Римские откровения

22-е откровение: рекорд нежности

Сначала мы ели в Риме пасту, а после перешли на сыр. Сыр можно воровать в карманы — дорогой вкусный сыр. Мы предпочитали пармезан, пекорино романо, скаморцу, бель паэзе, горгонзолу. Вообще, мы пристрастились к копчёным сырам и красному вину. Там был один деликатесный магазин, где можно было утащить бутылку за тридцать монет. Магазин в Прати. Это такой район, где дома как в Чикаго или в Москве.

Вечером мы попали на открытие выставки в некую галерейку. Стены там были покрыты обоями, на обоях — оружие разных эпох. Выставку сделал некий шотландский художник, так они сказали. Мы подошли к этому художнику и прямо заявили, что мы — русские футуристы-ана-хронисты. Он об этом ничего не слыхал. Тогда мы ему рассказали такую историю:

— В Москве на Тверской есть памятник Пушкину. Туда любил приходить великий русский футурист Давид Бурлюк. Он приходил туда, чтобы грозить Пушкину кулаком, потому что Пушкин однажды его изнасиловал, после чего Бурлюк забеременел. И вот однажды брюхатый Бурлюк приходит к памятнику и, как всегда, грозит бронзовому Пушкину кулаком и ругается матом. Но Пушкин в этот раз не выдержал и соскочил с пьедестала, потому что не выносил, когда его оскорбляли. Пушкин подскочил к Бурлюку и пнул его ногой в живот. Бурлюк тут же повалился навзничь и родил ребёнка. Этот ребёнок был недоносок, но очень живой и горластый. Его звали Игорь Терентьев. Игорь Терентьев был очень недоволен тем, как Пушкин и Бурлюк, то есть мать и отец, с ним обращались. Поэтому он вообще отказался говорить и писать на русском языке. Он решил, что с этим покончено, что этого и так уже чересчур. Он заявил, что все писатели — грубияны и не умеют обращаться с детьми, которые единственно достойны внимания, ибо все дети — гении, за исключением Мину Друэ. Поэтому, сказал Терентьев, не нужно больше писать, а нужно только поставить рекорд нежности. Это детям понравится. И Терентьев тут же приступил к выполнению своего намерения, то есть к осуществлению рекорда нежности, хотя это было и трудно.

Тут мы замолчали и посмотрели на шотландского художника с судорожной улыбкой.

Он спросил:

— А что это такое — рекорд нежности?

Тут мы уже не стали ничего объяснять и рассказывать, а просто стали показывать. Мы начали обнимать и целовать шотландского художника и даже сами стали раздеваться, ибо какой же рекорд нежности, когда на вас надето столько одежды? Мы и его попытались немножко раздеть. И тут на нас все стали орать.

Там были какие-то пожилые дамы, которые обычно напиваются на римских вернисажах до положенья риз. Но здесь они бросили свои стаканчики и кинулись на нас, чтобы защитить шотландца. Впрочем, ему ничто не угрожало. Мы его просто немного хотели растормошить, раззадорить, позабавить и даже в самом деле понежничать. Но не тут-то было. Все нас стали оттаскивать от художника, как будто это мы выставили здесь обои с оружием, а он проповедовал максимальную нежность. А ведь всё было наоборот. Но толпа не разбиралась, а грубо тащила нас из галереи. Тут же к нам подошёл и её владелец — плотный и потный господин с возмущённой ряхой. Он сказал:

— А, это те. Те самые. Так вот, убирайтесь отсюда немедленно. Немедленно, слышите?! Вы!

— А то что будет? — спросили мы.

— А то? — сощурился галерист. — А то вам будет очень плохо. А то я вас просто убью. Слышите, убью?! Убью!

И тут мы посмотрели на него внимательно, и нам показалось, что действительно этот человек может и хочет нас убить, хотя мы не желали ничего другого, кроме как продемонстрировать ему и всем остальным рекорд нежности.

Но эти люди, по-видимому, ничего такого не хотели и знать.