Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 40. Михалыч

Утро в лаборатории КБ-3 начиналось не с кофе. Кофе в этом здании был мифической субстанцией, доступной только на этаже дирекции, да и то по большим праздникам, вроде дня рождения Леонида Ильича или успешного запуска очередного спутника, который никуда не упал. У нас утро начиналось с запаха.

Застарелое амбре от сгоревшего неделю назад трансформатора въелось в штукатурку так, что никакой ремонт не возьмет. К нему примешивалась канифоль и едкий табачный дым «Явы», осевший на столах вместе с частицами перегретого текстолита. Дышать этим было тяжело, но для нас это был запах дома.

Я, Иван Михайлович Ильин, начальник этого беспокойного отдела, а для своих — просто Михалыч, сидел на законном месте у окна и машинально массировал ноющие колени. В свои пятьдесят восемь лет я стал слишком тяжел и грузен для ежедневных производственных подвигов, а мои руки, густо покрытые мелкой вязью шрамов от ожогов паяльником, уже не обладали юношеской твердостью. Я человек старой школы, консерватор. Честно признаться, я с опаской смотрю на эту накатывающую цифровую революцию, где невидимые глазу биты заменяют надежные, звонко щелкающие реле. Но я всегда уважал честный труд. До седьмого пота и кровавых мозолей.

Почти всё это безумное лето, пока команда Морозова сутками не вылезала из лаборатории, собирая свою первую партию из списанного хлама, меня здесь не было. Седых отправил меня в затяжную командировку по московским Главкам — закрывать амбразуры по нашему основному, плановому проекту. Месяцами я жил в поездах, ругался со смежниками и выбивал лимиты, добровольно взяв на себя весь бюрократический удар, чтобы дать Алексею и его ребятам время на их «школьную авантюру». Я прикрывал их тылы, пока они творили историю. И вот я вернулся.

Шел уже четвертый день с той планерки, когда Морозов отправил Сергея Липатова в Калугу выбивать новые скобы для школьных клавиатур. Четыре дня мы сидели как на иголках, латая машины в подшефных классах синей изолентой и честным словом, пока наш педант воевал с калужскими технологами.

Передо мной на верстаке лежал макет видеоконтроллера. Точнее, то, что от него осталось после вмешательства Громова и Любочки.

— Варвары, — проворчал я, подцепляя пинцетом тонкий розовый проводок МГТФ, который висел в воздухе, как гимнаст под куполом цирка. — Чистые варвары.

С инженерной точки зрения это был кошмар. Микросхема К155ЛА3 лежала на спине, растопырив ножки, как перевернутый жук, и была приклеена к плате каплей эпоксидки. Питание к ней шло навесом, сигнальные провода переплетались в клубок, который любой нормальный контролер ОТК сжег бы напалмом вместе с исполнителем.

Но с человеческой точки зрения… Я хмыкнул. С человеческой точки зрения это было красиво. Это была та самая «живая» инженерия, когда мысль летит быстрее, чем рисуется чертеж. Громов хотел скорости, Люба нашла решение, и они реализовали его здесь и сейчас, наплевав на эстетику ради функционала. Работает? Работает. Текст на экране теперь не ползает, как беременная черепаха, а летает.

Я вздохнул и полез в ящик за паяльником. Варварство варварством, а оставлять «сопли» нельзя. Если этот проводок отвалится при транспортировке, Громов сгрызет себе локти, а Люба расстроится. Надо хотя бы кембрики надеть и лаком залить.

Дверь лаборатории скрипнула. Я ожидал увидеть Пашку — этот вечно голодный студент обычно прибегал первым, надеясь найти в тумбочках забытые пряники, — но в проеме нарисовалась голова секретарши Людочки.

— Иван Михайлович? — пискнула она, опасливо оглядывая завалы техники, словно ожидая, что из угла на нее прыгнет кибернетический монстр. — Вас Виктор Петрович вызывает. Срочно.

Я отложил паяльник. Сердце предательски ёкнуло. «Срочно» у Седых бывало двух видов: «Срочно спасайте мою задницу, министерство едет» и «Срочно пишите объяснительную, почему мы сожгли бюджет».

— Иду, Люда. Скажи, что уже бегу, только шнурки поглажу.

Я надел пиджак. Он висел на спинке стула и хранил форму моего тела даже лучше, чем я сам. Потертые лацканы, карманы, оттянутые отвертками и радиодеталями. Жена ругалась, грозилась выкинуть, а я не давал. Этот пиджак помнил еще запуск «Минск-32». В нем было спокойнее.

Путь до кабинета начальника КБ был похож на выход в открытый космос. В нашей лаборатории была жизнь, хаос, энергия. В коридорах заводоуправления царила мертвая тишина, нарушаемая только стуком каблуков и шелестом бумаги. Здесь пахло паркетной мастикой и страхом.

Седых сидел за своим огромным столом, который мог бы служить посадочной площадкой для вертолета, и полировал очки замшевой тряпочкой. Его лицо, обычно румяное, сегодня было цвета несвежего кефира.

— Присаживайся, Иван Михайлович, — кивнул он на стул для посетителей. Ножки стула были подпилены так, чтобы сидящий всегда смотрел на начальника снизу вверх. Старый аппаратный трюк. Я сел, привычно вытянув больную ногу.

— Вызывали, Виктор Петрович?

Седых надел очки, посмотрел на меня, потом снова снял и начал дышать на линзы.

— Вызывал, Михалыч. Вызывал. Тут такое дело… — он замялся, подбирая слова. — Ты статью в «Электронмашевце» видел?

— Видел. Анна хорошо написала. Душевно.

— Душевно… — передразнил Седых, но без злобы, скорее с тоской. — Слишком душевно. Газета попала в Обком. А оттуда — в Министерство.

Я напрягся.

— И что? Ругать будут за самодеятельность?

— Если бы, — Седых вдруг стукнул ладонью по столу. — Если бы ругать! Я к ругани привык, у меня на нее иммунитет. Хвалили, Михалыч! Хвалили! Сказали: «Вот, могут же, когда захотят! Инициатива снизу! Помощь народному образованию!».

— Ну так радоваться надо, — осторожно заметил я. — Премию выпишут.

— Премию… — Седых горько усмехнулся. Он выдвинул ящик стола и достал бумагу с гербовой печатью. — Вот моя премия. Приказ о включении изделия «Микро-ЭВМ Сфера» в план опытного производства на 1979 год.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. План. Это слово звучало как приговор. Пока мы сидели в подвале и паяли на коленке, мы были партизанами. Мы могли ошибаться, могли переделывать, могли ночевать на работе по собственной воле. План превращал творчество в каторгу.

— И сколько? — спросил я сиплым голосом. — Пятьдесят штук? Сто?

Седых посмотрел на меня с жалостью, как на умалишенного.

— Пять тысяч, Михалыч. В год.

В кабинете повисла тишина. Было слышно, как в углу жужжит муха, бьющаяся о стекло в попытке вырваться на свободу. Я её понимал.

— Виктор Петрович, — сказал я очень тихо. — Вы же понимаете… Пять тысяч? У нас семь человек. Из них двое — девчонки, один — студент. Мы эти пятьдесят штук рожали в муках, как ежей против шерсти. Каждую плату вручную травили. Каждую пайку под лупой проверяли. Такую партию мы будем делать до пенсии.

— Я понимаю, — Седых откинулся в кресле. — И наверху понимают. Поэтому они не требуют, чтобы вы их собирали. Они требуют передать документацию на завод.

— На какой завод? — я ощутил, как внутри закипает глухое раздражение.

— На «Мираж» в Орле. И на «Сигнал» в Кишинёве. Разделят объемы.

«Мираж». Я знал этот завод. Линии автоматической пайки, план по валу, мастера, которые экономят припой, и смежники, которые вместо текстолита могут привезти прессованный картон, потому что «ну он же тоже диэлектрик».

— Они угробят машину, — сказал я прямо. — Виктор Петрович, это не радиоприемник. Там допуски микронные. Там герконы в клавиатуре, которые Липатов лично отбирал магнитом. Там видеоконтроллер, который Люба вчера ночью перепаивала, потому что стандартная схема не тянет. Если отдать это на конвейер сейчас… они упростят. Они выкинут половину деталей, чтобы удешевить. Они заменят герконы на кнопки от звонка. И получится не «Сфера», а калькулятор-переросток, который ломается от чиха.

Седых встал и подошел к окну. За окном осень уже красила клены в желтый, по асфальту внутреннего двора ветер гонял мусор.

— А у нас есть выбор, Ваня? — он впервые за много лет назвал меня по имени. — Если мы откажемся, нас разгонят. Скажут: саботаж. Скрывали ценную разработку. А если согласимся… у нас есть год. Год, чтобы сделать из вашего «гаражного монстра» что-то, что можно производить серийно. Технологичное. Дуракоустойчивое. Чтобы любой пэтэушник на сборке мог это спаять и не перепутать полярность.

Он повернулся ко мне. В его глазах я увидел страх. Не за себя, за нас.

— Мне нужно ТУ, Михалыч. Технические Условия. Настоящие. С чертежами, со спецификациями, с картами техпроцессов. Не те филькины грамоты, что Наташа рисовала для галочки, а настоящие документы. Чтобы когда заводские технологи начнут выть «это невозможно», мы могли ткнуть их носом в бумагу и сказать: «Возможно, если руки не из задницы».

Я молчал. Пять тысяч штук. Это значит — печатные платы заводского изготовления. Это значит — литье корпусов под давлением, а не склейка дихлорэтаном. Это значит — никакой «мертвой пайки», никаких проводков МГТФ, висящих в воздухе.

Это значит, что детство кончилось. «Сфера» выросла и уходит из дома в армию.

— Срок? — спросил я.

— Документация — к ноябрю. Опытная партия — к маю.

— К ноябрю… — я прикинул. Два месяца. Чтобы перевести все кустарные находки Морозова, Громова и Липатова на язык промышленного стандарта. — Мы сдохнем, Виктор Петрович.

— Не сдохнете, — уверенно сказал Седых, и в его голосе снова прорезались начальственные нотки. — Я вам ставку выбил. Еще две единицы монтажников. И материальную помощь.

— Спирт? — с надеждой спросил я.

— И спирт тоже. Для протирки оптических осей, разумеется.

Я встал. Колени хрустнули. Старость не радость, а маразм не оргазм.

— Ладно. Будет вам ТУ. Но с одним условием.

— Каким?

— Я лично буду принимать первую партию с завода. И если там будет хоть один непропай или кривой корпус… я этот корпус директору завода на голову надену. А вы меня отмазывать будете.

Седых криво улыбнулся.

— Договорились. Иди, работай. И… Михалыч.

Я обернулся у двери.

— Спасибо вам. Всем. Вы правда сделали что-то… настоящее.

Я кивнул и вышел. В коридоре было все так же тихо, но теперь эта тишина казалась мне затишьем перед артобстрелом.

Когда я вернулся в лабораторию, там уже было шумно. Пашка что-то вещал, размахивая руками, Наташа смеялась, Морозов кусал карандаш, глядя в схему. Они выглядели такими… домашними. Спокойными. Они еще не знали, что на нас надвигается каток Госплана.

И тут дверь распахнулась так, что чуть не слетела с петель.

На пороге стоял Сергей Липатов.

Я привык видеть Липатова разным. Сосредоточенным, когда он чертил. Раздраженным, когда кто-то брал его линейку. Усталым, когда мы сдавали партию. Но я никогда не видел его таким.

Он был небрит. Его очки съехали набок и были заляпаны чем-то похожим на машинное масло. Его всегда безупречный костюм выглядел так, будто в нем спали на вокзале (что, скорее всего, было правдой).

Но самое страшное было не это.

Верхняя пуговица его рубашки была расстегнута. Галстук сбился набок и висел жалкой петлей.

Для Липатова расстегнуть воротник на людях — это как для меня выйти на улицу без штанов. Это был крах устоев.

Сам он тяжело дышал, сгибаясь под тяжестью двух огромных туристических рюкзаков цвета «смерть шпиона». Пашка, сидевший в углу за справочником Анурьева, ошарашенно вскочил и бросился помогать ему.

— Сергей Дмитриевич? — ахнула Наташа.

Липатов прошел в центр комнаты, двигаясь как робот с севшими батарейками. Пашка сбросил с его плеч лямки рюкзаков. Они рухнули на пол с характерным костяным стуком — звуком сотен пластмассовых деталей, ударившихся друг о друга.

— Прибыл, — хрипло сказал Липатов. — Из Калуги.

— Ты пешком шел, что ли? — спросил Морозов, подходя ближе.

— Почти, — Липатов рухнул на стул. — Автобус из Москвы сломался под Петушками. Ловил попутку. Потом ехал в кузове с картошкой. Потом…

Он махнул рукой, не в силах продолжать.

— А с заводом как? — нетерпеливо спросил Пашка, с восторгом глядя на своего наставника. — Выбили?

— С заводом… — Липатов поморщился, растирая натертые лямками плечи. — Их главный технолог пытался мне доказать, что гнуть сталь 65Г под прямым углом для нашей партии — это слишком сложно, ломает пуансоны. Пришлось его морально уничтожить. Я просто указал на нарушение технологической карты термической обработки. А потом сам встал за штамп и показал, как надо.

Я подошел к рюкзаку. Развязал тугой узел горловины.

Внутри, насыпью, тускло поблескивая в свете ламп, лежали они. Скобы. Те самые направляющие для длинных клавиш. Тысячи П-образных металлических деталей, выгнутых из правильной, упругой проволоки сечением ровно 1.2 миллиметра. Я запустил руку в эту металлическую кучу. Ощущение было… надежным.

— Сталь 65Г? — спросил я, не веря своим глазам. В первый-то раз заводские технологи поленились и подсунули мягкую проволоку, которая гнулась от детского пальца. А тут…

— Именно она, — кивнул Липатов, доставая платок и пытаясь протереть очки, но только размазывая копоть.

— Выбил полноценную штамповку. Теперь пробел не заклинит. Никогда. Даже если школьники будут долбить по нему кулаком. Привез комплекты на всю опытную партию. Плюс запас. И графитовую смазку достал.

— А возвратные пружины?

— В нижнем отделении. На усилие ровно в пятьдесят грамм. Я договорился с термистами. За две бутылки «Столичной» они нам сделали такой отпуск металла, что вечный двигатель позавидует.

Морозов взял одну клавишу — кажется, это был «Пробел», — и повертел в пальцах.

— Сергей Дмитриевич, — сказал он. — Ты понимаешь, что ты совершил подвиг?

— Я совершил нарушение трудовой дисциплины и формы одежды, — буркнул Липатов, наконец-то замечая свой расстегнутый воротник. Он судорожно застегнул пуговицу и поправил галстук. — Это недопустимо.

— Это необходимо, — я хлопнул его по плечу, выбивая облачко пыли из пиджака. — Молодцы, мужики. Реально молодцы.

Команда обступила рюкзаки. Громов уже что-то прикидывал, щелкая клавишами в воздухе. Люба смотрела на пластмассу с профессиональным интересом. Олег, как всегда скептичный, пытался ногтем сковырнуть букву, но, разумеется, безуспешно — двойное литье есть двойное литье.

Я смотрел на них и думал о словах Седых.

Пять тысяч штук.

Этот рафинированный интеллигент в одиночку привез клавиши на пятьдесят машин. Он ехал в кузове с картошкой, он «строил» суровых заводских технологов, он спал на вокзалах, чтобы добыть качественные детали и доказать свою правоту.

А нам нужно пять тысяч.

Сможем ли мы масштабировать этот энтузиазм? Сможем ли мы найти тысячу таких Липатовых, которые будут драться за каждый микрон? Или тысячу таких Громовых, которые будут оптимизировать байты ради быстрой прокрутки?

Нет. Таких людей штучное производство.

Значит, нам придется создать систему. Систему, которая будет работать даже без героев. Систему, которая заставит бездушный завод «Вектор» делать вещи с душой. Или хотя бы с качеством.

— Алексей Николаевич, — обратился я к Морозову. Тон у меня был, наверное, слишком официальный, потому что все замолчали и обернулись.

— Да, Михалыч?

— Собирай всех. Планёрку делать будем.

— Прямо сейчас? — удивился он. — Сереге бы помыться, поесть…

— Сейчас, — отрезал я. — Пока они злые и грязные. Пока мы все тут чувствуем, что мы — сила.

Я подошел к доске, на которой еще висели схемы школьной сети, стер их тряпкой и написал мелом одну цифру. Большую, жирную, кривую.

— Что это? — спросил Пашка, жуя сушку.

— Это, Павел, наше будущее, — сказал я, глядя на притихшую лабораторию. — Или наша могила. Зависит от того, как мы поработаем в ближайшие два месяца.

Морозов прищурился. В его глазах я не увидел страха. Только тот самый холодный расчет, который появлялся у него, когда задача казалась невыполнимой.

— Пять тысяч… — протянул он. — Серия?

— Серия, — подтвердил я. — Госплан нас заметил. И теперь он нас любит. А любовь Госплана, как известно, бывает удушающей.

Липатов поправил очки.

— Пять тысяч комплектов механики… — пробормотал он. — Мне придется снова ехать в Калугу. И на этот раз мне нужен грузовик. И официальный договор. И… мне нужно перечертить чертежи штампов. Там был один нюанс с допусками на изгиб…

Он уже работал. Он только что вернулся из ада, но услышав новую задачу, его мозг, этот идеальный механизм, снова включился.

Я улыбнулся. Может, и не сдохнем. Может, и прорвемся.

— Так, — скомандовал я. — Липатов — в душ, потом спать. Пашка — за едой, возьми в кассе деньги под отчет, скажи, я разрешил. Остальные — достаем ватманы. Мы начинаем делать ТУ. Настоящее ТУ, а не веселые картинки.

Громов застонал.

— Бумажки… Ненавижу бумажки.

— Полюбишь, — пообещал я. — Когда увидишь, что завод сделает с твоим кодом, если ты его не опишешь в спецификации. Они тебе нули на единицы заменят, чтобы экономить чернила при печати перфолент.

Смех в лаборатории был нервным, но он был. Жизнь продолжалась. Просто ставки выросли.

Я посмотрел на макет видеоконтроллера с «пауком» К155ЛА3.

— Люба, — сказал я. — Эту твою… инсталляцию. Надо переразвести плату. Срочно. В серию такое пускать нельзя.

Люба кивнула, серьезная, как пионерка на линейке.

— Я уже начала, Иван Михайлович. Я знаю, как уместить это без перемычек.

Я же говорил. Варвары. Гениальные варвары.