, конечно. Облой кое-где не до конца снят. Но вещь. На века. Таким можно гвозди забивать, а потом роман писать.

Липатов, который обычно болезненно воспринимал любую критику, на этот раз лишь устало кивнул.

— Напильник сломался, — сказал он, глядя на свои забинтованные пальцы. — Пришлось доводить ножом.

— Ножом? — Валера уважительно присвистнул. — Ну ты даешь, интеллигенция. Ладно, тащим.

Работа шла молча. Только тяжелое дыхание, шарканье подошв по асфальту и редкие команды: «Взяли!», «Принял!», «Поворачивай!».

Олег Тимофеев и Наташа носили коробки с клавишными блоками. Металлические детали, выдавленные на калужских прессах, оттягивали руки, но укладывались компактно.

— Знаешь, Наташ, — сказал Олег, передавая ей очередную стопку. — Я тут подумал. А ведь мы сейчас нарушаем с десяток статей УК. Хищение, незаконное предпринимательство, подлог…

— Мы не расхищаем, — отозвалась Наташа, поправляя сползающие очки. — Мы перераспределяем ресурсы в интересах технического прогресса.

— Звучит как тост, — хмыкнул Олег. — Надо будет сказать это прокурору.

Наконец, последняя коробка исчезла в недрах НИИ. Фургоны стояли пустыми, их рессоры благодарно выпрямились. Водители, получив расчет, курили у ворот, обсуждая, где лучше заночевать — в кабинах или проситься в общежитие.

Команда собралась в холле первого этажа.

Здесь было светло. Люминесцентные лампы гудели, освещая гору ящиков, свертков и коробок, которая заняла почти всё пространство перед вахтой. Сонный вахтер выглянул из своей будки, посмотрел на этот хаос, вздохнул и снова закрыл окошко. Он давно понял: в этом институте лучше ничего не видеть и не спрашивать.

Люди стояли вокруг кучи своего «сокровища». Грязные. Потные. С кругами под глазами. Липатов машинально оттирал пятно мазута с рукава пиджака. Пашка сидел прямо на полу, прислонившись спиной к стопке корпусов. Олег и Наташа опирались друг на друга, словно две падающие башни. Громов смотрел в пространство, шевеля губами — видимо, уже просчитывал емкость конденсатора для Любиной идеи.

Морозов обвел их взглядом.

— Ну что, — сказал он хрипло. — Первая фаза закончена. Логистика победила здравый смысл.

— Что дальше? — спросил Валера Левша, вытирая руки ветошью. — Собирать будем?

— Спать будем, — отрезал Морозов. — Всем спать. Прямо здесь, в лаборатории. Есть раскладушки, есть диван. Домой никто не поедет. Сил не хватит.

— А я бы поел, — мечтательно произнес Пашка. — Пряники тети Зины кончились еще под Покровом.

Морозов полез в свою сумку. Достал оттуда три банки тушенки, буханку черного хлеба и, поколебавшись секунду, бутылку водки «Столичная».

— Банкет, — объявил он. — За счет заведения.

Они поднялись в лабораторию КБ-3.

Комната встретила их привычным запахом канифоли, нагретого текстолита и озона. Здесь было тесно. Теперь, когда сюда затащили все привезенное добро, стало совсем не развернуться. Ящики стояли в проходах, на подоконниках, даже на стульях.

Валера, не дожидаясь команды, вскрыл один из кинескопов. Он снял грязный ватник, размотал слои газеты «Труд». Стекло блеснуло девственной чистотой. Ни трещинки.

— Живой, — констатировал он. — Айда следующий смотреть.

— Валера, завтра! — взмолился Олег, падая на стул. — Дай хоть дух перевести.

— Нет, — упрямо сказал мастер. — Я должен знать. Выборка. Контроль. А вдруг вы мне бой привезли?

В это время Громов, игнорируя еду, которую нарезала Наташа, подошел к своему рабочему месту. Он включил осциллограф. Зеленая линия пробежала по экрану.

— Люба, — позвал он. — Где тот конденсатор? На 100 пикофарад?

Люба, которая уже разливала водку по лабораторным мензуркам (стаканов не хватало), вздохнула, достала из кармана халата маленькую деталь и подошла к нему.

— Вот. Паяй. Только руки не обожги, они у тебя дрожат.

— Не дрожат, — возразил Громов, беря паяльник. — Это резонанс.

Морозов смотрел на них. На Липатова, который, даже жуя бутерброд с тушенкой, умудрялся рассматривать схему раскладки клавиатуры. На Пашку, который уже спал сидя, держа в руке кусок хлеба. На Олега, который что-то шепотом объяснял Наташе, рисуя пальцем на пыльном столе.

Они были сумасшедшими. Все они. Нормальные люди в это время спят, смотрят телевизор или ругают власть на кухнях. А эти… Эти притащили грузовик мусора через полстраны, чтобы собрать из него мечту.

— Товарищи, — тихо сказал Алексей, поднимая мензурку.

Все затихли. Громов оторвался от паяльника. Пашка открыл один глаз.

— Мы прошли точку невозврата, — продолжил Морозов. — Назад дороги нет. Заводские планы сорваны, лимиты исчерпаны, инструкции нарушены. Нас либо посадят, либо наградят. Но скорее всего — просто забудут, если мы не сделаем это работать.

— Сделаем, — сказал Валера, поглаживая кинескоп.

— Соберем, — кивнул Липатов.

— Запустим, — добавил Громов, и в этот момент на экране осциллографа дергающаяся синусоида вдруг замерла, став ровной и четкой. — О! Есть захват! Люба, держит! Держит частоту!

Громов подпрыгнул на стуле, чуть не опрокинув осциллограф.

— Работает! Цепочка работает! Синхронизация железная!

Люба улыбнулась. Это была уставшая, но счастливая улыбка человека, который знал, что прав.

— Я же говорила. Физика, Женя. Против неё не попрешь.

Морозов усмехнулся и выпил теплую водку. Она обожгла горло, но принесла странное успокоение.

Все детали были здесь. Люди были здесь. Мозги были здесь.

Оставалось только одно: собрать из этого хаоса «Сферу-80».

За окном занимался серый, душный рассвет нового дня. Дня большой сборки.