Римские откровения

11-е откровение: концерт

На следующий день в восемь вечера мы были в кафе-галерее. Уже собралась кое-какая публика. К нам подошёл вчерашний бармен-художник.

— А всё-таки — вы откуда? — спросил он.

— Да мы из Албании, — сказали мы.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся художник.

— А воспитывались мы в Китае, — сказали мы. Он продолжал посмеиваться.

Публики еще прибавилось.

— А вы музыканты или художники? — снова спросил бармен.

— Вообще-то мы больше всего любим готовить пасту, — сказали мы. — Вернее, мы её любим есть, — уточнили мы.

Художник опять хихикнул.

— А какую музыку вы будете играть? — спросил он.

— Мы — барабанщики, — сказали мы.

Он отстал. Публика смотрела на нас недоверчиво.

Мы приготовили наш стол. Поставили его на самое видное место. Публика уселась за столики.

Представление началось.

Мы барабанили кулаками по столу. Одновременно снизу мы подталкивали стол коленями, сидя. Сидели за столом и со всех сторон били его — руками и ногами. Одновременно начали раздеваться. Стол ходил ходуном, показывая нашу плоть. Стук был древний, ритмический, сбивающийся с ритма, снова его находящий. Мы сидели за столом и почти разбивали его, но больше всё-таки разбивали кулаки.

И тут мы обосрались. Обосрались себе в руку и тут же размазали дерьмо по столу. И опять колотили его.

Стол был весь испачкан калом. Это был уже не стол. Это был какой-то очень конкретный музыкальный инструмент или просто вещь, из которой мы извлекали звуки. Одновременно мы начали петь. Разные стихи, известные нам с детства. Всякие, разные стихи, которые приходили в голову и согласовывались с ритмом. Было много говна, стихов и ритмических стуков. Был показ гениталий. Было пританцовывание. Всё ходило ходуном.

Публика, кажется, остолбенела. Зрителей набралось много, и всё новые заходили с улицы, вероятно, привлечённые стуком. Кафе-галерея имела большую стеклянную витрину, так что с улицы всё было видно. Люди заходили и начинали сразу снимать происходящее своими мобильными телефонами и камерами. Когда мы это обнаружили, то стали показывать разогнутый палец. Разумеется, он был в дерьме. Всё вокруг уже было в дерьме и воняло.

Какие-то люди стали резко покидать помещение. Наши кулаки были уже основательно отбиты и кровоточили. Мы решили: хватит, кончаем. Очень устали. Всё было довольно интенсивно. Интенсивность — это самое главное в жизни!

Зрители покидали кафе. Сильно пахло говном. Оно было мягким, обильным и легко размазывалось. Вся поверхность так называемого стола была в этой жёлтоватой массе.

Мы еле могли отдышаться от нашего действия. Тут к нам подбежал бармен, он же художник.

— Вы должны немедленно всё здесь почистить, — сказал он. — У нас через полчаса следующее выступление.

На самом деле он был взбешен, этот тип. На удивление, на философское удивление нашей наглостью у него просто не хватало силы духа. Сила, которая сделала его художником, знала людей лучше, чем он сам.

— Конечно, почему бы не почистить, — сказали мы.

Он принёс губки, тряпки, воду и мы стали убирать наше жёлтое испражнение. Но он не унимался. Он нас понукал. Тут мы на него прикрикнули, впрочем, довольно невинно. Он тут же отскочил и отстал.

Мы убрали экскременты, взяли себе со стойки бутылку вина и уселись снаружи, на улице, где тоже были столики. Там был один тип с сигарой, который смотрел на нас как на помешанных.

— Вы коллекционер? — спросили мы.

И он сказал:

— Да, коллекционер.

И мы попросили его дать нам сигару. И он незамедлительно исполнил нашу просьбу.

Теперь мы спокойно курили сигару и пили вино. Но бармен-художник не хотел оставить нас в покое. Он стал кричать, чтобы мы убирались отсюда. Кажется, на него только сейчас произвёл полное впечатление наш акт. Кажется, он полагал, что мы нанесли ему личное оскорбление. Он даже вырвал у нас изо рта сигару. Впрочем, мы никогда не были реальными курильщиками. Табак на нас слишком сильно действует, просто с ног сбивает.

Короче говоря, мы с ним немножко потолкались. Обменялись, как говорится, парочкой оплеух.

Но тут вся толпа на нас ополчилась. И кто-то нас очень сильно пихнул. Вся эта группа индивидов дышала неприятием и тупым негодованием. Они нас толкнули, и мы упали. И довольно сильно расквасились. Окровянились. Такое случается.

Но противно было смотреть, как они радовались нашей крови. И всё это были художники, дизайнеры, модельеры, критики и тому подобное. Очень даже радовались, и никто не подошёл с платком, салфеткой, просто словом. У них ведь свой план, своя диспозиция.

И думали мы: «Да, вот она, наша жизнь, с этим говном и разбитой губой, да; это наша жизнь — и пусть она всегда будет противоположна той жизни, которую ведёте вы, художники.

Вы верите в успех, в карьеру — а мы карьеру делать не будем, а будем возиться с нашим говном и восторгом.

Вы любите собираться и делать вид, что вы друг друга цените, — а мы будем всегда откалываться и не признавать ваше тщеславие и ваш трёп. Вы ведь друг друга терпеть не можете.

Вы читаете книги, чтобы извлечь из них для себя что-нибудь полезное и потом это использовать для собственного продвижения, — а мы их читаем, чтобы прийти в возбуждение и использовать их как оружие.

Вы хотите заводить полезные знакомства — а мы будем плевать на возможность таких знакомств.

Вы любите красивую жизнь — а мы на неё смотрим с ужасом.

Вы мечтаете о том, чтобы увидеть своё имя в журнале, — а нас тошнит от самого вида этих журналов.

Вы хотите расслабляться — мы хотим обалдевать. Вы хотите произведений — мы их не хотим. Мы хотим жизни как произведения искусства.

Вы хотите жить в самых престижных местах и иметь недвижимость — мы ненавидим собственность и нигде не находим себе места.

Вы знаете только своих современников — а мы любим мертвецов.

Вы любите удачников, а мы — наоборот.

Вы любите глупость, а мы — мудрость.

Вы — часть этого общества, а мы — нет.

Вы боитесь, а мы ненавидим страх.

Вы художники, а мы — нет.

Мы всё будем делать наоборот!»