Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 36. Рекламации: Столкновение с реальностью

Пустота в лаборатории КБ-3 после завершения аврала казалась оглушающей. Еще неделю назад здесь стоял грохот, достойный цеха горячей штамповки: визжала шлифмашина, прогрызая полистирол, шипел припой, касаясь канифоли, щелкали клавиши, и над всем этим висел густой мат, смешанный с техническими терминами. Теперь же этот контраст давил на уши не хуже перепадов давления.

Теперь же слышно было только, как за окном, в сыром сентябрьском дворе, каркает ворона, да как гудит в углу старый холодильник «Саратов», в котором больше не было шампанского, только банка засохшего клея и половина лимона.

Алексей Морозов сидел за своим столом, глядя на пустую столешницу. Рука, живущая отдельной от разума жизнью, в сотый раз за утро потянулась к лежащему на столе карандашу. Пальцы привычно сомкнулись на деревянных гранях, чтобы занять себя хоть чем-то.

Прошла неделя с момента «триумфа». Семь дней, которые слились в один серый, тягучий кисель. Статья Анны отгремела, как праздничный салют, и, как любой салют, оставила после себя запах гари и темноту.

Первые два дня они просто спали. Громов, кажется, даже не уходил домой, а ночевал в машинном зале на раскладушке. Липатов взял отгул «по семейным обстоятельствам», хотя Алексей подозревал, что Сергей Дмитриевич просто сидит дома, слушает Баха и смотрит на свои руки, пытаясь отмыть въевшуюся в кожу краску от штампов. Левша исчез в недрах макетного цеха, и ходили слухи, что он делает какую-то мебель для дачи Седых, чтобы замолить грехи за украденный полистирол.

Алексей остался один на один с победой. И победа эта выглядела совсем не так, как на плакатах. Она выглядела как стопка бумаг на краю стола.

В дверь деликатно постучали. Не так, как стучат свои — ногой или плечом, а робко, костяшками пальцев.

— Войдите, — буркнул Алексей, вынимая изо рта истерзанный карандаш.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова секретарши Седых, Людочки. Обычно она смотрела на сотрудников КБ-3 как на классовых врагов, мешающих спокойному течению жизни, но после статьи в газете в её взгляде появилась опасливая почтительность.

— Алексей Николаевич, вам пакет. Из тринадцатой школы. С курьером передали.

Она положила на край стола пухлую школьную тетрадь в дерматиновой обложке и тут же исчезла, словно боясь заразиться энтузиазмом воздушно-капельным путем.

Алексей протянул руку. Тетрадь была обычной, какие продаются в каждом киоске за две копейки, но на обложке кто-то старательно, печатными буквами вывел фломастером: «ЖУРНАЛ УЧЕТА МАШИННОГО ВРЕМЕНИ И ТЕХНИЧЕСКОГО СОСТОЯНИЯ КОМПЛЕКСА СФЕРА-80». И ниже, более мелким почерком: «Для тов. Морозова А.Н. Лично».

Это был почерк Елены Михайловны, учительницы информатики.

Алексей открыл первую страницу.

«2 сентября. Торжественный запуск. Все системы работают штатно. Восторг учащихся неописуем. Спасибо вам!»

Он перелистнул страницу.

«3 сентября. Урок 10 „Б“. Машина № 4 не реагирует на нажатие клавиши „Ввод“. Приходится нажимать с усилием. Учащийся Петров предложил ударить кулаком. Пресекла.»

Алексей нахмурился. Клавиша «Ввод». Там стоит самая жесткая возвратная пружина и широкий стабилизатор. Может, магнит сместился? Или скобу перекосило? Липатов клялся, что ресурс — миллион нажатий. Видимо, миллион нажатий интеллигентной машинистки, а не десятиклассника, который привык жать на тормоз мопеда.

«4 сентября. Машина № 7. Изображение стало тусклым, потом сузилось в горизонтальную полоску. После легкого удара по корпусу сверху изображение восстановилось. Прошу разъяснить, допустимо ли это по инструкции.»

Морозов застонал, закрывая лицо ладонью. Холодная пайка. Где-то отвалился контакт кадровой развертки. Конечно, они паяли эти мониторы в четыре утра, на коленке, под свет настольной лампы. Вибрация при перевозке, потом тепловое расширение… «Метод Левши», черт бы его побрал.

«5 сентября. Урок 9 „А“. Машина № 2 зависла во время выполнения программы „Луноход“. На экране появились странные символы, похожие на нецензурные, но в двоичном коде. Громов Е.А. по телефону сказал, что это „скрытый режим“, и велел перезагрузить. Дети теперь специально пытаются вызвать этот сбой.»

— Женя… — прошептал Алексей. — Я тебя убью. Я тебя задушу твоим же перфоленточным шарфом.

«6 сентября. Общая проблема. В классе очень жарко. ЭВМ греются. Учащиеся пытаются класть на вентиляционные отверстия учебники и тетради, чтобы было удобнее писать. Машина № 9 выключилась самопроизвольно с запахом горелой пластмассы. Проветриваем каждый час.»

Алексей захлопнул тетрадь.

Иллюзия «мы сделали это» рассыпалась в пыль. Они ничего не сделали. Они просто собрали прототип, который чудом пережил демонстрацию. Как шутили у них в курилке: «Нам сказали переходить на уровень НТР. Мы перешли, и теперь наш бардак полностью автоматизирован». Они создали хрупкого, капризного гомункула, который требовал идеальных условий, ласки и профессионального обслуживания. А потом бросили его в клетку к диким зверям — советским школьникам.

Дети — это не пользователи. Это хаос во плоти. Энтропия, помноженная на любопытство и отсутствие страха. Если где-то есть щель, туда засунут скрепку. Если что-то можно открутить ногтем, это открутят. Если на кнопку нужно нажимать, на неё будут давить со всей силы, проверяя предел прочности.

Телефон на столе взорвался звонком. Резким, требовательным, номенклатурным.

Алексей посмотрел на аппарат. Черный эбонитовый монстр без диска — прямая линия с дирекцией и парткомом. Звонить по нему мог только один человек.

Он снял трубку.

— Морозов слушает.

— Алексей Николаевич, — голос Виктора Петровича Белова, секретаря парткома, был мягким, как бархат, которым обивают гробы. — Здравствуй, дорогой. Как настроение? Как самочувствие после… свершений?

— Работаем, Виктор Петрович. Анализируем результаты эксплуатации.

— Анализируете… Это хорошо. Анализ — основа марксистского метода. — Пауза в трубке затянулась ровно настолько, чтобы Алексей успел ощутить, как по спине пробежал холодок. — А скажи-ка мне, Алексей Николаевич, почему я сегодня прошел по коридору, заглянул в вашу… обитель, а там тишина? Где люди? Где трудовой энтузиазм?

— Люди… на объектах, — соврал Алексей, не моргнув глазом. Врать начальству было так же естественно, как дышать. Это был защитный механизм системы. — Внедрение — процесс сложный. Громов в вычислительном центре, уточняет параметры совместимости. Липатов… Сергей Дмитриевич в Облснабе, решает вопросы по выделению лимитов на пластмассу для следующей партии.

— По пластмассе… — эхом повторил Белов. — А я вот слышал, что товарищ Липатов вместо коридоров Облснаба был замечен в нашей городской филармонии. На дневном концерте. Или у нас филармония теперь тоже поставляет комплектующие?

Алексей сжал трубку так, что костяшки побелели. Белов знал. Конечно, он знал. У него глаза и уши в каждой щели.

— Сергей Дмитриевич изучает акустику клавиш, — нашелся Морозов. — Мы стремимся к мировым стандартам.

В трубке послышался сухой смешок.

— Акустику… Красиво врешь, Морозов. Талантливо. Ладно. Я не зверь. Понимаю — люди выложились. Надо выдохнуть. Но учти: статья в газете — это аванс. Большой, жирный аванс. Вы теперь на виду. Если раньше вы были просто чудаками из подвала, то теперь вы — «надежда отрасли». А надежда не имеет права… слоняться по филармониям в рабочее время.

— Я понял, Виктор Петрович.

— И еще, — голос Белова затвердел. — Мне тут звонили из Облоно. Спрашивают, когда мы сможем оснастить еще пять школ. К октябрьским праздникам. Что мне им ответить?

Алексей закрыл глаза. Пять школ. Пятьдесят машин. Еще пятьдесят Франкенштейнов, собранных на коленке?

— Отвечайте, что мы работаем над графиком, — уклончиво сказал он.

— Вот и работайте. И чтобы завтра к утру весь личный состав был на местах. Не фантомы, а живые инженеры. С чертежами и планами. Иначе твой «анализ» закончится партбилетом на стол. Бывай.

Гудки отбивали ритм участившегося пульса.

Алексей положил трубку. В горле пересохло. Ему нужно было выдохнуть. Срочно. И выпить крепкого чая.

Он встал, подошел к окну и распахнул форточку. Холодный воздух ударил в лицо, немного прочищая мозги.

— Значит, пять школ, — сказал он туману. — Значит, к октябрьским.

Он вернулся к столу, вырвал листок из блокнота и написал крупными буквами:

Потом подумал и приписал снизу:

(Кто не придет — отправлю к Седых объяснять, почему мы не выполняем соцобязательства).

Это должно было сработать. Угроза разговора с Седых была страшнее расстрела.

К двум часам дня лаборатория КБ-3 перестала напоминать склеп и начала напоминать лазарет для контуженных.

Первым появился Олег Тимофеев. Он выглядел самым бодрым, если не считать нервного тика под левым глазом. Видимо, роман с Наташей действовал на него благотворно, хотя по его виду было понятно, что он ждет подвоха от вселенной.

— Ну? — спросил он с порога, плюхаясь на стул и закидывая ногу на ногу. — Кого расстреливать будем? Я сразу говорю — программы писал не я, моя хата с краю, я только ошибки отлавливал.

Следом вошла Люба Ветрова. Она была бледнее обычного, без очков, и держала в руках огромную кружку с чем-то темным и дымящимся.

— Это цикорий, — пояснила она, поймав взгляд Алексея. — Кофе закончился во всем районе. Здрасьте, Алексей Николаевич.

Липатов вошел ровно в 13:58. Он был безупречен. Свежая рубашка, идеально повязанный галстук, выбритое до синевы лицо. Только руки выдавали его — на пальцах еще виднелись мелкие порезы, а ногти были обрезаны под самый корень, словно он пытался уничтожить следы преступления.

— Добрый день, коллеги, — произнес он своим ровным, лишенным эмоций голосом, садясь на свое место и доставая блокнот. Он положил перед собой ручку и карандаш строго параллельно краю стола.

Громов опоздал на пять минут. Он влетел в комнату, похожий на взъерошенного воробья, от него пахло табаком так сильно, что у Алексея закружилась голова.

— Только не надо морали! — с порога заявил Евгений. — Я перезагружал ЕС-ку. Она повисла, сука, на расчете зарплаты. Если бы я ушел, весь завод остался бы без аванса, и нас бы тут просто линчевали работяги.

— Садись, Женя, — устало сказал Морозов. — Левша где?

— Я тут, — раздался голос из коридора.

Валера вошел, неся в руках какой-то странный предмет, завернутый в промасленную тряпку. Вид у него был хмурый.

— Звали?

— Звали. Закрывайте дверь.

Алексей обвел взглядом свою команду. «Банда», как он назвал их про себя неделю назад. Сейчас они больше напоминали группу студентов, которых вызвали в деканат после бурной вечеринки.

Он взял со стола школьную тетрадь и поднял её повыше, как вещественное доказательство.

— Знаете, что это?

— Мемуары Седых? — предположил Громов.

— Список расстрелянных? — хмыкнул Олег.

— Это Журнал Боевых Действий, — сказал Алексей. — Из школы номер тринадцать. И судя по записям, мы проигрываем эту войну.

Он бросил тетрадь на центр стола. Она шлепнулась с тяжелым звуком.

— Читайте. Страница два. «Клавиша Ввод».

Липатов протянул руку, взял тетрадь, поправил очки и начал читать. Его лицо оставалось бесстрастным, но Алексей заметил, как дернулся уголок рта.

— «Нажимать с усилием»… — пробормотал Сергей Дмитриевич. — «Ударить кулаком»… Варвары. Это прецизионная механика. Геркон КЭМ-2 имеет рабочий ход два миллиметра. Усилие срабатывания — пятьдесят грамм. Зачем бить кулаком?

— Затем, Сережа, — мягко сказал Алексей, — что это дети. У них нет понятия «пятьдесят грамм». У них есть понятие «Врежь, чтоб заработало». И если твоя клавиша требует нежности, значит, она не подходит для школы. Что там с механизмом возврата?

Липатов поморщился, как от зубной боли.

— Там П-образная скоба. Сталь 65Г. Но… в последней партии проволока была мягковата. Снабжение привезло замену, сказали — аналог.

— Аналог из пластилина? — уточнил Олег. — Серега, я тебе говорил: скоба гнется. Если нажать на край пробела, его клинит.

— Это нарушение правил эксплуатации! — взвился Липатов. Впервые за все время его голос дрогнул. — Нельзя нажимать на край! Нужно нажимать по центру! Это написано в технических условиях!

— Дети не читают инструкции! — рявкнул Морозов. Он ударил ладонью по столу. — Хватит прикрываться бумажками! Мы сделали продукт, который не выдерживает реальности. Инструкция — это для прокурора. А для пользователя нужно железо.

Тишина повисла в комнате. Липатов медленно опустил голову.

— Я понял. Нужна проволока толщиной 1.2 мм. И направляющие шахты нужно смазывать не циатимом, а графитом. Циатим густеет и собирает пыль.

— Запиши, — кивнул Алексей. — К завтрашнему утру мне нужно решение. Хоть из рояльных струн гни эти скобы, но чтобы пробел работал, даже если на него сядут.

Он повернулся к Громову.

— Теперь ты, гений. Что за незадокументированные сюрпризы с нецензурщиной?

Громов покраснел. Редкое зрелище — краснеющий программист.

— Ну… это не совсем нецензурщина. Это шестнадцатеричный дамп памяти при переполнении стека. Просто… там адресное пространство так совпало, что коды символов выглядят как… ну, как слово из трех букв. Если читать по диагонали.

— Убери, — приказал Алексей. — Чтобы никакого дампа. Пусть пишет «ОШИБКА» или просто виснет молча. Ты понимаешь, что будет, если это увидит учительница литературы? Или, не дай бог, инспектор из Облоно? Нас обвинят в идеологической диверсии. «Советская ЭВМ материт пионеров». Заголовок для «Голоса Америки».

— Понял, — буркнул Громов. — Сделаю заглушку. Но память… Алексей Николаевич, у нас всего два килобайта ОЗУ. Стек переполняется, потому что дети пишут рекурсивные программы. Они быстро учатся.

— Значит, оптимизируй интерпретатор. Или научи их не писать рекурсию.

— А греется он почему? — подал голос Левша. Он развернул свою тряпку. Внутри лежал корпус от «Сферы», но какой-то странный. Весь в дырках, как дуршлаг, но дырки были закрыты мелкой металлической сеткой. — Я вот тут подумал, — прогудел Валера. — Дырки сверлить — это хорошо, но дети туда пихают скрепки. Я у себя в цеху нашел сетку. металлическую. От фильтров для топлива. Если её подклеить изнутри — воздух идет, а скрепка не пролезет. И выглядит… ну, по-заводскому.

Алексей посмотрел на корпус. Это было грубо, но эффективно. Индастриал-дизайн по-советски.

— А что делать с тем, что они закрывают вентиляцию книгами? — спросила Люба. — Верхняя крышка плоская. Это же естественная полка. Я сама туда кружку ставлю.

— Сделать крышку наклонной? — предложил Олег. — Градусов сорок пять. Все будет скатываться.

— Тогда придется переделывать пресс-форму, — возразил Липатов. — Это месяцы. И новый штамп. Рябов на «Счетмаше» меня убьет.

— Не надо переделывать форму, — сказал Левша. — Можно приклеить ребра. Сверху. Пластмассовые ребра высотой сантиметр. Книгу положишь — а под ней зазор. Воздух пройдет.

Алексей кивнул.

— Гениально и просто. Валера, с тебя макет ребер. Сережа, с тебя — согласование изменений в ТУ. Назови это… «элементы пассивного теплоотвода и эргономической защиты».

— «Ребра жесткости», — поправил Липатов, что-то быстро чертя в блокноте. — Так проще согласовать. Скажем, что корпуса трескаются, усиливаем конструкцию.

Работа закипела. Всего десять минут назад они были группой уставших, подавленных людей, мечтающих о покое. Теперь они снова стали командой. В воздухе запахло не перегаром и цикорием, а идеями.

Алексей смотрел на них и ощущал, как отпускает фантомная тяга к курению. Адреналин — лучший заменитель никотина.

— И последнее, — сказал он, когда обсуждение стихло. — Звонил Белов.

Все напряглись. Имя секретаря парткома действовало как команда «Воздух!».

— Нас хотят наградить еще работой. Пять школ. К ноябрю. Пятьдесят комплектов.

— Мы не успеем, — сразу сказал Олег. — У нас нет комплектующих. Герконов нет. Кинескопов у Зинаиды осталось штук двадцать, и те царапанные в хлам. Микросхемы… Борис Аркадьевич сказал, что лимиты на этот квартал выбраны.

— Значит, будем искать новые лимиты, — жестко сказал Алексей. — И новые источники. «Партизанщина» закончилась, товарищи. Начинается война. Позиционная, окопная война за ресурсы.

Он встал.

— План такой. Громов — правишь программное обеспечение. Убираешь неприличные символы, оптимизируешь стек. Люба, Олег — вы едете в школу. Берете паяльники, запчасти. Это теперь называется «гарантийное обслуживание». Пройдите по всем машинам. Пропаяйте разъемы. Если надо — замените пружины на месте, пока Липатов не родит новые.

— Есть, — кивнула Люба.

— Липатов — ты едешь на «Счетмаш». Не в филармонию, Сергей Дмитриевич, а к Рябову. И без новых скоб не возвращайся. Если надо — стой у станка сам.

— Я никогда не был в филармонии в рабочее время, — обиженно сказал Липатов, но блокнот закрыл.

— Левша — делай ребра. И сетку. Попробуй на одном корпусе, покажи мне вечером.

— Сделаем, начальник, — ухмыльнулся Валера.

— А я, — Алексей вздохнул, — пойду к Седых. Выбивать фонды под «надежду отрасли». Статья в газете — это не только слава, это еще и дубина. И я собираюсь ею помахать.

Он посмотрел на часы. 14:40.

— Все свободны. За работу.

Команда начала расходиться. Шумно, с обсуждениями, спорами. Громов уже доказывал Любе, что рекурсия — это красиво. Олег объяснял Левше, какой клей лучше возьмет латунную сетку.

Алексей остался один.

Тишина исчезла. Лаборатория снова жила. Она дышала, скрипела стульями, шелестела бумагой.

Он подошел к тетради, лежащей на столе. Журнал из школы. Список их грехов и ошибок.

Он взял карандаш и на чистой странице, под датой «7 сентября», написал:

«Заявка принята. Меры разрабатываются. Гарантируем бесперебойную работу. Морозов.»

Это была ложь. Гарантировать бесперебойную работу советской техники не мог даже Господь Бог, не то что ведущий инженер КБ. Но это была необходимая ложь. Та, которая заставляет мир вращаться.

Алексей сунул карандаш в карман и вышел в коридор.

Впереди был длинный путь к кабинету начальника. Путь, вымощенный благими намерениями, дефицитными накладными и статьей в газете «Электронмашевец».

Жизнь продолжалась. И она, черт побери, налаживалась.