Римские откровения

41-е откровение: палаццо

В горку, на горку, по серым асфальтам... Рим — город на холмах. Бурлят дороги машинами, пыхтят мотоциклетки. Карабкаются вокруг разноцветные чёртики. Рим — ад. Чёртики легко превращаются в орущих грешников. Нас через этот снующий, вопящий, гремящий ад ведёт наш Вергилий — белая крыса. А глаза у неё красные — под цвет ада. Но куда же она нас ведёт? Хоть сама-то она знает об этом?

Мы за крысой петляли вокруг холмов и на холмах. Никто не дал стакана вина. Старая газель и печёная картошка остались далеко на вокзале. Рим вокруг был суетлив и неприветлив. А приветливость, по словам Алексея Михайловича Ремизова, — это самое главное в жизни.

Спустился вечер, встала луна. Крыса шла без устали, останавливалась, поджидала нас. Один раз мы передохнули вместе и поели с ней пирожки с сыром и томатным соусом. Удивительные пирожки, как в детстве.

А кто был вокруг нас? Люди, дети. Люди, в которых умерли дети. Девушка Антонелла, девушка Романа, девушка Франческа. А кто такая Франческа? А это такое существо, которое всегда улыбалось, потому что не могло не улыбаться, ведь она такой родилась. Её мать говорила: «Ты всегда улыбаешься, морщины у тебя будут вокруг губ, и будешь казаться старой». Но Франческа не боялась никаких морщин и всё улыбалась. А потом она вышла замуж и стала рожать детей — прямо изо рта рожать. И никто её больше улыбающейся не видел. Такая вот старая история.

Следуя за крысой, мы пробежали через Monteverde, Portonaccio, Prati и углубились в Rebibbia. И была там стена, а за стеной сад, а в саду стоял дворец. И вот крыса проскользнула за решётку в сад, и нам ничего не оставалось, как последовать за ней. И вот мы перелезли через решётку и оказались в старом тёмном саду. Была уже нешуточная ночь. И вот эта белая тварь прошмыгнула в дебри сада, а мы за ней. Тут росли лавры, лимоны, пинии, эвкалипты, кипарисы, пальмы и ещё какие-то мощные деревья, которые мы не могли определить в темноте. Земля в саду была влажная и покрытая мхами. В сущности это был не сад, а парк. И внутри парка стоял дом. Это было старинное палаццо с тяжёлыми окнами. И вот крыса взбежала на крыльцо этого дворца и кинулась в дверь. Это была очень высокая и массивная дверь с резьбой. Но она каким-то образом была приоткрыта, и нам ничего не стоило проскользнуть за тварью внутрь. Там было темно, только луна светила в окна.

Белая крыса кинулась по ступеням на второй этаж. Мы даже не успели толком рассмотреть первый этаж, а она уже кинулась на второй. Мы опять-таки за ней последовали. На втором этаже была анфилада комнат. Крыса побежала из комнаты в комнату, а мы — за ней. Все эти комнаты были пусты, только в некоторых стояли ломберные столики и покойные диваны. Крыса пробежала через все эти комнаты и бросилась на третий этаж. Мы старались не отставать.

На третьем этаже — а это был последний этаж — мы оказались в огромной гостиной. Там был гигантский стол с остатками пиршества. На белой кружевной скатерти стояли хрустальные графины с винами и наливками, в блюдах лежали окорока и сыры, в серебряных чашах красовались разнообразные фрукты. Тут явно предавались гастрономическим наслаждениям. С потолка свисала грандиозная люстра. На окнах — какие-то невиданные занавески. На стенах висели картины. Нам показалось, что здесь представлены все эпохи и все мастера — от Фра Анжелико до Моранди. В углах стояли рыцарские доспехи в полном снаряжении и в великолепной сохранности. Но, несмотря на всё это изобилие, белая тварь здесь не задержалась. Она проскользнула в следующую комнату. Мы были очень голодны, и нам весьма хотелось приложиться к этим графинам и блюдам, но крыса торопила. И нам не хотелось оставаться здесь без нашего проводника. Поэтому нехотя мы последовали за тварью дальше.

И была там комната, а в комнате стояла большая кровать. И перед этой кроватью белая наша путеводительница остановилась, поднялась на задние лапки и замерла. Тут мы сообразили, что достигли цели нашего путешествия.

В кровати лежали двое. Во-первых, там лежала молоденькая очаровательная девушка, абсолютно голая и вся покрытая веснушками. У неё были фантастически пышные рыжие локоны, кудри, радовавшие это ложе, как его могли бы порадовать цветы. Вся она была как только что созревший плод — молода, прелестна, не обременена никакими огорчениями. И она спала. Всё в ней было покойно, но от какого-то сновидения чуть-чуть шевелились пальцы ног. Это были такие пальцы, которые возлюбили старые мастера, не устававшие их рисовать у всех мадонн. Эта девушка была тем поразительней, что сочетала в себе эталоны архаической и современной красоты: в ней было всё — в зачатке, в потенциальности, в спящей и покоящейся возможности. И она действительно спала и видела сон. Но тут мы посмотрели на неё внимательнее и увидели: никакая это не девушка, а кукла. Да, да, резиновая кукла, сделанная каким-то японским дизайнером. Не девушка, а болванка, манекен, подделка, кибернетическая дура, пластмассовая блядь.

А во-вторых, рядом с ней лежал мужчина и храпел. И этот мужчина, вернее, старик, был не кто иной, как премьер-министр Италии Сильвио Берлускони. Да, это был он! И он тоже был обнажён, но вовсе не очарователен. Он был гадок, мерзок, гнусен в своей оголённости и со своим разинутым ртом. И белая тварь взбежала по упавшей простыне на кровать и села рядом с Берлускони, как бы указуя нам на него.

Мы сразу же поняли её недвусмысленный жест. Крыса явно хотела этого! И мы непроизвольно залезли к себе в карман и извлекли оттуда наш складной нож с единственным лезвием. Крыса в восторге забила хвостом. Мы подошли вплотную к кровати и склонились над премьер-министром. Лезвие уже было извлечено из ложа ножа и отсвечивало в лунном свете. Но мы не убили Берлускони.

Что-то нас остановило. Скорее всего, это было отвращение. Отвращение — мощный аффект. Нам стало невыносимо отвратно это голое тело, так рвавшееся всю жизнь к власти. И, вместо того чтобы ударить это тело ножом, мы испустили на него струю нечаянной рвоты. Это само собой получилось, вне нашего хотения. Нам стало отвратно — и блевотина излилась. Она пала премьеру на грудь, где была ложбинка, и осталась там небольшим зловонным озерцом. Наша блевотина выпала на Берлускони — но он даже не проснулся. Даже не вздрогнул. Он продолжал храпеть.

Крыса посмотрела на нас своими блестящими в темноте глазами. Глаза стали как две крошечные луны. Что там было, в этих крысиных глазах, — одобрение или разочарование? Мы не знаем. Маленькая белая тварь вдруг кинулась под кровать. Будто её что-то напугало. И это резкое движение в свою очередь напугало нас. Мы бегом ринулись из спальни — вниз — на второй, на первый этаж, потом в парк, потом через стену. Залезли на дерево, с него на стену, а уж со стены — в переулок. И опять бегом, как зайцы, в темноту римских камней, акведуков и лун.