Римские откровения

37-е откровение: бегство

Потом мы спустились в гараж вместе с Бальтазаро. Там стояла роскошная машина Серджио. С шофёрского сиденья Бальтазаро извлёк книгу Клоссовского о маркизе де Саде и спросил, читали ли мы эту книгу. Мы наврали, что читали.

— Эта книга, — сказал Бальтазаро, — навела меня на мысль открыть новое издательство в Риме. Оно будет лучше, чем Фельтринелли. Я стану выпускать книги порнологического и революционного характера, но на обложках будут имена Монтеня, Мопассана, Мольера, Моравиа, Мильтона, Мюссе, Монтескье, Мерло-Понти и других уважаемых авторов. Это будет мой следующий акт саботажа.

Мы сказали, что одобряем его идею.

— А теперь, — сказал он, — вы должны убежать отсюда с моей помощью. Чтобы учинить ещё один саботаж — саботаж этого cazzo Серджио.

Мы снова выразили наше полное одобрение. Жизнь вдруг снова показалась нам замечательной и завораживающей.

— Но сначала мы все вместе просаботируем этот автомобиль, — хищно осклабился Бальтазаро.

У него уже был приготовлен баллончик с чёрной краской. И мы все вместе старательно написали на этом розовом автомобиле разнузданными буквами:

The owl and Pussycat went to sea in a beautiful pea-green boat

Потом мы долго вспоминали, что же было дальше в этой истории. И наконец написали:

They took some honey, and plenty of money, wrapped up in a five-pound note

После этого на машине не осталось ни одного свободного места для писания. Она была сплошь покрыта нашими граффити.

Затем Бальтазаро предложил распить бутылку кампари и скушать несколько кальцоне. Так мы и сделали.

Потом мы вышли из гнусного гаража на пустырь. Тут к нам присоединились Алессандра, трое детей Серджио Мари и его слепая мама. Была уже ночь, лунная странная ночь, как на картине Таможенника Руссо «Спящая цыганка». Небольшой процессией мы двинулись прочь из владений футболиста. Как последний акт саботажа на его территории, мы оборвали все его розы с розового куста, чтобы он не думал, что розы могут кому-то принадлежать.

Мы шли как люди, отказавшиеся от своих прежних забот и утверждающие поэтический статус человека на Земле. Мы пересекли пустырь Серджио, который по размеру был не меньше, чем кукурузное поле в штате Айова. Вскоре мы вышли к морю. Оно дышало и с тяжким грохотом ложилось к изголовью. Туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда. Как огромный ритмично дышащий зверь с блестящей чешуёй, море хотело лизать подвижным языком наши ступни. Оно с нами играло. Играли и звёзды в широком пульсирующем небе. Они подмигивали нашей открытости бытию, нашей опасности, как бы говоря: «Ну-ну, посмотрим, насколько вас хватит». И в стороне на волнах покачивалась маленькая рыбацкая лодка, как в Галилейской истории.

Эта ночь была наш улов. Как улов галилейских рыбаков.

Мы зашли в воду, чтобы ощутить всё — вплоть до разницы температур и до дрожи собственного крошечного тела в гигантском коконе ночи.

Вдруг позади нас раздался крик. Мальчик, сын Алессандры, стоявший поодаль, всплеснул руками и навзничь упал в воду.

Сразу последовал другой крик, похожий на «караул». Это закричал Бальтазаро. В два прыжка он очутился там, где упал мальчик. И пока мы ещё бежали, он поднял мальчика из воды и понёс его на берег. Что-то древнее было в этом наглом и забавном человеке с белыми руками, покрытыми чёрной шерстью, прижимавшем к себе хрупкое сломленное тело мальчика.

Голова подростка запрокинулась назад, руки висели, безучастно покачиваясь при каждом движении.

— Что же это? — спросили мы.

— С ним звёздный удар, — повторял, тяжело дыша, Бальтазаро. — Звёздный удар.

— Да положите же его наконец, — почти крикнула Алессандра.

Бальтазаро осторожно опустил мальчика на камешки. Все мы встали перед ним на колени. Одна из сестёр принесла в ладошках воду и брызнула ему в лицо. А Алессандра проворковала вполголоса: «Очнись, маленький, очнись, пожалей нас!»

И мальчик, словно нехотя, пришёл в себя. Посмотрел на нас отсутствующими глазами и улыбнулся.

— Это звёздный удар, бывает, — снова сказал Бальтазаро и поправил волосы на лбу пострадавшего.

А слепая старуха, мать Серджио, слегка постучала своей палкой по колену мальчика, глядя в пространство. И он окончательно пришёл в себя, сел, посмотрел с улыбкой на сестёр.

— Мне хорошо, совсем хорошо, — проговорил он. — А когда мы снова пойдём?