Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 14. Александров: оптопара

Заводская библиотека города Александрова пахла так, как, наверное, пахнет само Время, если бы его можно было переплести в картон и поставить на полку. Это был сложный, многослойный аромат: сухой бумажной пыли, высыхающего столярного клея, старой кожи и, едва уловимо, машинного масла, которое, кажется, пропитывало здесь даже стены.

Наташа Рогова сидела за массивным дубовым столом, покрытым зеленым сукном. Сукно было старым, местами протертым до белизны, а кое-где хранило чернильные пятна — следы инженерных баталий прошлых десятилетий. За окном, забранным кованой решеткой, солнце плавило асфальт заводского двора, но здесь, в царстве каталогов и тишины, царила прохладная, почти церковная полутьма.

Напротив Наташи спал Олег Тимофеев. Надо отдать ему должное — профессионально. Сидя, подперев щеку кулаком, с открытой перед ним подшивкой журнала «Радиоэлектроника за рубежом» за 1974 год. Его дыхание было ровным, а на лице застыло выражение глубокой скорби по бесцельно прожитым часам.

Наташа любила такие библиотеки. В них было что-то фундаментальное, незыблемое. Чтобы получить нужную информацию, здесь требовалось совершить целый ритуал. Сначала — деревянные ящички каталога с отполированными тысячами рук латунными ручками. Внутри — плотно сбитые ряды желтоватых картонных карточек, исписанных каллиграфическим почерком или отпечатанных на машинке с вечно западающей буквой «е». Перебирая их, Наташа чувствовала себя золотоискателем. Затем — заполнение бумажного требования: шифр, автор, название, твоя фамилия и дата. Строгая библиотекарша — обычно женщина неопределенного возраста с пуховой шалью на плечах, несмотря на духоту на улице — забирала листок и скрывалась в лабиринтах стеллажей, откуда тянуло старой типографской краской, сургучом и вечностью. И вот, наконец, тяжелый том ложится на стол, поднимая крошечное облачко пыли. Это вам не просто спросить коллегу; это труд, который делал найденное знание по-настоящему ценным. Наташа вспомнила, как в студенческие годы они часами просиживали в «ленинке», выискивая крупицы информации в иностранных журналах. Здесь, на заводе в Александрове, библиотека была попроще, но дух в ней царил тот же — дух тихого, почти подпольного инженерного поиска.

Наташа вздохнула и поправила очки. В отличие от Олега, она не могла позволить себе роскошь отчаяния. Их командировка на Александровский радиозавод, флагман советского телевизоростроения, зашла в тупик. Местные инженеры, суровые мужчины, привыкшие мыслить категориями миллионов штук и пятилеток, смотрели на идею превращения телевизора в экран для ЭВМ как на блажь.

— Деточка, — сказал ей вчера главный конструктор по шасси, вытирая руки ветошью. — У нас унификация. У нас план. Врезать видеовход? Да вы знаете, что если бабушка в деревне Нижние Петушки сунет туда спицу, её убьет? У нас «земля» на корпусе гуляет, как пьяный боцман по палубе.

Это была правда. Схема питания советских телевизоров, особенно унифицированных моделей, была вещью в себе. Разность потенциалов между шасси телевизора и реальным заземлением (если оно вообще было в советской квартире) могла достигать ста вольт. Подключить к этому ЭВМ — значило либо сжечь ЭВМ, либо, что хуже, поджарить пользователя.

Нужна была развязка. Полная. Абсолютная. Гальваническая.

Наташа перелистнула страницу справочника «Новые полупроводниковые приборы». Страницы шуршали громко, как сухие листья.

Трансформаторная развязка? Громоздко. Видеосигнал — это широкий спектр частот, от 50 Герц до 6 Мегагерц. Намотать такой трансформатор — искусство, граничащее с шаманством. Он будет стоить дороже самого видеовхода.

Конденсаторы? Ненадежно. Пробьет — и привет, бабушка из Нижних Петушков.

Её взгляд скользнул по строчкам оглавления. Она целенаправленно искала подтверждение их вчерашней догадке. И нашла.

«Оптоэлектронные приборы коммутации».

Наташа придвинула книгу ближе, щурясь в сумерках читального зала.

«АОТ101. Оптрон транзисторный. Предназначен для гальванической развязки электрических цепей… Напряжение изоляции: до 1000 Вольт. Время переключения…»

Она провела пальцем по схеме. Светодиод светит на фототранзистор. Между ними — пустота. Прозрачный компаунд. Никаких проводов. Никакого электрического контакта. Свет переносит информацию, но ток при этом не проходит.

— Вот они, Олег, — прошептала она. — То, о чем мы говорили вчера. Оптроны существуют в советском исполнении. И параметры подходят.

— Олег, — позвала она шепотом.

Тимофеев не шелохнулся.

— Олег! — Наташа пнула его носком туфли под столом.

Инженер-тестировщик вздрогнул, едва не уронив голову в журнал, и мутным взглядом уставился на Наташу.

— А? Что? Обед?

— Проснись. Я нашла их. Оптроны.

Олег потер лицо ладонями, оставляя красные следы на щеках.

— Наташа, одно дело теория, другое — живое железо. Их поди еще в природе не существует.

— Это реальность, — Наташа развернула к нему справочник, постукивая ногтем по схеме АОТ101. — Смотри. АОТ101. Выпуск начат. Гальваническая развязка абсолютная, частота до мегагерца. Это наше решение.

— Допустим, — Олег окончательно проснулся и скептически прищурился. — И где мы их достанем в Александрове? В гастрономе, между килькой в томате и березовым соком?

Наташа откинулась на спинку стула, чувствуя, как внутри разгорается азарт охотника.

— Ты забыл, где мы находимся, Олег. Это завод-город. Тут делают не только телевизоры «Рекорд». Тут есть цеха, куда вход только по спецпропускам. И есть оборудование.

— И что? Мы пойдем в первый отдел и скажем: «Товарищи чекисты, отсыпьте нам горсть секретных деталей для подпольной ЭВМ»? Нас даже не расстреливают, нас просто засмеют.

— Нет, — Наташа улыбнулась. Улыбка у неё вышла немного хищной, совсем не подходящей для скромного инженера. — Мы пойдем не к чекистам. Мы пойдем к ремонтникам.

Олег вопросительно поднял бровь.

— Я видела в коридоре заводоуправления график пусконаладочных работ, — пояснила она. — В третьем цеху ставят новую линию станков с ЧПУ. Немецкие, кажется. Или наши, по лицензии. Там вся автоматика на гальванической развязке. Тиристорные приводы, датчики… Там должны быть оптроны. И там должны быть люди, которые эти станки чинят.

Олег смотрел на неё с нарастающим уважением, смешанным с ужасом.

— Рогова, ты страшная женщина. Ты мыслишь как снабженец. Это заразно?

— Собирайся, — она захлопнула справочник, подняв облачко пыли. — И захвати свой паяльник. Он нам понадобится.

Они шли по территории завода, которая сама по себе представляла отдельный город с запутанной географией. Мимо бесшумно проносились желтые электрокары, груженные фанерными ящиками, в воздухе висела плотная смесь запахов разогретого мазута, горячего асфальта и столовского борща — время неумолимо шло к обеду. На кирпичной стене одного из корпусов выцветал на солнце гигантский плакат «Решения XXV съезда КПСС — в жизнь!». Из открытых окон цехов доносился гул штамповки и бодрые позывные радио «Маяк».

— Пить хочется, — пожаловался Олег, поравнявшись с шеренгой автоматов газированной воды, стоявших в тени раскидистого тополя.

Автоматы были классическими, серыми, с облупившейся краской и единственным граненым стаканом, стоявшим на решетке мойки. Олег щелчком отправил в щель трехкопеечную монету. Машина утробно заурчала, в её недрах что-то лязгнуло, и она плюнула на дно стакана щедрую порцию густого грушевого сиропа, а затем с шипением добила до краев колючей, ледяной газировкой.

Олег залпом выпил половину, зажмурившись от удовольствия, и громко выдохнул:

— Вот за что я люблю нашу систему, так это за сироп в автоматах. Иногда льют как украли, а иногда — от души, как сейчас. Будешь? — он протянул стакан Наташе.

Она покачала головой, тщательно ополоснула стакан, нажав на перевернутое донце (фонтанчик воды весело ударил изнутри, омывая стекло), бросила копейку и налила себе простой воды без сиропа.

— Знаешь, что меня в тебе удивляет, Рогова? — спросил Олег, прикуривая и прищурившись от яркого солнца. — Ты слишком правильная. Как принципиальная схема из хорошего учебника. Тебе сказали, что развязка невозможна — ты пошла в библиотеку. Тебе сказали, что деталей нет — ты идешь к ремонтникам. В тебе нет вот этого… нашего нормального фатализма. Когда человек понимает, что плетью обуха не перешибешь, и спокойно идет забивать «козла» в домино.

— Фатализм — это оправдание для ленивых, — спокойно ответила Наташа, возвращая стакан на место. — Если схема не работает, значит, где-то обрыв, холодная пайка или пробой. Её нужно чинить, а не вздыхать над ней.

— Мы не схему чиним, Наташ. Мы систему пытаемся обойти. Ты посмотри вокруг. — Олег обвел рукой заводской двор. — Тысячи людей. Конвейеры, путевки в санаторий, премии за рационализацию. И всё это крутится ради того, чтобы выпустить телевизор, который в деревне будет показывать рябь, потому что ретранслятор далеко. А мы хотим впихнуть в эту рябь будущее. Какую-то ЭВМ. Да они нас не поймут.

— И не надо, чтобы понимали все. Достаточно, чтобы понял один мастер, у которого есть нужные нам детали, — она поправила тяжелую сумку на плече. — Пошли, философ. Нас ждут станки с ЧПУ.

Цех № 3 встретил их грохотом, от которого вибрировали зубы. Это был не тот уютный шум лаборатории, где жужжат вентиляторы и щелкают реле. Это был рев индустриального левиафана. Огромное пространство, залитое холодным светом ртутных ламп, было заставлено станками. В воздухе висел сизый туман из масляной эмульсии и металлической стружки.

Они шли по желтой разметке на полу, стараясь не попасть под колеса снующих электрокаров. Наташа уверенно вела Олега в дальний угол цеха, где за сетчатой перегородкой виднелась каморка с надписью «Участок КИПиА».

Внутри каморки было тише. Здесь пахло канифолью — родной, успокаивающий запах — и крепким табаком. Вся стена была занята стеллажами с пластмассовыми ящичками, подписанными фломастером, а на верстаке царил творческий беспорядок: разобранные платы, мотки проводов, осциллограф с зеленым глазом экрана.

Хозяин этого царства сидел на высоком табурете и с глубокомысленным видом тыкал отверткой в нутро разобранного катушечного магнитофона «Маяк-203». Это был мужчина лет пятидесяти, с лицом, похожим на печеную картофелину, и руками, которые, казалось, могли завязывать гвозди в узлы. На его синем халате висел бейдж, на котором от руки было написано: «Мастер Василий Кузьмич».

— Здрасьте, — громко сказал Олег, перекрикивая фоновый гул цеха.

Василий Кузьмич медленно повернул голову. Его взгляд был тяжелым, оценивающим. Так смотрят на людей, которые отвлекают от важного дела — например, от попытки понять, почему не крутится подкатушечник.

— Ну, здрасьте, коли не шутите, — пророкотал он голосом, в котором слышался хрип прокуренных легких. — Чего надо? Студенты, что ли? Практику подписывать не буду, у меня план горит.

— Мы не студенты, — вступила в разговор Наташа, стараясь говорить твердо, но вежливо. — Мы инженеры из Владимира, из ВНИИ-Электронмаш. Командированные.

Мастер хмыкнул, возвращаясь к магнитофону.

— Инженеры… Все нынче инженеры. А гайку М4 от М5 отличить не могут. Чего хотели-то?

— Нам нужны оптроны, — сказал Олег прямо. Он не любил ходить вокруг да около. — АОТ101 или аналоги. Штук пятьдесят. А лучше шестьдесят, про запас.

Василий Кузьмич отложил отвертку. Теперь он смотрел на них с интересом, как на говорящих котов.

— Ишь ты. Оптроны им подавай. А ключ от квартиры, где деньги лежат, не надо? Это зиповские детали. Подотчетные. Для станков серии 16К20Ф3. Знаете такие?

— Знаем, — кивнул Олег. — Числовое программное управление. Развязка входных цепей.

— Во-во. Развязка. А мне потом чем развязываться, когда станок встанет? Спиртом? — Мастер усмехнулся собственной шутке, но глаза оставались серьезными. — Идите, ребята. Нету у меня лишних. Дефицит.

Наташа закусила губу. Бюрократическая стена. Опять. Но тут её взгляд упал на разобранный «Маяк». Она заметила, как дрогнула рука мастера, когда он снова потянулся к пассику привода.

— У вас привод барабана буксует? — спросила она.

Василий Кузьмич раздраженно махнул рукой.

— Да какой там пассик… Звук пропал. Один канал хрипит, второй молчит. Схемы нет, тестера нормального нет, один пробник. А мне этот гроб к вечеру собрать надо, у дочки день рождения, обещал музыку… Высоцкий, все дела.

Олег шагнул вперед. Его поза изменилась. Исчезла сутулость, исчезла скука. Он почуял вызов. Магнитофон «Маяк-203» был сложной, капризной, но понятной машиной. Это был не абстрактный код, не теоретическая физика. Это было железо.

— А если я починю? — спросил он тихо.

Мастер поднял на него глаза. В них мелькнула надежда.

— Ты? А ты шаришь, что ли?

— Я инженер-испытатель, — Олег достал из кармана пиджака свой портативный тестер Ц4324 — предмет зависти половины их лаборатории. Стрелочный прибор в черном карболитовом корпусе. — Я ошибки ищу. И в коде, и в железе.

Василий Кузьмич посмотрел на прибор, потом на Олега, потом на Наташу.

— Ну… попробуй. Сделаешь — найду я вам ваших жуков стеклянных. Не сделаешь — с вас бутылка.

— Договорились, — Олег уже закатывал рукава рубашки.

Наташа отошла в сторону, чтобы не мешать. Началось священнодействие.

Олег работал быстро и как-то хищно. Он не тыкал наугад. Сначала осмотр. Понюхать плату (сгоревший электролит пахнет тухлой рыбой, перегретый резистор — горелой бумагой). Проверить напряжения в контрольных точках.

— Электролиты в усилителе мощности высохли, — констатировал он через три минуты, щупая пальцем теплые алюминиевые бочонки конденсаторов К50-6. — Ереванского завода. Классика. Они уже с конвейера сухие выходят. Есть замена?

Мастер, кряхтя, полез под стол и вытащил коробку с распаем.

— Поройся. Должны быть К50-16, они понадежнее.

Олег включил паяльник мастера. Тот был старым, с толстым медным жалом, зачерненным до черноты, но грел мощно. Запахло плавящимся припоем и сосновой канифолью. Этот запах мгновенно преобразил каморку КИПиА. Из унылого склада она превратилась в операционную.

Наташа наблюдала за Олегом. Сейчас он был красив. Не той глянцевой красотой, которую печатают в журналах, а красотой компетентности. Его руки не дрожали. Движения были точными: прогреть, собрать лишний припой куском экранирующей оплетки, выдернуть деталь, зачистить ножки новой, вставить, запаять. Пш-ш-ш — и облачко дыма взлетает к потолку.

— Теперь механика, — пробормотал Олег, не поднимая головы. — У вас тут смазка загустела, Василий Кузьмич. Циатим превратился в пластилин. Спирт есть?

— Для протирки? — уточнил мастер с легкой тоской в голосе.

— Исключительно для протирки тонким слоем, — строго сказал Олег.

Мастер достал из сейфа бутылочку с мутной жидкостью и ветошь.

Через сорок минут «Маяк» был собран. Олег нажал кнопку «Пуск». Бобины с пленкой дернулись и начали вращаться — плавно, без рывков. Из динамика послышался сначала характерный шум ленты, а потом — хриплый, но мощный голос Высоцкого:

«Я не люблю фатального исхода, от жизни никогда не устаю…»

Звук был чистым. Оба канала работали.

Василий Кузьмич стоял, засунув руки в карманы халата, и качал головой. На его лице играла довольная улыбка.

— Ну, колдун. Ну, удружил.

Мастер подошел к магнитофону, бережно, почти ласково провел огрубевшей ладонью по полированному дереву корпуса.

— Дочка прыгать будет до потолка, — тихо, с какой-то затаенной отцовской нежностью произнес он. — У нее сегодня шестнадцать. Возраст такой… сложный. Все ей не то, все не так. Мать вон платье купила — ревет, говорит, фасон не модный. А тут я, батя, с Высоцким. Она же ради этих записей с подружками ругается, переписывают друг у друга ночами на убитых кассетниках, качество теряют, шипение одно. А тут — первая копия с бобины! Чистоган.

Он посмотрел на Олега так, словно только что увидел в нем не залетного инженера, а близкого родственника.

— Понимаешь, парень, я же в этих ваших микросхемах — ни в зуб ногой. Я механику чувствую. Вал выточить, шестерню подогнать, реле настроить — это моё. А тут — электроны бегают, поди их поймай. Ты мне сейчас не просто железяку починил. Ты мне, можно сказать, родительский авторитет спас.

Он подошел к стеллажу, выдвинул один из дальних ящиков, который был задвинут так глубоко, что его почти не было видно. Порылся там и достал небольшую картонную коробочку, сдув с неё пыль.

— Держи, кулибины. АОТ101А. Самые лучшие. Коэффициент передачи тока — зверь. Тут целая нераспечатанная упаковка из ЗИПа, штук шестьдесят. Или восемьдесят. Хватит на вашу серию?

Олег аккуратно, чуть дрогнувшими руками, взял коробочку. Она была почти невесомой. Внутри этих черных корпусов прятался свет, способный соединить несоединимое.

— Более чем, — сказал он, пряча добычу во внутренний карман, поближе к сердцу. — Спасибо, Василий Кузьмич.

— Вам спасибо. Заходите, если что. У меня там еще телевизор «Темп» барахлит…

Они вышли из цеха на улицу, когда солнце уже клонилось к закату. Воздух после цеховой гари казался сладким.

Наташа шла рядом с Олегом, чувствуя странную легкость. Они не просто нашли детали. Они решили проблему, которая казалась нерешаемой. И сделали это сами, без приказов сверху, без служебных записок.

— Знаешь, — сказал Олег, закуривая сигарету и с наслаждением затягиваясь. — А ведь это символично.

— Что именно? — спросила Наташа.

— Мы меняем старое на новое. Я починил ему магнитофон с Высоцким — символ эпохи шестидесятых. А он дал нам оптроны — ключ к эпохе цифровой. Бартер эпох.

Наташа улыбнулась.

— Ты становишься философом, Тимофеев. Это от передозировки канифолью.

— Может быть, — он похлопал по карману, где лежали оптроны. — Но главное, что теперь мы сможем подключить эту чёртову ЭВМ к любому корыту, и никого не убьет. Морозов будет доволен.

— Морозов скажет: «Почему так долго?» — передразнила Наташа интонацию начальника.

Олег рассмеялся.

— Это точно. Но в душе он будет прыгать от радости. Как дочка того мастера.

Они шли к проходной, и в кармане у Олега тихо похрустывала картоном коробочка с десятками маленьких черных мостов в будущее, добытых ценой одного отремонтированного прошлого.