Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 4. Поезд на Калугу: Теория и Практика

Пассажирский поезд на Москву отходил в сгущающиеся сумерки. Сергей Дмитриевич устроился на нижней полке плацкартного вагона, подложив под голову портфель с документами. Впереди была пересадка — метро через всю Москву и электричка до Калуги.

Для Сергея Дмитриевича Липатова эта поездка была не просто перемещением из точки А в точку Б. Это был филиал ада, поставленный на колесные пары.

Ад заключался в отсутствии предсказуемости.

Липатов стоял в узком проходе плацкартного вагона, прижимая к груди портфель из коричневого кожзаменителя так, словно там лежали коды запуска баллистических ракет, а не чертежи корпуса и клавиатуры для «Сферы». Мимо него, задевая плечами и сумками, протискивались пассажиры. Какая-то тетка с необъятными тюками, пахнущими жареным луком, больно пихнула его в бок, буркнула что-то про «интеллигенцию, которая раскорячилась», и поперла дальше, к титану.

Сергей поправил очки, которые от толчка съехали на кончик носа. Он ненавидел хаос. Хаос был врагом конструктора. Хаос — это когда допуск на чертеже указан в «плюс-минус ноль один», а слесарь дядя Вася делает «на глазок», потому что у него вчера был день рождения, а сегодня дрожат руки. И вот теперь Сергей ехал в самое сердце этого производственного хаоса — на завод «Счётмаш» в Калугу, чтобы убедить местных технологов сделать то, чего они никогда не делали.

— Сергей Дмитриевич, да кидайте вы кости! — раздался сверху веселый голос.

С верхней полки свесилась лохматая голова Пашки Кузьмина. Молодой техник уже успел переодеться в тренировочные штаны с вытянутыми коленками и тельняшку, забросил свой тощий рюкзак в ноги и теперь смотрел на начальника с тем невыносимым оптимизмом, который свойственен только людям, еще не читавшим ЕСКД 2.109‑73 «Общие требования к чертежам».

— Павел, — Липатов говорил сухо, стараясь перекричать вокзальный гул и шипение станционной связи. — Во-первых, не «кидайте кости», а занимайте согласно купленным билетам. Во-вторых, уберите ноги с подушки. Это казенное имущество.

— Да ладно вам, — Пашка легко спрыгнул вниз, пружиня в стоптанных кедах. — Всё чисто. Я даже носки свежие надел. Специально для командировки.

Поезд дёрнулся, лязгнули сцепки, и вагон, скрипнув всеми своими деревянными и металлическими суставами, поплыл вдоль перрона. Фонари за окном потянулись желтыми нитями, размываемыми дождем.

Липатов аккуратно, двумя пальцами, снял плащ, повесил его на крючок, предварительно проверив тот на наличие пыли. Затем он достал из кармана пиджака клетчатый носовой платок, развернул его и тщательно протер поверхность столика у окна. Только после этого он позволил себе сесть.

Напротив сидела пожилая женщина в пуховом платке и уже чистила вареное яйцо, скорлупа от которого падала прямо на клеенчатую скатерть. Сергей Дмитриевич поморщился, но смолчал. Демократичность плацкарта угнетала его эстетическое чувство, но бюджет КБ не предусматривал купе для рядовых инженеров.

— Ну что, шеф, — Пашка плюхнулся напротив, едва не смахнув локтем соль соседки. — До Калуги пилить и пилить. Может, в картишки? У мужиков в соседнем отсеке есть колода.

— Кузьмин, — Липатов посмотрел на него поверх очков. Взгляд этот был известен всему отделу. Так смотрят на деталь, которая не проходит по габаритам, но выкинуть её жалко. — Мы едем не развлекаться. Мы едем на войну.

— На войну? — Пашка хохотнул. — С кем? С кассиршами завода «Счетмаш»?

— С энтропией, Павел. С вселенским стремлением материи к беспорядку.

Липатов щелкнул замками портфеля. Звук получился солидным, как взвод затвора. Он извлек на свет папку с надписью «ДЕЛО №____» (вместо номера карандашом было выведено «Клава»), аккуратно развязал тесемки и достал синьку чертежа.

Это был его шедевр. Сборочный чертеж клавиатурного блока. Липатов потратил невероятное количество времени, выверяя каждый изгиб, каждое ребро жесткости. Клавиши располагались не просто рядами — они были сгруппированы с учетом эргономики, которую Сергей подсмотрел в зарубежном журнале, чудом попавшем в библиотеку.

— Смотри, — он разгладил лист ладонью. — Видишь узел крепления геркона?

Пашка наклонился, жуя украденный у соседки сухарик.

— Ну, вижу. Геркон КЭМ‑2, установлен в пластмассовый толкатель клавишного устройства ввода согласно чертежу. Магнит кольцевой.

— Не просто вставлен. Здесь посадка с натягом. И зазор между магнитом и колбой должен быть ровно полтора миллиметра. Если будет один и два — сработает от чиха. Если один и восемь — придется молотком по клавишам бить. Ты понимаешь, что это значит?

— Что нам на заводе скажут, что мы психи? — предположил Пашка.

— Это значит, — Липатов проигнорировал реплику, — что мы должны стоять над душой у каждого настройщика литьевой машины. Мы должны лично проверять каждую партию толкателей штангенциркулем.

Пашка вздохнул и откинулся спиной на шаткую переборку вагона. За окном проносилась черная пустота, изредка разрываемая огнями переездов.

— Сергей Дмитриевич, вы, конечно, голова. Но вы жизни не знаете.

— Это я-то не знаю? — Липатов оскорбленно приподнял бровь. — Я пятнадцать лет в отрасли.

— В отрасли — да. А на заводе «Счетмаш» вы были? Там же конвейер. Им план гнать надо. Кассовые аппараты. Им ваши полтора миллиметра зазора — как собаке пятая нога. Они возьмут пресс-форму от старой модели, подпилят напильником, скажут «и так сойдет». А мы с вами будем бегать с этим ватманом и кричать про ГОСТ.

Липатов ощутил, как внутри закипает холодное бешенство. Этот мальчишка, этот вчерашний школьник, смеет ставить под сомнение святость Технической Документации!

— Документация — это закон, — отчеканил Сергей. — Если в чертеже указан размер, он должен быть соблюден. Иначе самолеты будут падать, а мосты — рушиться.

— Так у нас не самолет, — парировал Пашка. — У нас, по сути, игрушка. Для дома. Ну будет кнопка чуть туже нажиматься, ну и что?

— И то! — Липатов даже привстал. — Если кнопка нажимается туго, оператор устает через двадцать минут. Если она дребезжит — ЭВМ получает двойной сигнал. Вместо буквы «А» ты получишь «АА». Ты этого хочешь? Чтобы ЭВМ заикалась?

Пассажирка напротив перестала жевать и с интересом уставилась на спорщиков. Слово «ЭВМ» прозвучало в душном вагоне как заклинание.

В этот момент в проходе появилась проводница — монументальная женщина с усталым лицом и неизменным чайным подносом. Звон стекла о металл был музыкой железных дорог.

— Чай брать будете? С сахаром, без? Белье сдаем заранее.

— Два чая, — сказал Липатов, доставая мелочь. — И, пожалуйста, стаканы почище.

— У нас все чистое, мужчина, не в трамвае, — обиделась проводница, с грохотом водружая два дымящихся стакана в узорчатых подстаканниках на их столик.

Стаканы дрожали в такт ходу поезда, чай плескался у самых краев, угрожая вырваться на свободу.

Липатов подождал, пока проводница уйдет, и вернулся к прерванной лекции. Он решил зайти с другой стороны. Если юность не уважает авторитет, её нужно подавить знаниями.

— Хорошо, Кузьмин. Давай проверим твою матчасть. Ты ведь у нас техник?

— Ну.

— Не «ну», а «так точно». Скажи мне, почему мы просто не поставим в клавиатуру обычные микрокнопки, например, КМ-1 или КМ-2?

Пашка закатил глаза, потянулся за своим стаканом, обжег пальцы и отдернул руку.

— Потому что КМ-1 — это кнопка малогабаритная, однополюсная. КМ-2 — двухполюсная, у нее ресурс чуть больше, но она жестче. Но главное — для клавиатуры нужны именно герконы, потому что у любых КМ-ок механика сыпется через десять тысяч нажатий. А нам надо миллион.

— Правильно, — кивнул Липатов, немного смягчившись. — А теперь скажи мне, какой дребезг контактов допустим для нашей схемы ввода?

— Никакой не допустим. Выход клавиатуры идёт сразу на вход «Сферы». Так что сигнал должен быть чистым, как слеза. Поэтому и бьемся за герконы — у них физического дребезга почти нет, в отличие от кнопок.

— Вот! — Липатов поднял палец вверх. — «Лишь бы уверенно». А уверенность, Павел, рождается из точности изготовления. Если шток будет болтаться в шахте, магнит перекосит. Геркон не сработает. И твой Громов со своей программой будет давить пустоту.

Он снова склонился над чертежом, показывая карандашом разрез клавиши.

— Смотри сюда. Вот тут, в основании, я предусмотрел ребро. Оно направляет шток. Если его не отлить, если упростить форму…

Внезапно вагон содрогнулся. Где-то впереди машинист, видимо, решил проверить бдительность пассажиров или увидел на путях лося. Состав резко, с визгом тормозов, клюнул носом.

Всё произошло за доли секунды.

Пожилая соседка ойкнула, хватаясь за столик. Чемодан в проходе поехал вперед. А полный до краев стакан с кипятком, стоявший у левой руки Липатова, под действием инерции поехал прямиком на разложенный чертеж.

Липатов увидел это. Его мозг, натренированный на анализ статических нагрузок и электрических схем, мгновенно просчитал траекторию. Он понял: сейчас тяжелый подстаканник опрокинется. Горячая коричневая жидкость зальет ватман. Чернила поплывут. Синька превратится в грязную тряпку. Три недели работы. Единственный экземпляр, утвержденный Седых.

Это была катастрофа.

Липатов видел катастрофу, он понимал её последствия, он ужаснулся ей. Но его тело, привыкшее к размеренной работе за кульманом, запаздывало. Рука только начала движение, чтобы перехватить стакан, но мозг уже знал — не успеет. Слишком далеко. Слишком быстро.

Ватман был обречен.

И тут воздух рассекла тень.

Рука Пашки Кузьмина метнулась через стол не как рука человека, а как манипулятор автоматического манипулятора. Он не стал пытаться ловить стакан аккуратно. Он просто подставил ладонь ребром, отсекая поток жидкости от бумаги, и одновременно другим движением смахнул чертеж со стола на свои колени.

Стакан опрокинулся. Кипяток плеснул на скатерть, на брюки Липатова, на руку Пашки.

Поезд дернулся еще раз и замер, тяжело дыша пневматикой.

В купе повисла тишина, нарушаемая только шипением капель чая, падающих на пол.

— Твою ж дивизию… — прошептал Пашка, тряся обожженной рукой.

Липатов сидел, замерев. Его сердце колотилось где-то в горле. Он медленно перевел взгляд со стола, где в луже чая плавали кусочки сахара, на Пашку.

— Чертеж… — выдохнул он.

— Живой, — Пашка поднял лист. Тот был сухим, если не считать крошечного пятнышка в самом углу. — Только напугался немного.

Липатов перевел взгляд на руку стажера. Костяшки пальцев покраснели, кожа начинала вздуваться.

— Павел… — голос Сергея дрогнул. Он вдруг почувствовал себя бесконечно старым и неуклюжим. — Ты обварился.

— Ерунда, — Пашка сунул руку в рот, подул на пальцы. — Зато «Клава» спасена. А то вы бы меня убили, если бы пришлось перечерчивать.

Сергей Дмитриевич смотрел на этого лохматого парня в тельняшке и вдруг понял одну простую вещь. Вещь, которой не было ни в одном ГОСТе.

Идеальный чертеж мертв, пока его никто не защищает. Теория бессильна, когда мир начинает трясти. И в этом поезде, несущемся в неизвестность, его педантичность стоила ровно ноль без реакции этого мальчишки.

Липатов молча встал. Он достал из портфеля чистый платок (второй, запасной), смочил его остатками минералки из бутылки.

— Дай руку.

— Да ладно, Сергей Дмитриевич, само…

— Руку дай! — рявкнул Липатов так, что соседка перекрестилась.

Пашка послушно протянул покрасневшую кисть. Липатов осторожно приложил влажную ткань к ожогу.

— Спасибо, — тихо сказал он, не глядя в глаза стажеру. — За реакцию. В ТУ этого не пропишешь.

— Да ладно, — смутился Пашка. — Это я просто… испугался.

— Чего?

— Что мы в Калугу приедем, а показывать нечего. Стыдно же.

Липатов усмехнулся. Впервые за вечер его лицо утратило выражение страдальческой брезгливости. Он аккуратно свернул спасенный чертеж и убрал его обратно в папку. Щелкнул замками. Теперь этот звук казался не лязгом затвора, а захлопыванием сейфа.

— Так, Кузьмин. Доставай.

— Что доставать? — не понял Пашка.

— Что у тебя там в рюкзаке. Я же видел, как мать тебе собирала. Курица?

Липатов полез в свой портфель и извлек оттуда сверток фольги.

— У меня тоже. И яйца. И огурцы.

Они разложили на мокрой, пахнущей чаем клеенке нехитрую дорожную снедь. Вареная курица, блестящая от жира, помидоры, хлеб «Бородинский», соль в спичечном коробке.

— Сергей Дмитриевич, — Пашка отломил куриную ножку, дуя на обожженные пальцы. — А вы, оказывается, нормальный мужик. Когда не про допуски.

— Ешь, «нормальный», — буркнул Липатов, аккуратно очищая яйцо, стараясь, чтобы скорлупа ложилась горкой, а не как попало. — Допуски, Павел, это скелет. А ты… ты, выходит, мышцы. И нервы.

— А Алексей Николаевич тогда кто? — спросил Пашка с набитым ртом.

— А Морозов… — Липатов посмотрел в темное окно, где снова начинали мелькать редкие огни деревень. — Морозов — это голова. Которая болит за всех нас.

Поезд снова набрал ход, колеса ритмично выстукивали «так-так, так-так». Впереди была ночь, пересадка в Москве, Калуга и завод «Счетмаш», который еще не знал, что к нему едет странная делегация: педант с папкой бумаг и лохматый парень с обожженной рукой и быстрой реакцией.

— Сергей Дмитриевич, — вдруг спросил Пашка, когда с курицей было покончено. — А правда, что если мы эти кнопки сделаем, можно будет на телевизоре в «Морской бой» играть?

Липатов вытер руки салфеткой, сложил её вчетверо и положил на край стола.

— Если мы сделаем эти кнопки, Павел, мы сможем играть не только в «Морской бой». Мы сможем играть по своим правилам. Но для начала нам нужно выбить у снабженцев тысячу герконов.

— Выбьем, — уверенно сказал Пашка. — Или сопрем.

— Павел!

— Шучу, шучу. «Найдем резервы производства».

— То-то же. Спи давай. Завтра тяжелый день.

Липатов улёгся на жесткую полку, закрыл глаза и впервые за много лет заснул в поезде без снотворного, под убаюкивающий стук колес и тихий храп своего напарника, доносящийся сверху.