Римские откровения

30-е откровение: серджио

Мы шли по Корсо и ели торт. От потрясения всегда хочется есть сладкое. И вдруг прямо перед нашим носом затормозил огромный розовый автомобиль. Из автомобиля выскочил человек в полупрозрачном белом костюме и розовой рубахе. Он улыбался и растопыривал руки, будто хотел нас заграбастать. Он заорал:

— Буона сера! Друзья, буона сера! Я ваш друг, я — Серджио Мари, итальянский футболист! А вы — великие художники, и я приглашаю вас в свой дом в Римини написать портреты моей семьи. Соглашайтесь немедленно! Вы не пожалеете, дорогие друзья и товарищи!

И приглашающим жестом он распахнул дверцу своей машины. И, неизвестно почему, словно подчинившись гипнотическому внушению, мы в эту машину залезли. Но Серджио Мари не был Алистером Кроули.

— Едем немедленно! — крикнул футболист шофёру. — В Римини, Бальтазаро, домой! Аванти!

И мы поехали в Римини.

Всю дорогу Серджио рассказывал о своей жене и детях. У него было трое детей и одна жена. Она была академиком, профессором и исследовала сущность Италии. Так сказал Серджио Мари. По его словам, итальянская идея покоилась между двумя сущностными полюсами: архитектурно-математическим принципом и принципом сфуматто. Он объяснил, что сфуматто — это туманность, которую можно обнаружить на картинах Леонардо да Винчи. Таким образом, Италия как бы зависает между полюсом строгости и точности и полюсом неясности и тумана. Так, во всяком случае, объяснил Серджио.

Бальтазаро вёл машину очень быстро и рывками. Поэтому нас в конце концов затошнило. Это было чересчур — эта езда и болтовня Серджио. Мы только покачивались и помалкивали. Серджио сказал, что Леонардо да Винчи был страшный нигилист:

— Он считал, что все мы состоим из атомов. И все эти атомы только и хотят, что освободиться и летать в пустоте. Поэтому, полагал Леонардо, люди желают расти и двигаться. Мальчик хочет стать юношей, юноша — мужем, муж — патриархом, и так далее. И всё это — потому, что атомы хотят освободиться и улететь. То есть это атомы заставляют человека стремиться к смерти. Ведь после смерти эти атомы и будут наконец свободны.

И от удовольствия Серджио смеялся и чуть не плакал.

Наконец мы приехали в Римини. Всё тут действительно было как в фильме «Амаркорд».

— Я хочу вас угостить местной вкусностью, — сказал Серджио, и мы остановились возле кафе. Бальтазаро сбегал и принёс панини кон джелато. Мы обомлели — это были сэндвичи с мороженым. Мороженое было разных сортов в каждой булке — ванильное, фисташковое, крем-брюлле, шоколадное. После торта мы сожрали эти булочки с мороженым — и обалдели окончательно. Как от кокаина.

— Домой, Бальтазаро, домой! — закричал совершенно удовлетворённый Серджио. — Аванти!

Дом его был на самой окраине Римини. Это оказалось очень большая, но сильно недостроенная вилла с прилегающим пустырём, на котором росли сорняки и новопосаженный куст роз «Гордость Франции».

Дом оказался также недостроен внутри. Там ещё толком не было электричества, не было люстр, с потолков и из стен торчали голые провода, куда полагалось бы вставить лампы. Зато всюду стояли толстые свечи, и всё было закапано воском. Мебель была в основном скандинавская, как для студенческих жилищ, но иногда попадались старинные шкафы с резными створками и трюмо в стиле «модерн». Стулья были всякие: начиная от пластмассовых и кончая настоящими венскими. Ещё было много грязной посуды.

— Сначала я представлю вас своей маме, — сказал Серджио, и мы вошли в полутёмную комнату.

Там было всё как в очень бедном крестьянском доме. Или не в очень бедном, а просто скромном. Столярная старая мебель, кружевные

салфетки на столе, на буфете. В деревянном кресле сидела старая женщина. Серджио представил нас, назвал её. Она не шевельнулась. Мы вдруг поняли, что она слепая. Она была в тёмном платье, с платком на плечах, с седыми волосами, убранными в узел на затылке. Она была похожа на супругу Никиты Хрущёва, как нам помнились её фотографии, виденные когда-то. Очень благообразные черты. В ней ощущались достоинство и покой. Она что-то сказала сыну, кивнула нам. Мы вышли. Серджио в её присутствии был немного другой. Более собранный.

Затем мы увидели его детей. Это было тоже кое-что. Сыну, старшему, было лет тринадцать, двум девочкам — лет восемь и пять. Они были абсолютно чёткими, чуткими, внимательными, ясными. Мальчик держался с сёстрами как рыцарь. И в то же время в них сквозило что-то от рабочих детей — строгое, собранное, взрослое, сознательное. Отличные в своём роде дети. Таким никакие взрослые как бы и не нужны. Они сами с усами. Они что-то знают своё, детское-недетское.

Затем мы отправились на второй этаж. Там были спальни, спальни. Китайские вазы, японские ширмы. Шелка, тюль, драпировки, тень. Серджио позвал:

— Алессандра, Алессандра!

Голос откуда-то ответил, воркуя. Серджио указал дорогу.

Мы оказались в большой ванной комнате. Богатырское окно выходило на пустырь, где виднелись розы. Комната была вся отделана голубовато-желтоватым кафелем, как самаркандская мечеть. В центре находилась обширная ванна, играющая перламутровыми переливами. Возле ванны на полу валялись розовая кружевная сорочка, великолепный сиреневый пеньюар, очки в роговой оправе и пачка «Мальборо». В ванне в неглубокой воде лежала жена Серджио сеньора Алессандра — рыжекудрая красавица с лицом бывалого индейца. Её царственные груди выступали из воды, как нагрудные доспехи обезумевшего Роланда. Когти на руках и ногах были покрыты пурпурным лаком. Её живот имел мускулатуру архаического торса Геракла. Остальные пропорции были аполлонические, продолговато-отшлифованные упорными гимнастическими занятиями и процедурами. Рот у неё был синеватый, усмехающийся. Волосы на лобке как бы рифмовались с кустом роз снаружи. Она сказала: «Бенвенутти!» И тут же поднялась из воды во весь свой рост. Струйки и капли сбегали с неё, как со статуи во дворе Лоренцо де Медичи.

Лицо Серджио мгновенно просияло. Он кинулся накидывать на неё пеньюар. Весь его вид говорил: вот, посмотрите, я — парвеню, а она — графиня. Полюбуйтесь.

— Господа! — сказала сеньора Алессандра. — Мы рады вас приветствовать на итальянской земле. Каждую страну нужно оценивать по тому, как она относится к пошатнувшимся, бездомным и странствующим. Каждую страну нужно судить по тому, как она принимает нуждающихся, бедствующих, отчаявшихся. Сегодня мы видим во всём мире, даже в самых богатых местах, как бедных и гонимых ещё более преследуют, высылают, заключают и изолируют.

Позор тем странам и личностям, которые не дают приюта отверженным. Но здесь вы найдёте стол и ночлег. Здесь вы почувствуете человеческое тепло. Добро пожаловать в Римини, дорогие друзья!