Римские откровения

29-е откровение: банкет

В тот же день мы устроили грандиозный банкет. Повода не было — было просто желание.

Внутри коробки висел листок, на котором определялись наши базовые потребности в пище. Выглядело это так:

1. Хорошее оливковое масло.

2. Свежие морковки.

3. Лук. Чеснок.

4. Тхина.

5. Сухие хлебцы.

На самом деле мы готовили разное, многое. Зависело от улова. Но принадлежностей для сложной готовки у нас не было. Туристический примус. Но никто не любил им пользоваться. А кое-кто и не умел.

Но в тот день пир развернулся нешуточный. Явились гости. И они уже сами были безусловным лакомством — для глаза, для слуха, для ума, для обоняния...

Был там великолепный чёрный гигант, словно сошедший со страницы мелвилловского повествования о морях и матросах. Был одет он в гусарскую тужурку, как Джимми Хендрикс, и в старинные кожаные штаны. На шее — шёлковый платок, в ушах — кольца. Он не говорил, только смеялся. С собой привёл он двух чёрных псов, игривых, словно кошки. На плече принёс он наволочку, полную благоухающих козьих сыров. Мускулы играли у него на всём — на скулах, на висках, на пальцах, на всём. И на всё он смотрел одинаково — на людей, на зверей, на растенья, на вещи. С одинаковым весёлым вниманием. Такая вот необыкновенная креатура с фантастическими жестами и умопомрачительной независимостью.

Пришла также старуха на колесообразных ногах, обутых в чрезвычайно щегольские сапожки. Груди её покоились в цветной блузе подобно тяжёлым узбекским дыням, но лицо было маленькое и сморщенное, сплошь изборождённое глубокими морщинами-складками. Зубов у неё было мало, но энергии — хоть отбавляй. Она притащила с собой большущий ломоть мортаделлы и банку с селёдками в винном соусе. Она говорила на каком-то странном свистящем языке — языке беззаботных беззубых существ. И с большим удовольствием играла с игривыми собаками.

Пришли ещё два панка обоюдного пола в кожаных платьях и в подчёркнуто грязном виде. Ноги у обоих были волосаты и обуты в изношенные ботинки. Они принесли запылённые бутылки, в которых было очень вкусное вино, лёгкое, как сок. У них были ещё складные ножи, которыми они резали сыры и поедали их с отменным аппетитом. Придя, они сразу легли на гравий и почти не поднимались, как вараны.

Наконец, был человек по имени Ботичелли, имевший только одну ногу и одну руку — обе правые. Вместо левых конечностей у него были протезы. Он принёс блюдо с каким-то очень специальным холодцом, который изготовляют только на Сицилии. Этот человек был татуировщиком и мудрецом. Он жил где-то под Римом в им самим построенном жилище, куда со всего мира стекались ценители высокохудожественной татуировки. Он говорил в специальной манере, постоянно подчёркивая, что ничто не вечно, даже Вечный город, и, может быть, прежде всего Вечный город. О татуировках он рассуждал как о единственно честном искусстве, которое умирает вместе с татуированным человеком. На одном из панков были образцы его искусства, и они поразили нас абсолютным своеобразием его гения. Он изображал только детей, как Генри Даргер или Гэри Гилмор. Но стиль и выражение были совершенно особенными, будто дети превращались в морские волны, в барашки и гребешки на поверхности мирового Океана.

Кажется, это было воскресенье или какой-то праздник, потому что мастерские во дворе были закрыты и всё пространство оказалось в нашем распоряжении.

Да, была ещё, кстати, белая крыса, которую кто-то принёс в кармане. Она имела длинный розовый и весьма аппетитный хвост и ела сыр тоже с изрядным аппетитом. Она сидела, как и все мы, на потёртом ковре, разостланном под деревьями, и наслаждалась доброй компанией и кушаньями.

Кроме уже перечисленных блюд были поданы маслины чёрные и зелёные, большой каравай хлеба, огурчики солёные, мелкая рыбёшка, некоторые свежие овощи, карчофини, салями, сушки солёные, чернослив средней сухости. Имелась и граппа — спиритуоз отменный и пьющийся с такой же охоткой, как шампанское.

Главным свойством всех этих лакомств было ещё большее разжигание страсти к ним по мере поедания.

Говорили, как и подобает, о главном. В основном речь шла об Эпиктете и вообще о стоиках и стоическом отношении. Поскольку преобладающим мотивом современных людей является завистливость и мелкая ревность, то лучшее излечение от этих психологических черт лежит в стоической мудрости. Так говорили панки. Ботичелли возразил, однако, что стоики уже не помогут. Поздно. Поезд ушёл. Чтение не поможет. Нужно читать то, что существует до языка, до написанного. Нужно читать то, что первобытные охотники читали в молчании зверей. Он поднял палец своей единственной руки и показал куда-то на акацию, с которой прыгала Моцарелла. Он вспомнил вдруг старую легенду о Меджнуне и Лейле. Однажды вечером к родителям Меджнуна пришли гости и его послали к соседям за маслом. Меджнун попросил масла у отца Лейлы, и тот приказал Лейле исполнить просьбу соседа. Когда Лейла стала наливать масло в кувшин Меджнуна, между ними завязался разговор, и оба они так увлеклись, что не заметили, как вокруг них образовалась большая лужа из масла. Ботичелли сказал, что главное — эта лужа, что её надо читать. Лужа масла в пустыне.

Тут собаки стали играть с крысой и всё внимание переместилось на них. Чёрный полубог с кольцами в ушах сказал, что он любит вечное возвращение у Ницше, потому что то, что возвращается в вечном возвращении, — это новое, а не старое. И он показал на крысу, бесстрашно глядящую на собак. Тогда Моцарелла сказала, что про вечное возвращение самостоятельно догадался Бланки, когда он сидел в тюрьме, потому что тюрьма обостряет желание свободы, а вечное возвращение — это дверь из тюрьмы. Тут старуха в сапожках заметила, что завтра она пойдёт на свидание в тюрьму со своим возлюбленным. На свидание с человеком, который сидит уже восемнадцать лет. Тут все немного помолчали.

Потом был ещё разговор, и вскоре выяснилось, что у нас нет ничего на десерт. Тогда мы вызвались сходить и принести чего-нибудь сладкого. Мы подумали о торте. И вот мы встали и пошли, и все выразили нам своё одобрение, и сказали, чтобы мы поскорей возвращались.

И вот мы пошли и купили шоколадный торт. Мы его не украли, а купили. А украли мы бутылку весьма дорогого вина. Но когда мы вернулись в наш дворик с нашей добычей, там уже никого не было. Никого и ничего. Ни людей, ни собак, ни крысы, ни ковра, ни коробки. Даже мусора не осталось.

Что-то случилось во время нашего отсутствия. Но что именно, мы так никогда и не узнали.