Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 18. Штаб: Логистический кошмар

Июльский воздух во Владимире застыл, словно в муфельной печи. Асфальт на проспекте Ленина размяк, и каблуки женских туфель оставляли в нем глубокие следы. В лаборатории КБ-3, расположенной на солнечной стороне здания НИИ «Электронмаш», температура к полудню перевалила за тридцать градусов. Работать в таких условиях было физически тяжело, но сроки не оставляли выбора.

В углу лаборатории надрывно гудел настольный вентилятор, который не столько охлаждал, сколько гонял по кругу запах перегретого канифоля и старой изоляции. Люба Ветрова то и дело поправляла очки, соскальзывавшие с влажной переносицы, а Громов, казалось, вошел в какой-то цифровой транс, перебирая бесконечные распечатки и мятые листы своих записей. Каждый раз, когда кто-то открывал дверь в коридор, в комнату врывался тяжелый запах столовских котлет и хлорки, смешиваясь с ароматом «Явы», которую Евгений курил одну за другой. Алексей чувствовал, как под воротником рубашки струится пот, но не позволял себе даже расслабить узел галстука. Для него этот штабной режим был не просто производственной необходимостью, а вопросом внутренней дисциплины, которая не давала всей затее рассыпаться в прах под грузом бытовых неурядиц.

Но работу никто не останавливал. Молока тоже не было. Был только чай — крепкий, черный, заваренный в трехлитровой банке, и дым сигарет, который висел под потолком плотным сизым облаком, отказываясь уходить в открытые настежь окна.

Алексей Морозов стоял у стены, на которой висела большая административная карта СССР. Кнопки. Разноцветные канцелярские кнопки с пластмассовыми шляпками. Красная была воткнута в точку с надписью «Калуга». Зеленая торчала в «Александрове». Желтая — во «Владимире».

Три точки. Бермудский треугольник советской электроники.

— Сто восемьдесят километров, — пробормотал Алексей, постукивая пальцем по красной кнопке. — Четыре часа езды на «Жигулях». Пять — на грузовике. Сутки — пешком.

— И вечность — если ты пытаешься оформить путевой лист в июле, — отозвался со своего места Евгений Громов.

Программист сидел за столом, заваленным распечатками кода на перфолентах, в одной майке-алкоголичке. Свитер грубой вязки, его вечная броня, висел на спинке стула, источая запах старой шерсти. Громов обмахивался веером из перфокарт, и этот сухой шорох был единственным звуком, нарушающим гудение трансформаторов.

— Липатов звонил, — продолжал Алексей, не оборачиваясь. — У него готовы все пятьдесят комплектов механики. Пятьдесят стальных оснований, Женя! Пятьдесят литых рам, три тысячи толкателей и столько же магнитов. Плюс герконы. У него в общаге сейчас полтонны груза, сложенного штабелями до самого подоконника. Они с Кузьминым из комнаты выйти не могут, не споткнувшись о железо.

— А Тимофеев? — спросила Люба Ветрова. Она сидела за монтажным столом, низко склонившись над платой. Паяльник в её руке подрагивал — сказывалось перенапряжение последних дней.

— Тимофеев сидит на сорока девятью кинескопах в гараже, как Кощей Бессмертный. И каждый день он рискует, что этот гараж вскроют местные алкаши, и тогда прощай, «Сфера-80».

Алексей отошел от карты и рухнул на свой стул. Пружины жалобно скрипнули.

Ситуация была патовой. У них было всё: работающая схема, отлаженные (ну, почти) программы, корпуса, клавиатуры, экраны. Но всё это было разбросано по трём городам центральной полосы страны, как куски расчленённого тела. И собрать этого Франкенштейна воедино мешала одна маленькая, но непреодолимая сила.

Уборочная.

Это слово в СССР писалось с большой буквы и произносилось с придыханием, как имя языческого божества, требующего жертв. Вся страна, от школьников до академиков, жила в ритме битвы за урожай. Грузовики, автобусы, даже личные автомобили с прицепами — всё было мобилизовано. Попытка попросить машину для перевозки «каких-то железок» в разгар страды приравнивалась к саботажу.

Дверь лаборатории распахнулась без стука, впустив в душное помещение сквозняк и запах дешевого одеколона «Шипр».

На пороге стоял товарищ Белов.

Инструктор райкома партии был человеком грузным, с лицом, похожим на сдобную булку, которую забыли в печи. Он носил серый костюм из синтетики, который в такую жару превращался в персональную сауну, но Белов держался стойко, лишь бисеринки пота на верхней губе выдавали его страдания.

— Работаете, товарищи? — Голос Белова был бодрым, как утренний горн в пионерлагере. — Молодцы, хвалю. Страна в полях, а наука — в штабах.

Алексей медленно поднялся.

— Здравствуйте, Виктор Иванович. Работаем.

— Седых где? — Белов обвел взглядом лабораторию, словно ожидая увидеть начальника КБ спрятавшимся под столом.

— Виктор Петрович в министерстве, — соврал Алексей, не моргнув глазом. Седых на самом деле второй день «болел» на даче, предусмотрительно отключив телефон. — Согласовывает сметы.

Белов кивнул, доставая из кармана белоснежный носовой платок и промокая лоб.

— Сметы — это хорошо. Сметы — это порядок. А что у нас с, так сказать, материальным воплощением?

Он прошел вглубь комнаты, с подозрением глядя на «паука» — макет видеоадаптера, собранный навесным монтажом, который всё еще торчал из внутренностей старого телевизора «Рекорд».

— Райком интересуется, Алексей Николаевич. Сроки поджимают. Начало августа на носу. Товарищ первый секретарь требует результат. Не в отчетах, а в железе. Передовая техника должна стоять на столе.

Алексей почувствовал, как мышцы спины каменеют. «Передовая техника» сейчас лежала в виде груды стекла в Александрове и ящиков с разобранной механикой клавиш в Калуге. Здесь, во Владимире, был только мозг. Без тела.

— Мы на финишной прямой, Виктор Иванович, — сказал Алексей, вкладывая в голос всю уверенность, на которую был способен. — Идёт финальная сборка узлов.

— Сборка? — Белов прищурился. — А где узлы-то? Я вижу только провода и… — он ткнул пальцем в сторону Громова, — …и товарища в нижнем белье.

Евгений демонстративно натянул лямку майки.

— Это форма одежды номер два, товарищ инструктор. Оптимизирована для теплоотвода при интенсивной умственной деятельности.

Белов поморщился, но промолчал. Связываться с программистами он не любил — они говорили на птичьем языке и смотрели на партийных работников как на ошибку в коде.

— Короче, Морозов, — Белов повернулся к Алексею, и тон его стал жестче. — Мне нужны не шуточки. Мне нужен отчет. Завтра к утру. Что сделано, что готово к показу. И чтобы в понедельник опытный образец стоял на столе у директора. Вы меня поняли?

— Поняли, — сухо ответил Алексей. — Будет образец.

— Смотрите. — Белов погрозил пальцем. — Мы вам зеленый свет дали? Дали. Фонды выбили? Выбили. Теперь ваша очередь. Не подведите партию.

Он развернулся и вышел, оставив за собой шлейф «Шипра» и тревоги.

Как только дверь закрылась, Громов с шумом выдохнул.

— «Фонды выбили», — передразнил он. — Какие фонды? Три списанных осциллографа и мешок бракованных герконов? Партия, блин.

— Женя, тихо, — осадила его Люба. Она сняла очки и потерла переносицу. — Алексей Николаевич, что делать будем? Понедельник — это через три дня.

— Знаю, — Алексей подошел к телефону. Черный аппарат на столе казался сейчас самым тяжелым предметом в комнате. — Будем творить чудеса логистики.

Он снял трубку и начал крутить диск. Палец скользил в отверстиях.

Первым делом он позвонил в гараж института.

— Михалыч? Это Морозов. Слушай, мне нужен «каблук». Или «буханка». На сутки.

В трубке что-то захрипело, потом раздался усталый смех.

— Леш, ты с дуба рухнул? Какая «буханка»? Все машины в районе Суздаля. Картошку еще не копают, но сено возят как проклятые. У меня в боксе только директорская «Волга» стоит, и та без колес.

— Михалыч, очень надо. Горим.

— Все горят, Леша. План горит. Не могу. Даже за литр не могу. Голову оторвут.

Алексей нажал на рычаг.

— Гараж — минус, — констатировал он.

Следующий звонок. Завод «Точмаш», отдел снабжения. Знакомый еще по старой работе.

— Привет, Володя. Это Морозов… Да, жив… Слушай, у тебя попутки на Калугу нет?… Что? Зерно? Понял… Нет, зерновоз не подойдет. Там стекло. Побьем. Ладно, извини.

Третий звонок. Четвертый. Пятый.

Алексей методично обзванивал всех, кого знал за двадцать лет работы в промышленности. Ответ был один и тот же. «Уборочная». «План». «Нет машин».

Страна работала как единый, перегретый механизм, и вклиниться в этот ритм со своими мелкими проблемами было невозможно.

— Безнадега, — сказал Громов, закуривая очередную «Яву». — Может, на поезде? В рюкзаках?

— Пятьдесят кинескопов? — Алексей покачал головой. — Нас ссадят на первой же станции. И Липатов со своим железом в поезд не влезет. Там одних стальных шасси — два неподъемных ящика, не считая остального. Это не в рюкзаках везти, тут нормальный тоннаж. Нужен фургон. Закрытый. С мягким ходом.

Алексей смотрел на телефон. Оставался последний номер. Самый сложный.

Николай Петрович. Заместитель начальника областной базы снабжения. Человек, который мог достать слона в вакуумной упаковке, если знать подход. Но Николай Петрович ничего не делал просто так. Он был жрецом культа «Ты — мне, я — тебе».

Алексей глубоко вздохнул и набрал номер.

— База, — ответил ленивый женский голос.

— Николая Петровича, пожалуйста. Морозов из КБ-3.

Пауза. Щелчки.

— Слушаю, — голос Николая Петровича был мягким, обволакивающим, как бархат.

— Николай Петрович, здравствуйте. Это Алексей Морозов. Не отвлекаю?

— Лешенька! — обрадовался снабженец. — Сколько лет! Как твои ЭВМ? Считают?

— Считают, Николай Петрович. Только вот считают они пока убытки моего времени.

— Это бывает, — философски заметил снабженец. — Технический прогресс требует жертв. Чем могу служить?

Алексей вытер пот со лба.

— Мне нужна машина. Фургон. Маршрут сложный: Владимир — Калуга — Александров — Владимир. Рейс неофициальный. Груз… деликатный.

В трубке повисла тишина. Алексей слышал, как Николай Петрович затягивается сигаретой.

— Леша, ты календарь видел? Сейчас машину найти труднее, чем девственницу в портовом городе. Все на полях.

— Я знаю, Николай Петрович. Но мне очень надо. Вопрос жизни и смерти проекта.

— Жизни и смерти… — снабженец хмыкнул. — Красиво говоришь. Есть у меня один вариант. «Попутка». Мебельный фургон. Идет порожняком из Москвы через Калугу, потом на Александров забирать партию сервантов, и к нам на базу. Водитель — свой человек. Может сделать крюк.

Сердце Алексея подпрыгнуло.

— Это идеально! Мебельный фургон — то, что нужно. Там мягкая обивка, ремни. Николай Петрович, выручай!

— Выручить можно, — голос снабженца стал деловым. — Но ты же понимаешь, Леша. Водитель рискует. Я рискую. Диспетчеру надо глаза закрыть. Это дорого стоит.

Алексей сжал трубку так, что побелели костяшки.

— Денег у КБ нет, Николай Петрович. Сами на голом окладе.

— Деньги — это бумага, Леша. Зачем мне твои рубли? У меня их, слава богу, хватает. Мне другое нужно.

— Что?

— Ты же, я слышал, в очереди на улучшение быта стоял? В профкоме?

Алексей замер.

— Стоял.

— И талончик тебе на днях выписали. На румынскую стенку «Мируна». Полированный орех. Дефицит страшный, люди годами в очередях отмечаются.

Алексей закрыл глаза. Перед внутренним взором возник его угол в общежитии. Тесная комната, где горы технической литературы подпирали ножки кровати, а редкие справочники приходилось прятать в чемодан под стол. Эта стенка была его шансом на нормальную жизнь. Десяток месяцев в очереди, бесконечные субботники и дежурства в ДНД ради одной возможности — расставить книги по полкам и перестать спотыкаться о пачки чертежей по утрам. Это была его личная граница между вечным бытовым хаосом и достоинством человека, который наконец-то обрёл свой дом.

— Откуда вы знаете? — хрипло спросил Алексей.

— Земля слухами полнится, Леша. Мир тесен, а слой снабженцев тонок. Так вот. У меня племянница замуж выходит. Квартиру дали, а мебели нет. Голые стены. Нехорошо.

Намек был прозрачнее, чем дистиллированная вода.

— Вы хотите мой талон?

— Я хочу помочь тебе, Леша. А ты можешь помочь моей племяннице. Бартер. Твой талон — на мой фургон. Плюс полная неприкосновенность груза. Водитель даже документы не спросит. Заберет твои железки и привезет прямо к крыльцу НИИ. Завтра к вечеру всё будет у тебя.

В лаборатории стояла тишина. Громов перестал шуршать перфокартами. Люба замерла с паяльником. Они не слышали слов Николая Петровича, но по лицу Алексея понимали: идет торг. Жесткий торг.

Алексей смотрел на карту СССР. На эти проклятые кнопки.

Калуга. Александров. Владимир.

Если он откажется — кинескопы так и будут пылиться под брезентом в александровском гараже, пока вакуум не вытечет через микротрещины или пока их не расколотят искатели меди. Клавиатуры останутся загромождать комнату Липатова, превращая жизнь инженеров в полосу препятствий. В понедельник придет Белов, увидит пустые столы и вынесет вердикт, который поставит крест на «Сфере-80». Седых, как опытный аппаратчик, просто сделает вид, что «эксперимент не удался».

И Алексей останется со своей «Мируной». Будет смотреть на полированный орех в тесной общаге, зная, что обменял будущее страны на удобные книжные полки. Он представил, как будет сидеть на краю кровати, глядя на этот памятник собственному комфорту, и понимать: в этих ящиках похоронена не посуда, а мечта целого КБ.

Да, он будет по-прежнему спотыкаться о пачки чертежей в своем углу. Книги так и будут подпирать ножки стола в общежитии. Но на этом самом столе будет стоять ЭВМ. Настоящая. Первая. Советская.

— Леша? Ты там уснул? — голос в трубке стал нетерпеливым.

— Я здесь, Николай Петрович, — твердо сказал Алексей. — Я согласен.

— Вот и славно! — голос снабженца снова стал бархатным. — Мудрое решение. Талончик передашь завтра утром моему заму, он заедет. А машину жди. Номер запиши…

Алексей механически записал номер машины на клочке бумаги.

— Спасибо, Николай Петрович.

— Да не за что. Обращайся. Мы же люди, должны помогать друг другу.

Алексей положил трубку. Рука дрожала.

— Ну? — не выдержал Громов. — Договорился?

— Договорился, — Алексей посмотрел на клочок бумаги так, словно это был смертный приговор. — Завтра будет машина. Мебельный фургон. Соберет всё. Липатову и Тимофееву я сейчас дам телеграммы, чтобы были готовы.

— А цена? — тихо спросила Люба. Она, как женщина, чувствовала такие вещи тоньше. — Что вы ему пообещали, Алексей Николаевич?

Алексей криво усмехнулся, доставая из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо розовый талон с печатью профкома. Покрутил его в пальцах.

— Мелочи, Люба. Всего лишь немного комфорта.

Он небрежно бросил талон на стол.

— Не надо, Женя. — Алексей шумно выдохнул, глядя на розовый листок с гербовой печатью. — Книги на полу — это даже интеллигентно. По-хемингуэевски. Зато у нас будет полноценная механика. Пятьдесят настоящих, вечных клавиатур.

Он подошёл к столу и налил себе остывшего чая из трёхлитровой банки. Горький, перезаваренный напиток сейчас казался уместнее любого коньяка.

— Громов, у тебя программа опроса клавиш готова? — Алексей обернулся, и его взгляд снова стал колючим. — Если Липатов привезет это железо, а оно не заведется с первого раза — я тебя лично к этой плате припаяю.

— Есть проверить программу, — козырнул Евгений, и в его голосе впервые не было привычного сарказма. Он смотрел на начальника с нескрываемым уважением.

В лаборатории воцарилась тяжелая, рабочая тишина. Так обычно молчат в штабах перед самым началом генерального штурма.

— Так, — Алексей грохнул пустой банкой из-под чая о край стола, возвращая команду в реальность. — Женя, бросай листинги. Нам нужно место. Завтра здесь будет не повернуться.

Они принялись расчищать дальний угол, с грохотом сдвигая тяжелые тумбы с осциллографами и стеллажи с неликвидными платами. В душном воздухе поднялась густая пыль, заставив Любу закашляться.

— Пятьдесят мониторов — это объем, — Алексей на ходу намечал карандашом на стене границы будущих штабелей. — Ставим в три яруса, каждый перекладываем ветошью или картоном. Клавиатуры пойдут вдоль стены под окном. Смотрите, чтобы ничего не поцарапали, там пластик свежий, нежный.

Громов, кряхтя, помогал двигать сейф.

— Алексей Николаевич, а если этот хитрый лис из снабжения нас кинет? — Евгений вытер лоб майкой. — Талон заберет, а фургон в колхоз отправит?

— Не кинет, — отрезал Морозов. — В его мире репутация стоит дороже партбилета. Для таких людей «слово снабженца» — единственная валюта, которая не обесценивается.

Алексей вернулся к карте. Он вытащил красную и зеленую кнопки и переставил их во Владимир.

Теперь все три кнопки были в одной точке.

— Скоро, — прошептал он. — Скоро мы вас включим.