Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 24. Сборка: Механический ад

Август во Владимире стоял душный, плотный, как ватное одеяло, которым накрыли раскаленную сковородку. В лаборатории КБ-3 воздух можно было резать ножом, и на срезе он наверняка оказался бы слоистым: слой табачного дыма, слой канифольной гари, слой запаха немытых тел и густой, приторный аромат плавящейся пластмассы.

Алексей Морозов стоял у верстака, скрестив руки на груди, и смотрел на спину Валеры Левши. Спина эта, обтянутая мокрой от пота серой рубашкой, выражала всю скорбь советского народа.

— Не лезет, — глухо сказал Валера, не оборачиваясь.

В этом коротком «не лезет» была заключена эпитафия всем планам, графикам и надеждам на светлое кибернетическое будущее.

На столе перед мастером лежал корпус ВКУ. Точнее, это была родная пластиковая «морда» от телевизора «Юность», к которой Валера пытался приклепать глухую фальш-панель из ударопрочного полистирола, чтобы закрыть уродливые дыры от снятых ручек переключения каналов. Фальш-панель была вырезана идеально, зашкурена и выглядела очень футуристично.

А рядом лежал вынутый из корпуса кинескоп. Маленькая, хищно поблескивающая стеклянная колба с узким горлом, опоясанная железным бандажом с широкими монтажными ушками.

И вот эти две вселенные — новая плоская панель и крепежные уши кинескопа — отказывались встречаться.

— На сколько? — спросил Морозов. Голос его был спокойным, но он с такой силой сжал в руке карандаш, что тот хрустнул.

Валера повернулся, вытирая пот со лба.

— Пять миллиметров, Алексей Николаевич. По ушам крепления. Понимаете, какая петрушка получается… В Александрове на складе всё в одну кучу свалили. Корпуса-то, получается, набрали от обычной, бытовой «Юности». А трубки… — он ткнул штангенциркулем в мощный стальной пояс кинескопа, — трубки нам попались из спецпартии, для мобильных радиостанций. Там бандаж усиленный, под вибростенд, и уши крепления на пять миллиметров шире разнесены.

— То есть они не от этих корпусов? — уточнил Морозов.

— В том-то и беда. В темноте ребята хватали, что под руку попалось. Если бы мы родную «бытовуху» ставили — она бы со свистом вошла. А эти «военные» уши упираются в ребра жесткости. Или ребра срезать, и тогда всё ВКУ будет на честном слове держаться, или…

Морозов подошел ближе. Пять миллиметров. Ничтожная величина в масштабах вселенной. Катастрофическая — в масштабах жесткого корпуса.

— Если давить — лопнет, — констатировал Левша. — Стекло напряженное. Чуть перекос — и схлопнется внутрь. Будет бабах, как от РГД-5. И осколки в лицо.

— Переделывать корпус? — спросил подошедший Олег Тимофеев. Он жевал спичку и выглядел так, словно не спал неделю (что было недалеко от истины).

— Неделя, — отрезал Валера. — Новые лекала, клейка, сушка, шпатлевка. Полистирол кончился, надо идти на поклон к снабженцам, а у них сейчас инвентаризация.

Морозов посмотрел на календарь, висевший на стене. На нем был изображен ледокол «Арктика», взламывающий льды. Дата «15 августа» была обведена красным маркером. До приезда комиссии из Министерства оставалось меньше двух недель. А у них было пятьдесят кинескопов и пятьдесят корпусов, которые ненавидели друг друга.

— У нас нет недели, — сказал Алексей. — У нас нет даже двух дней.

Он перевел взгляд на кинескоп. Потом на Валеру. Потом на массивный железный ящик в углу, где хранился «тяжелый» инструмент.

— Режь, — сказал он.

Валера поперхнулся воздухом.

— Что?

— Режь уши, — повторил Морозов. — Спиливай лишнее. По месту.

В лаборатории повисла такая тишина, что стало слышно, как гудит трансформатор в углу.

— Алексей Николаевич, вы в своем уме? — шепотом спросил Валера. — Это бандаж. Он на вакуумной колбе. Там натяжение сумасшедшее. Вибрация от камня, нагрев… Одно неверное движение, диск закусит — и трубка вдребезги.

— На стенде-то оно красиво было, — проворчал Пашка, придерживая тяжелый кожух «Юности». — Пока всё на проводах по столу было раскидано, ничто нигде не мешало. А как начали в корпуса паковать — так привет, приехали. Оказывается, реальный мир теснее, чем чертеж на миллиметровке.

— Ты понимаешь, Валера, что бандаж держит атмосферное давление на колбу? — Олег Тимофеев подошел ближе, его лицо выражало крайнюю степень тревоги. — Если ты перегреешь сталь, бандаж лопнет. Кинескоп схлопнется внутрь. Имплозия, Валера! Тебя этим стеклом через всю лабораторию припечатает!

Морозов проигнорировал техническую лекцию. Он смотрел прямо в глаза Левше.

— У тебя есть «болгарка»?

— Есть промышленная, — неохотно признал мастер. — Тяжелая, обороты бешеные. Но Алексей Николаевич, это же варварство… Это как трепанация черепа саперной лопаткой. Моя профессиональная гордость…

— Мы не на ВДНХ, Валера, — голос Морозова стал мягче, но в нем проступили стальные нотки. — Пока нет. Нам нужно, чтобы крышка закрылась. Прямо сейчас. Или мы завтра показываем Белову пятьдесят пустых коробок или…

Левша молчал несколько секунд, глядя на блестящую поверхность кинескопа. Затем он резко сплюнул на пол — жест, которого он никогда не позволял себе в лаборатории.

— Пашка! — гаркнул он, поворачиваясь к ученику. — Тащи защитную маску. И щит из фанеры, будем за ним прятаться, если рванет. И ветошь мокрую тащи, будем бандаж охлаждать.

Он ушёл в макетный цех за инструментом, на ходу закатывая рукава серой рубашки.

Через некоторое время он вернулся, волоча за собой жутковатого вида агрегат. Советская углошлифовальная машина была похожа на оружие космодесанта из плохой фантастики: тяжелый металлический корпус, толстый черный кабель, диск диаметром с тарелку для супа.

Подготовка заняла полчаса. Кинескоп укутали в мокрые тряпки так, что торчали только злополучные металлические уши. Саму колбу обложили поролоном.

Валера надел защитные очки — огромные, на резинке, делающие его похожим на летчика начала века. Он взял инструмент, включил его в розетку.

Взревел мотор. Звук был такой, словно в комнату влетел реактивный истребитель.

— Держи крепче! — крикнул Валера Пашке, который прижимал кинескоп к столу дрожащими руками. — Не дыши!

Диск коснулся металла.

Визг.

Противный, пронзительный визг, от которого сводило зубы и хотелось залезть под стол. Сноп ярких, оранжевых искр брызнул во все стороны, освещая полумрак лаборатории адским фейерверком. Запахло паленым металлом и озоном.

Морозов стоял рядом, не отводя глаз. Он видел, как диск вгрызается в сталь бандажа, в миллиметре от хрупкого стекла. Видел, как напряглись мышцы на предплечьях Валеры, удерживающего вибрирующего монстра.

Искры падали на мокрую ветошь, шипели и гасли.

— Еще… Еще чуть-чуть… — бормотал Валера сквозь зубы.

Вжиииииииик!

Кусок металла звякнул об пол.

Валера выключил машину. Диск еще вращался по инерции, хищно посвистывая.

В наступившей тишине было слышно, как Пашка шумно выдохнул.

— Живой? — спросил Олег из своего угла.

Валера сдернул очки, оставляя на лице грязные круги. Он осторожно размотал тряпки. Стекло было целым.

— Живой, гад, — сказал он с неожиданной нежностью. — Примеряй.

Пашка поднял кинескоп и опустил его в корпус.

Трубка вошла мягко, плотно. Уши, теперь подрезанные и зачищенные напильником, идеально легли на посадочные места.

— Как тут и было, — восхищенно сказал Пашка.

Морозов кивнул.

— Отлично. У нас еще сорок девять штук. Конвейер запускаем немедленно. Пашка — держит, Валера — режет, Олег — зачищает края.

— А вы? — спросил Валера, вытирая пот со лба.

— А я буду молиться, чтобы вы не разбили ни одной трубки, — честно ответил Алексей. — И искать нам вентилятор, иначе мы тут задохнемся от металлической пыли.

К полуночи лаборатория напоминала цех металлообработки в преисподней. Пол был покрыт ровным слоем черной пыли, которая хрустела под ногами. Воздух сиял от взвеси мельчайших частиц. Все кашляли черной слюной.

Но тридцать мониторов уже стояли в ряд у стены, собранные, свинченные, готовые.

Когда основная бригада «резчиков» ушла курить на улицу, в лаборатории стало относительно тихо. Остался только сухой, ритмичный щелчок.

Клик. Клик. Клик.

В углу, под светом настольной лампы, сидел Сергей Липатов. Перед ним стояла огромная картонная коробка, доверху наполненная герконами — маленькими стеклянными трубочками с контактами внутри. Рядом лежала стопка уже распаянных клавиатур, которые нужно было проверить.

Липатов брал геркон, подносил к нему магнит, слушал тихий щелчок замыкания контактов, смотрел на стрелку тестера и откладывал деталь в одну из кучек: «Годен» или «Брак».

Это была медитативная, бесконечная работа.

Алексей подошел к нему, прихватив с собой два стакана остывшего чая.

— Перерыв, Сергей Дмитриевич, — сказал он, ставя стакан на стол. — Глаза испортите.

Липатов вздрогнул, словно очнулся от сна. Он снял очки, потер переносицу. Глаза у него были красные, воспаленные.

— Спасибо, Алексей Николаевич. Осталось еще тысячи полторы проверить. Пашка днем халтурил, пропустил пару залипающих. Нельзя так.

Он взял стакан, сделал глоток.

— Знаете, Алексей… Я ведь когда-то мечтал музыку писать.

Морозов сел на соседний стул, вытянув гудящие ноги.

— Музыку? Неожиданно. Я думал, вы всегда хотели строить танки или ракеты.

Липатов грустно улыбнулся, глядя на россыпь герконов.

— Нет. В юности я бредил электроорганами. «Hammond», знаете? Мечтал сделать советский аналог. Чтобы звук был… чистый, аналоговый. Чтобы клавиша чувствовала палец. Нажал чуть сильнее — звук ярче. Отпустил — затухание.

Он взял один геркон, повертел его в пальцах. Стеклянная колбочка поймала отблеск лампы.

— Я тогда разработал клавиатуру. Специальную. С двойным контактом, чтобы скорость нажатия ловить. Пошел к главному инженеру завода. А он мне: «Сережа, ты дурак? Стране нужны осциллографы, а не балалайки». И чертежи мои — в мусорку.

Липатов вздохнул.

— А потом я привык. Смирился. Стал делать корпуса для приборов. Надежные, квадратные, зеленые. По ГОСТу. А мечта… она вот, в пальцах осталась. Ненавижу, когда клавиша люфтит. Это как фальшивая нота. Физически больно.

Морозов посмотрел на клавиатуру «Сферы», стоящую рядом. Теперь он понял, почему она была такой… музыкальной. Почему ход клавиш был таким выверенным, мягким и упругим одновременно. Липатов строил не терминал ввода данных. Он строил свой несостоявшийся орган.

— Эта клавиатура, Сергей, — тихо сказал Алексей, — она будет играть музыку. Не ноты, конечно. Код. Тексты. Но для тех, кто будет на ней работать, это будет самая лучшая музыка. Вы сделали инструмент, на котором напишут будущее.

Липатов посмотрел на него долгим взглядом. Потом надел очки.

— Красиво говорите, начальник. Но геркон КЭМ-2 все равно дает дребезг. Надо фильтровать.

Он снова взял магнит.

Клик.

— Годен.

В два часа ночи лаборатория окончательно затихла. Валера спал на разложенных бушлатах, накрывшись чертежом. Пашка дрых сидя, прислонившись к теплому боку собранного монитора.

— Пора, — шепнул Громов, возникая из темноты коридора.

Алексей кивнул.

Это была тайная операция внутри тайной операции.

Они взяли прототип — плату «паука» и клавиатуру Липатова — и тихо, стараясь не скрипеть половицами, вынесли его в коридор.

Путь лежал в каморку дяди Миши, ночного вахтера. Дядя Миша был стратегическим ресурсом: у него был личный телевизор «Рекорд-312», который он смотрел ночами, и, что важнее, он умел крепко спать под бормотание дикторов ЦТ.

Каморка встретила их запахом старых валенок и жареной картошки. Вахтер спал, откинувшись в кресле, приоткрыв рот. Телевизор работал без звука, показывая настроечную таблицу — полосатый круг, который гипнотизировал полуночников.

— Быстро, — скомандовал Морозов одними губами.

Громов, двигаясь как кошка, проскользнул к задней панели телевизора. Наташа Рогова держала фонарик, прикрывая ладонью свет, чтобы не разбудить стража.

— Разъем антенны… долой, — шептал Громов. — Видеовход… Где я его вывел? А, вот он, на соплях висит.

Они заранее, еще неделю назад, под предлогом «починки» внедрили в телевизор вахтера маленький разъемчик. Дядя Миша был уверен, что это «усилитель сигнала».

Громов подключил кабель от «Сферы».

— Питание.

Алексей включил блок питания в розетку. Красный светодиод на плате моргнул.

Экран телевизора дернулся. Настроечная таблица исчезла, сменившись серым снегом.

— Синхронизация… — прошипел Громов, крутя подстроечный резистор на плате отверткой. — Ловись, рыбка…

Снег на экране замедлился, выпрямился в косые полосы, и вдруг изображение встало как вкопанное.

Черный фон.

И ровные, четкие, белые буквы.

Курсор мигал. Ритмично, уверенно, нагло.

На старом, выгоревшем кинескопе советского телевизора, который за свою жизнь видел только съезды партии и хоккей, светилось приглашение к диалогу с цифровым разумом.

— Господи, — выдохнула Наташа. — Какое же оно четкое.

Громов нажал клавишу на клавиатуре, которую держал на коленях.

На экране побежала строка:

Дядя Миша во сне всхрапнул и заворочался. Громов замер, вжав голову в плечи. Вахтер чмокнул губами и снова затих.

Люба Ветрова, которая все это время стояла в дверях, не решаясь войти, сделала шаг вперед. Она смотрела не на экран. Она смотрела на Женю Громова. На его всклокоченные волосы, на грязный свитер, на дрожащие от напряжения пальцы, бегающие по клавишам.

Громов обернулся. В свете экрана его лицо казалось призрачно-бледным, но глаза горели лихорадочным огнем триумфатора.

Он вдруг порывисто встал, едва не уронив клавиатуру, шагнул к Любе и крепко, до хруста костей, обнял её.

Это не было романтическим объятием из кино. Это было объятие двух солдат, выживших после артобстрела. Он уткнулся носом ей в макушку, вдыхая запах шампуня и канифоли.

— Работает, Любка… — прошептал он ей в волосы. — Твоя схема… Конденсатор этот чертов… Всё работает.

Люба замерла на секунду, её руки неуверенно повисли в воздухе. Она была строгой, «железячной» леди, которая не терпела фамильярности. Но сейчас… Сейчас броня треснула. Она положила руки ему на спину, чувствуя тепло грубой шерсти свитера, и прижалась щекой к его плечу.

— Я знала, Женя, — тихо сказала она. — Я знала.

Морозов деликатно отвернулся к экрану, делая вид, что проверяет геометрию символов. Наташа улыбнулась в темноте и погасила фонарик.

— Чай, — вдруг сказала Люба, отстраняясь, но не убирая рук с плеч Громова. — У меня есть чай. В термосе. С чабрецом.

Они сидели на полу в каморке вахтера, передавая друг другу пластмассовую крышку от термоса как кубок Грааля. Чай был крепким, сладким и пах степью.

На экране телевизора «Рекорд» светились белые строки условного кода на автокоде ЦУБ, выполненного как декоративный элемент, который Громов вывел просто для красоты.

Алексей смотрел на эти строки и думал о том, что вот так, в запахе жареной картошки, под храп вахтера и скрежет болгарки, рождается новая эпоха. Не в белых стерильных лабораториях Силиконовой долины, а здесь. Через боль, через «не лезет», через спиленные уши и сломанные судьбы несостоявшихся музыкантов.

— Завтра, — тихо сказал он. — Завтра мы соберем первый учебный класс. Десять машин.

— Соберем, — кивнул Валера Левша, который, оказывается, не спал, а стоял в коридоре, прислонившись к косяку. — Если дисков для болгарки хватит.

Морозов усмехнулся.

— Хватит, Валера. А не хватит — зубами выгрызем.

Экран мигнул курсором, соглашаясь.